Quiet After the Storm

Дом встретил Лив тишиной. Не уютной — той, что слишком большая для одного человека. Щёлкнул замок, дверь закрылась, и на секунду ей показалось, что воздух внутри даже не сдвинулся. Куртка полетела на спинку стула, рюкзак — на пол. Она прошла на кухню, машинально налила себе воды, сделала глоток и уставилась в окно. Нормально, — сказала она себе. Ты в порядке. Радио на подоконнике тихо бормотало что-то про погоду и дорожные пробки, которых в Хоукинсе толком и не было. Лив уже собиралась выключить его, когда в дверь позвонили. Она замерла. — …Что? Звонок повторился. Потом — стук. Потом голос: — ОЛИВИЯ, ЕСЛИ ТЫ ПРИТВОРЯЕШЬСЯ, ЧТО ТЕБЯ НЕТ ДОМА, Я РАЗОБЛАЧУ ТЕБЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКИ, — радостно прокричал Дастин. Лив закрыла глаза. — Господи, — пробормотала она и пошла открывать. Дверь распахнулась — и мир буквально ввалился внутрь. На пороге стояли:       •      Дастин — с пакетом чипсов размером с подушку,       •      Майк — с видеокассетой под мышкой,       •      Лукас — с таким видом, будто он заранее готов ко всему,       •      Макс — жующая жвачку и оценивающая интерьер,       •      Робин — уже что-то рассказывающая,       и Стив, который держал поднос с банками колы и выглядел так, будто это его дом. — Сюрприз! — объявил Дастин. — Нет, — сказала Лив. — Да, — сказал Стив и шагнул внутрь. — Мы решили, что тебе нельзя быть одной. — Кто «мы»? — Я, — Робин ткнула себя в грудь. — И коллективное бессознательное. Макс склонила голову. — У тебя милый дом. — Спасибо, — Лив моргнула. — А вы… разуваетесь? — Уже нет, — сказал Лукас, оглядывая завал из обуви. — Этот момент упущен. Через пять минут гостиная выглядела так, будто здесь что-то праздновали. Диван был занят наполовину, пол — полностью, столик — завален едой, кассета уже лежала у телевизора. — Итак, — сказал Майк. — У нас есть выбор. — Нет, — перебила Робин. — У нас есть решение. — Это один и тот же фильм? — уточнила Лив. — Да, — хором ответили все. Стив плюхнулся на край дивана. — Это не просто фильм. Это опыт. — Это ужастик? — насторожилась она. — Немного. — Это про монстров? — Теоретически. — Я не люблю — — Там есть романтическая линия, — быстро вставил Дастин. — …Продано. Когда фильм начался, стало шумно. Очень. Макс комментировала каждый нелепый момент. — Он сейчас умрёт. — Он всегда умирает, — отозвался Лукас. Робин шептала Стиву что-то на ухо, и он пытался не смеяться. — Если ты сейчас скажешь это вслух, я тебя выгоню. — Это дом Лив. — Я её любимый гость. — Это неправда, — сказала Лив, не отрываясь от экрана. — Видишь? — Робин победно улыбнулась. В какой-то момент Лив поймала себя на том, что ей хорошо. По-настоящему. Не потому что всё идеально, а потому что здесь и сейчас — живо. Шумно. Тепло. Когда в фильме случился особенно напряжённый момент, Дастин вскочил. — Я говорил! Я говорил, что это плохая идея идти туда! — Ты говорил это про всё, — сказал Майк. — И я всё равно был прав! Стив протянул Лив банку колы. — Ты как? Она посмотрела вокруг: на Макс, закинувшую ноги на стол, на Лукаса, объясняющего что-то Майку, на Робин, которая уже обсуждала с Дастином альтернативную концовку фильма. — Я… — Лив улыбнулась. — Я рада, что вы пришли. Стив кивнул. — Мы тоже. Фильм закончился ближе к ночи. Кто-то уснул, кто-то спорил, кто-то ел последние чипсы прямо из пакета. — Мы остаёмся? — спросил Дастин. — Нет, — сказала Лив. — А если очень тихо? — Тем более нет. Все засмеялись. Когда они наконец начали собираться, дом уже не казался пустым. Он будто запомнил этот вечер. На пороге Стив обернулся. — Если что… — он замялся. — Мы рядом. Поняла? Лив кивнула. — Поняла. Дверь закрылась. Тишина вернулась — но уже другая. Не давящая. Спокойная. Лив прислонилась к двери, выдохнула и подумала, что, возможно, Хоукинс — не самое плохое место на свете. По крайней мере, теперь. **** Телефон зазвонил тогда, когда Лив уже почти уснула. Не резко — противно. Глухо, настойчиво, как будто кто-то знал, что если дать ей ещё минуту, она