Часть 10

После той ночи их дни наполняются особым светом. Праздничное настроение, тихие утренние часы и долгие вечерние разговоры — всё становится частью их общего праздника, где нет места спешке и внешним заботам. Они просыпаются поздно, укутавшись в тёплое одеяло, и долго не спешат вставать: смеются, перешёптываются, делятся детскими воспоминаниями о зимних праздниках. Драко варит кофе с корицей, а Гермиона готовит завтрак, каждый раз удивляя его новыми блюдами. Они гуляют по заснеженным улицам вместе с Баффи, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловаться под гирляндами или поймать на ладонь падающую снежинку. Посещают маленькие кафе, где пьют горячий шоколад с зефирками, и книжные лавки, где подолгу выбирают друг для друга интересные книги. Дни сливаются в одну мягкую, тёплую ленту. Они смотрят старые фильмы под пледом, читают вслух любимые главы из книг, готовят ужины, которые потом едят прямо на полу у камина. Но время неумолимо бежит вперёд. На календаре последние дни праздников. Однажды утром Драко получает сообщение, которое оба стараются не замечать, но оно висит в воздухе, как незваный гость. — Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес, — говорит он тихо, сидя на краю кровати и глядя в окно, где медленно падает снег. Гермиона замирает, потом подходит, садится рядом, берёт его руку. — Я знаю. Они не спорят, не пытаются оттянуть неизбежное: просто проводят последние часы вместе, впитывая каждую секунду. Гуляют по тем же местам, где были счастливы, заходят в любимое кафе, где бармен уже узнаёт их и улыбается, ставя на стойку две чашки с их любимым напитком. Вечером они снова у камина. На этот раз молчат дольше обычного. Драко берёт её за руку, переплетает пальцы. — Это ведь не конец, — говорит он, глядя ей в глаза. — Просто временное расставание. Я… Я ещё приеду. Она кивает, не пытаясь скрыть слёзы, но в её улыбке нет ни горечи, ни отчаяния, только тихая уверенность: — Я буду ждать. Он целует её медленно, бережно, словно пытается вложить в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами. Через пару часов они стоят у входной двери. Снег уже не идёт, небо ясное, почти обманчиво радостное. Драко берёт чемодан, ставит его на пол, потом обнимает её так крепко, будто пытается унести с собой частицу её тепла. — Я напишу, как доберусь. — Хорошо, — шепчет она, прижимаясь к его груди. Гермиона намеренно отказалась ехать с ним в аэропорт, чтобы избежать лишних переживаний и непрошеных слёз. Драко был не против. Он тоже не хотел бы рвать себе душу этими прощаниями. Он улыбается, целует её в последний раз, поднимает чемодан и шагает к такси. Машина трогается. Гермиона стоит на крыльце, пока такси не скрывается за поворотом. Затем медленно закрывает дверь, проходит в гостиную и садится у камина. На столике всё ещё две чашки кофе с корицей, и это навевает на неё грусть. Гермиона заставляет себя собраться. В конце концов это ведь действительно не расставание. Или всё же оно? Она не хочет себя обманывать и строить глупые иллюзии. Она изначально знала, что у них не может быть серьёзных отношений, поскольку у Гермионы состоялась жизнь здесь, а у Драко — в Лос-Анджелесе. Огонь в камине почти догорел, оставив лишь тусклое мерцание углей. Она думает о завтрашнем дне: Пэнси и Гарри возвращаются, и это значит ей пора собираться и ехать домой. В пустую квартиру, где не будет ни запаха корицы, ни его тёплых рук, ни тихого шёпота перед сном. От этой мысли внутри разрастается тупая, тягучая тоска. Не острая, а тяжёлая, как мокрый снег на ветвях. Гермиона глубоко вздыхает, проводит ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. «Всё в порядке, — говорит она себе. — Это просто пауза. Он вернётся. Нужно просто…» В этот момент раздаётся звонок в дверь. Баффи, дремавший у камина, вскидывает голову, тут же вскакивает и с радостным лаем несётся в прихожую. Гермиона замирает на секунду, уже чувствуя, как сердце бьётся чаще. Она встаёт и идёт следом за псом. «Он вернулся, — мелькает в голове. — Не смог уехать. Решил остаться…» Она улыбается широко, почти отчаянно, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не дожидаясь, пока собака успокоится, она распахивает дверь… И улыбка мгновенно сползает с её лица. На пороге не Драко. Перед ней стоит Уизли. Его лицо как всегда, открытое, чуть растерянное, с этой привычной улыбкой, которую она когда‑то находила тёплой, а теперь видит лишь тень того, что ей нужно. Он держит в руках скромный букет, как будто пришёл в гости, как будто между ними всё по‑прежнему. Как будто не было измены. — Привет, Гермиона, — говорит он, и голос звучит так буднично, что это кажется почти оскорбительным. — Я… Гермиона просто стоит, глядя на него, и чувствует, как внутри всё сжимается от странного сочетания разочарования и раздражения. Баффи, поняв, что это не тот, кого он ждал, опускает хвост и отходит в сторону. — Рон, — наконец произносит Гермиона, и её голос звучит ровнее, чем она ожидала. — Что ты здесь делаешь? Он слегка хмурится, будто не понимает, почему она не рада. — Я просто… хотел проведать тебя. Ты же одна, наверное, скучаешь… Гермиона закрывает глаза на секунду. Глубоко вдыхает. Нет, она не злится. Она в бешенстве! Сейчас его появление кажется ей болезненно неуместным. Как будто кто‑то взял и стёр последние часы её тихой, горькой, но такой важной печали. — Как ты вообще узнал, что я здесь? — спрашивает Гермиона, хмурясь. Взгляд её становится острым, в голосе звучит неприкрытое раздражение. Уизли неловко почёсывает затылок, отводит глаза, будто ищет нужные слова. — Эм… Гарри проболтался, — наконец выдавливает он, слегка пожимая плечами. — Я просто спросил, где ты можешь быть, а он… ну, сам знаешь, какой он. Не умеет держать язык за зубами. Гермиона фыркает и скрещивает руки на груди. Она ещё выскажет Поттеру за его болтливость… — Гермиона, я… — начинает Уизли, делая шаг вперёд, но она поднимает ладонь, останавливая его. — Нет, Рональд. Тебе лучше уйти. — Но почему? — его голос звучит почти обиженно, брови сходятся на переносице. — Гермиона, я понял, что совершил ошибку. С Лавандой… Всё кончено. Я хочу попробовать начать всё с начала… С тобой. Дай мне шанс. Она смотрит на него долго, внимательно, и в её глазах нет ни тени сомнения. — Шанс? — повторяет она тихо, почти с горечью. — Ты говоришь это так, будто всё можно просто взять и начать заново. Будто ничего не было. Будто я не застала вас двоих в постели… Он открывает рот, чтобы возразить, но она продолжает: — Я не хочу возвращаться к этому. Знаешь, я вдруг поняла, что была не счастлива с тобой. И даже хорошо, что ты изменил мне. — Что ты такое говоришь? Ты даже не хочешь попробовать? — говорит он, голос становится жёстче. — Просто вычёркиваешь меня, даже не дав шанс? — Уже поздно, Уизли, — отвечает она спокойно, но твёрдо. — Никакого шанса ты не заслуживаешь. Слова падают тяжело, словно камни, и в тишине их вес ощущается особенно остро. Она не повышает голоса, но в её интонации звучит непреклонность, которую невозможно не заметить. Уизли резко вскидывает голову. На его лице мелькает недоверие, потом вспышка раздражения. Он делает шаг вперёд, будто пытается нарушить её личное пространство, заставить отступить. — Ты серьёзно? — в его голосе звучит смесь обиды и злости. — Гермиона, я тащился за город попутками ради того, чтобы ты прогнала меня? Он говорит громко, почти выкрикивает, словно хочет, чтобы громкость компенсировала отсутствие аргументов. В его глазах плещется растерянность, непонимание, будто он до сих пор не может поверить, что его появление не вызвало у неё ни радости, ни хотя бы лёгкого замешательства. Гермиона не отступает. Её взгляд остаётся твёрдым. Она не оправдывается, не пытается смягчить удар. Просто смотрит на него, давая понять: это не вспышка гнева, не минутная слабость. Это окончательное решение. Он замирает, потом резко выдыхает, проводит рукой по волосам. — Ладно. Всё понятно. Ты всегда была… слишком принципиальной. В его тоне нескрываемая обида, почти упрёк. Он поворачивается, идёт к калитке, но вскоре останавливается и бросает через плечо: — Знаешь, может, ты и хочешь выглядеть независимой и гордой, но когда‑нибудь ты пожалеешь, что так легко отпустила человека, который действительно тебя любил. Гермиона молчит. Не отвечает, потому что не хочет вступать с ним в конфликт. Просто смотрит, как он уходит, попутно со злобой выкидывая букет в мусорный бак. Баффи подходит к ней, трётся о ногу, будто чувствуя её состояние. Гермиона опускает руку, гладит собаку по макушке и глубоко вздыхает. Тишина в доме становится ещё гуще. Но теперь она не давит. Она освобождает.