может исчезнуть в этом хрупком, неглубоком сне. Она открыла глаза и сразу поняла: плохие новости никогда не звонят днём. Аппарат стоял на тумбочке, тяжёлый, бежевый, с длинным витым шнуром. Лив села на кровати, на секунду просто смотря на него, будто надеялась, что он передумает. Звонок повторился. — Алло… — голос получился хриплым, сонным и слишком тихим. Связь была плохая. Шипение. Треск. Задержка. — Лив? — Папа? Она выпрямилась сразу, будто её дёрнули за нитку. — Да, солнышко. Прости, что так поздно… — Всё нормально, — слишком быстро сказала она. — Ты в порядке? Пауза. Слишком длинная. — Я… задержусь, — наконец сказал он. — Немного дольше, чем планировал. — Насколько дольше? — Пока не знаю. Снова треск. Его голос будто уходил и возвращался. — Лив, послушай… Меня слегка задело. Ничего серьёзного. Правда. — Что значит «задело»? Она уже знала ответ, но всё равно спросила. — Пуля прошла по касательной. Царапина. Меня зашили, я в порядке. — Ты… — у неё перехватило дыхание. — Ты ранен. — Эй, — мягко сказал он. — Я жив. Слышу тебя. Всё под контролем. Под контролем. Она ненавидела это выражение. — Почему ты не сказал сразу? Почему не позвонил? — Потому что ты бы не спала. — Я и так не сплю. Устроилась на работу, хожу в школу и жду тебя…  Он тихо усмехнулся, и этот знакомый звук вдруг ударил сильнее любых слов. — Я скучаю, — сказала Лив, и это прозвучало слишком честно, слишком по-детски. — Я тоже, малышка. И вот тогда — всё. Слёзы просто пошли. Без разрешения. Без пафоса. Тихо, горячо, одна за другой. Она прижала трубку к уху, стараясь не всхлипывать слишком громко. — Пожалуйста… просто возвращайся. — Я постараюсь. Обещаю. Связь снова захрипела. — Лив? — Да? — Не плач, милая. Я горжусь тобой. Линия оборвалась. Она ещё секунд десять держала трубку у уха, будто могла удержать его голос. Потом медленно положила её на место. Комната снова стала слишком большой. Лив сползла на пол , подтянув колени к груди, и позволила себе заплакать по-настоящему. Не истерично. Не громко. Просто — от того, как сильно можно скучать по человеку и ничего с этим не делать. Через какое-то время она вытерла лицо ладонями, встала, надела куртку прямо поверх домашней футболки. Я не могу быть здесь одна, — поняла она внезапно и очень ясно. Мысль о Эдди возникла не как решение — как факт. Дорога до трейлерного парка казалась длиннее обычного. Ночь была прохладной, асфальт ещё хранил дневное тепло, и Лив шла быстро, будто боялась передумать. Свет в его трейлере горел. Она остановилась у двери, подняла руку… и замерла. А если это глупо? А если я ему помешаю? А если… Дверь открылась раньше, чем она успела постучать. — Лив? Эдди стоял на пороге в старой футболке, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто перед ним только что материализовалась галлюцинация. — Ты… — он моргнул. — Ты в порядке? Она открыла рот — и снова не смогла сразу говорить. — Можно… — голос дрогнул. — Можно я просто побуду здесь? Он ничего не спросил. Просто шагнул в сторону, открывая дверь шире. — Конечно. Заходи. Когда дверь закрылась за её спиной, Лив вдруг почувствовала, как напряжение медленно отпускает. — Что случилось? — осторожно спросил он. Она посмотрела на него — и снова расплакалась. Тихо. Упрямо. Эдди застыл на секунду, потом неловко, очень аккуратно притянул её к себе. — Эй… всё хорошо. Ты здесь. Я с тобой. Она уткнулась ему в грудь, сжав его футболку пальцами. — Мне просто… — выдохнула она. — Мне просто очень плохо. — Тогда оставайся, — сказал он тихо. — Сколько нужно. Он был в шоке, да. От того, что она здесь. От того, как сильно ему хотелось быть для неё опорой. И от того, что в этот момент она выбрала именно его. **** Эдди как раз думал о том, что тишина — это обман. Радио играло вполголоса, что-то старое и тянущее, из тех песен, которые не требуют внимания, но цепляются за тебя, когда ты смотришь в потолок. Он лежал на диване, закинув ноги на спинку, и прокручивал день — без цели, просто по привычке. Слишком много мыслей. Слишком мало сна. Он думал о Лив. Не специально. Просто… она всплывала сама. Как строчка, которую ты не хотел вспоминать, но она упрямо звучит в голове. Не лезь, — сказал он себе. Не привязывайся. Не будь тем самым идиотом. В этот момент раздался стук. Не громкий. Не уверенный. Как будто человек за дверью не был уверен, имеет ли право быть здесь. Эдди сел сразу. — Кто… — начал он и замолчал, потому что понял ещё до того, как открыл дверь. Она стояла на пороге. Лив. В куртке поверх домашней одежды, с покрасневшими глазами, слишком тихая для человека, который обычно держится с огоньком. Мир на секунду качнулся. — Лив? — выдохнул он. — Ты… ты в порядке? Она посмотрела на него так, будто этот вопрос был слишком большим. — Можно… — пауза. — Можно я просто побуду здесь? В голове пронеслось сразу всё: Что случилось? Кто тебя обидел? Почему ты здесь? Почему именно я? Но вслух он сказал только: — Конечно. И это было самым простым и самым честным словом, которое он мог выбрать. Когда дверь закрылась, он вдруг остро понял: он не готов. Ни к её слезам. Ни к тому, как сильно ему важно, что она сейчас здесь. — Что произошло? — спросил он осторожно, будто боялся спугнуть её. Она попыталась ответить. Не получилось. Слёзы пошли тихо — без драмы, без показухи. Просто сломалось что-то внутри. Эдди замер. На долю секунды. Он не был хорош в этом. Он не знал, что говорить. Он всегда был тем, кто шутит, кто уходит вперёд, кто не остаётся в моменте. Но сейчас — остался. Он шагнул ближе и неловко обнял её, сначала неуверенно, будто спрашивая разрешения, а потом крепче, когда она сама уткнулась ему в грудь. Её руки сжали его футболку. И это было… опасно. Не потому что неправильно. А потому что правильно слишком быстро. — Эй, — сказал он тихо, чувствуя, как дрожит её дыхание. — Ты здесь. Всё нормально. Я с тобой. Она выдохнула ему в грудь: — Мне просто очень плохо. Эдди сглотнул. Очень плохо — это не то, что проходит от шутки. Это то, что требует тишины. — Тогда оставайся, — сказал он, не думая. — Сколько нужно. Он почувствовал, как она немного расслабилась, как напряжение в её плечах стало меньше. И его накрыло. Не страхом. Ответственностью. Он вдруг понял, что в этот момент он — не парень с репутацией, не шумный Мансон, не тот, кого учителя терпят. Он — место, куда пришли, когда больше некуда. Чёрт. Он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. — Хочешь чаю? Или… просто посидеть? — Просто… — она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Просто будь. Эдди кивнул. — Я умею. Они сели рядом, плечо к плечу. Не вплотную — но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Он не спрашивал. Она не объясняла. И в этой тишине Эдди понял ещё одну вещь, от которой стало одновременно страшно и… хорошо: если бы она сейчас ушла — ему бы уже было больно. Он посмотрел на неё украдкой: на то, как она смотрит в пол, как дышит, как медленно собирает себя обратно. Ты влип, Мансон, — подумал он. И на этот раз — по-настоящему. И почему-то — впервые — эта мысль его не испугала. Тишина в трейлере была особенной. Не пустой — а мягкой. Такой, в которой не хочется ничего заполнять. Эдди сидел, упершись локтями в колени, пальцы сцеплены, будто держат что-то хрупкое. Он не смотрел на неё в упор — дал пространство. Но и не отстранился. Балансировал. Интуитивно, как всегда делал с музыкой: чувствуя момент, а не правила. — Хочешь рассказать? — спросил он негромко. Без давления. Без «ты должна». Лив молчала ещё несколько секунд, словно проверяла, не рассыплется ли всё, если она начнёт говорить. — Папа позвонил, — наконец сказала она. — Связь была ужасная. Слова обрывались. Пауза. — Сказал, что задержится. Что его задело. Не сильно. Что всё под контролем. Её голос дрогнул на последнем. Эдди кивнул. Не перебивал. — Я знаю, что он жив, — продолжила она. — Я знаю, что он сильный. Я знаю всё это… — она сжала пальцы на коленях. — Но я так устала быть сильной одна. Вот тут что-то внутри него щёлкнуло. Он не сказал «ты не одна». Он не сказал «всё будет хорошо». Он просто пересел ближе. Так, что