***

Гермиона возвращается в свою пустую квартиру, и это оказывается куда тяжелее, чем она предполагала. Теперь только тишина. Тишина, которую не заглушить даже включённым на фоне радио. Первые дни Гермиона заставляет себя не поддаваться тоске. Расставляет по местам вещи, прибирается, пытается вернуть привычный ритм. Но уже к концу первой недели становится ясно: вечера — это самое тяжёлое время. Она начинает задерживаться на работе. Не из‑за срочных дел, а просто чтобы не спешить домой. Сидит за столом, перепроверяет документы, отвечает на письма: делает всё, что угодно, лишь бы отодвинуть момент, когда придётся переступить порог пустой квартиры. Иногда она ловит себя на том, что машинально смотрит на пустой кухонный стол, будто там должен сидеть Драко, с книгой или чашкой чая, с этой его полуулыбкой, когда он слушает её рассказы о работе. Потом вздрагивает, осознаёт, что это лишь воспоминание, и внутри снова разрастается тупая, ноющая пустота. Драко пишет ей каждый день. Короткие сообщения: то шутливые, то серьёзные, то просто «как ты?». Почти каждый вечер звонит. Его голос в трубке звучит тепло, знакомо, но… …но с каждым днём она всё яснее чувствует: между ними растёт дистанция. Незримая, но ощутимая, как тонкий слой льда на поверхности воды. Он рассказывает о своей жизни в Лос‑Анджелесе, о делах, о людях, с которыми встречается. Она слушает, улыбается, отвечает, старается быть лёгкой, непринуждённой. Но в какой‑то момент понимает, что их разговоры становятся всё короче. Темы всё поверхностнее. Они больше не делятся тем, что действительно волнует. Не говорят о будущем. Не вспоминают прошлое. И где‑то в глубине души она понимает: их история закончилась. Там, в доме Гарри и Пэнси. В те рождественские дни, наполненные теплом, смехом и близостью. Тогда они были вместе. Теперь они лишь двое людей, которые когда‑то были близки...