их плечи соприкоснулись. — Тогда сегодня не будь, — сказал он тихо. — Сегодня можешь не держаться. Лив вдохнула — резко, прерывисто. И выдохнула. Она оперлась на его плечо. Сначала осторожно. Потом — всем весом. И в этот момент Эдди понял: это не романтика. Это глубже. Он сидел неподвижно, боясь разрушить хрупкое равновесие. Его рука лежала рядом, не касаясь — как вопрос, на который не торопятся отвечать. Через минуту она сама накрыла его ладонь своей. Просто так. Без слов. И для него это было громче любого признания. — Ты не обязан… — начала она, но он покачал головой. — Я не обязан, — согласился он. — Я хочу. Она тихо усмехнулась, не поднимая головы. — Ты странный. — Это мой бренд. Она рассмеялась — коротко, почти удивлённо. И в этом смехе не было боли. Только облегчение. Они сидели так долго. Радио давно замолчало. Ночь медленно двигалась к утру, и звёзды за окном стали бледнее. И где-то между этими минутами Лив вдруг осознала: у неё не сжимается грудь. мысли не бегут. сердце не колотится в панике. Она просто… есть. Она чуть отстранилась, посмотрела на него. Он смотрел в потолок, но почувствовал взгляд и повернул голову. — Знаешь, — сказала она тихо, — я пришла сюда, потому что не знала, куда ещё идти. Он напрягся — едва заметно. — И? — осторожно. Она смотрела прямо. Честно. Без защит. — Я рада, что пришла именно к тебе. Ему понадобилось усилие, чтобы ответить спокойно. — Я тоже. Пауза. — Эдди? — М? — Ты… — она подбирала слова. — Ты очень безопасный. Он моргнул. — Это звучит как комплимент, которого я никогда раньше не получал. — Тогда привыкай. Он усмехнулся, но внутри всё перевернулось. Безопасный. Не смешной. Не дерзкий. Не странный. Безопасный. И он понял — это не роль. Это выбор. И если он его примет, пути назад уже не будет. — Лив, — сказал он мягко. — Ты можешь приходить. Когда угодно. Не только когда плохо. Она кивнула. Медленно. — Я знаю. И это было правдой. Она снова устроилась рядом, подтянув ноги, почти свернувшись клубком. Он накинул на неё плед — не демонстративно, будто делал это тысячу раз. — Хэй, пойдем, ляжешь на кровать, ты уже засыпаешь.. Комната у Эдди была маленькой, но живой. Не «бардак», а именно следы жизни: стопки кассет, разбросанные медиаторы, плакаты, пришпиленные кое-как, будто им было всё равно, ровно они висят или нет. Кровать узкая, одеяло скомкано, подоконник заставлен всякой ерундой — от пустых стаканов до странных фигурок, происхождение которых лучше не уточнять. Эдди остановился в дверях. — Вот… — он махнул рукой. — Мои роскошные апартаменты. Пять звёзд, если закрыть глаза и сильно захотеть. Лив шагнула внутрь, огляделась. И впервые за ночь её плечи перестали быть напряжёнными. — Мне нравится, — сказала она искренне. — Тут… ты. Он хмыкнул. — Обычно это используют против меня в суде. Она тихо рассмеялась и вдруг замерла. На стене у зеркала висела угловатая, агрессивная, будто созданная не для аккордов, а для вызова. Тело тёмно-красное, почти бордовое, с чёрным мраморным узором, как застывшая кровь под лаком. Острые «крылья» корпуса выглядели так, словно если заденешь — порежешься. Гриф длинный, чёрный, холодный на вид, головка — хищная, наклонённая вперёд, как будто гитара всегда готова броситься первой. Это была не та гитара, которую берут «попробовать». Это была гитара, к которой просят разрешения. Лив остановилась сразу, как только увидела её. — Вау… — выдохнула она, почти неслышно. Эдди, стоявший за её спиной, напрягся. — Осторожно, — автоматически сказал он. — Она… не дружелюбная. Лив обернулась, приподняв бровь. — Как ты? Он усмехнулся. — Я — её компромиссная версия. Она подошла ближе. Не трогая. Просто смотря. — Можно?.. — спросила она и добавила тише: — Если нет — я пойму. Вот за это он и завис. За то, как она спрашивала. — Можно, — сказал Эдди после паузы. — Только… она тяжёлая. И у неё характер хуже моего. — Тогда мы поладим, — спокойно ответила Лив. Она взяла гитару уверенно, но бережно. Ремень лёг на плечо, корпус — на бедро. Пальцы скользнули по струнам — звук вышел глухой, глубокий, насыщенный. Эдди сел на пол, даже не заметив, как это произошло. Она не играла громко. Не пыталась «быть рок-звездой». Она играла для себя. И для него. Каждый звук отдавался в груди странным теплом. Не адреналином, не привычным «чёрт, это круто», а чем-то тихим и опасным — тем, что остаётся. Когда она закончила, в комнате стало слишком тихо. — Ты… — он выдохнул. — Ты только что сыграла на моей гитаре так, будто она тебя ждала. Лив поставила её обратно, аккуратно, почти почтительно. — Спасибо, что доверил. Эдди прочистил горло, будто этим можно было привести в порядок не только голос, но и мысли. — Эм… — он почесал затылок. — Ложись. Я… принесу тебе одеяло. Или два. Или три. У меня, знаешь ли, богатый выбор текстиля, — он махнул в сторону шкафа. — Элита трейлерного мира. Лив уже сидела на краю кровати. Не неловко. Не как гость. Как человек, который наконец выдохнул. Она подняла на него взгляд. — А ты где будешь спать? Вопрос был задан просто. Без подтекста. Без нажима. И именно поэтому он ударил сильнее всего. — Я? — Эдди усмехнулся слишком быстро. — О, да мне нормально где угодно. Пол — мой давний друг. Диван — мой бывший. Ковёр — сложные отношения, но мы справимся. — Эдди. Вот это имя. Когда она говорила его вот так — спокойно, тихо — он чувствовал, как внутри что-то перестраивается. — Я не хочу быть одна, — сказала она честно. Не жалуясь. Просто как факт. — Не мог бы ты, поспать тут, со мной?  Он замер. Я хочу. Чёрт возьми, я хочу. Но вслух он сказал другое: — Я не хочу… — пауза. — Чтобы ты подумала что-то не то. Лив нахмурилась. — Я думаю только одно. Что мне спокойно, когда ты рядом. Она чуть сдвинулась, освобождая место. — Пожалуйста. Вот тут он проиграл окончательно. — Ты знаешь, что это нечестно? — пробормотал он. — Я вообще сегодня не в лучшей моральной форме, — пожала плечами Лив. Он вздохнул, сдаваясь, и пошёл к шкафу. — Ладно. Только… я возьму себе одеяло. Чтобы… ну. Всё было цивилизованно. Он дёрнул дверцу шкафа. Мир на секунду замер. А потом Олли решил вступить в сцену. Плюшевый осьминог рухнул ему прямо на грудь, одно щупальце зацепилось за шею, второе — за руку, третье угрожающе свисло с полки, будто добивая. — ТВОЮ— Эдди пошатнулся, вцепился в дверцу, уставился на осьминога с выражением абсолютного предательства. — Ты… ты что тут делал?! Лив сначала моргнула. А потом рассмеялась. Смех вырвался внезапно, звонко, так, что она согнулась пополам, прижимая ладонь ко рту. — Эдди… — сквозь смех, — он… он реально напал на тебя! — ОН ЖИЛ В ШКАФУ, — возмутился Эдди. — Это не нормально! Это нарушение личных границ! Олли безмолвно свисал у него с рук, абсолютно довольный жизнью. — Он просто ждал своего часа, — выдохнула Лив. — Мстил за то, что ты хотел оставить его одного. Эдди посмотрел на осьминога. Потом на Лив. Потом снова на осьминога. — Знаешь что, — мрачно сказал он. — Отлично. Он развернулся, швырнул Олли на кровать, прямо между подушек. — Лежи. Теперь ты часть этого. Хотел близости — получай. Осьминог распластался на простыне, занимая катастрофически много места. Эдди снял кофту, неловко забрался на кровать с другой стороны и замер. — Я… э-э… если что — я не храплю. Это слухи. Пропаганда. Лив подвинулась ближе. Слишком легко. Слишком естественно. Она обняла Олли с одной стороны. Эдди — с другой. Плюшевый осьминог оказался зажат между ними, как официальный посредник. — Ну вот, — сонно сказала Лив. — Он теперь нас охраняет. — От чего? — От плохих снов. Эдди фыркнул. — Тогда он должен получать зарплату. Тишина снова опустилась в комнату. Но уже другая. Тёплая. Лив переплела свои пальцы с Эдди обнимая осьминога. — Спасибо, что остался. Он не стал шутить. Просто тихо ответил: — Всегда. Он чувствовал её дыхание. Чувствовал, как она расслабляется. Как доверяет. И где-то между щупальцем Олли и её рукой, сжавшей его руку Эдди понял: Иногда, чтобы стать чьим-то безопасным местом, не нужно быть сильным. Нужно просто не уйти. Они уснули так — он, она, и огромный плюшевый осьминог, который, кажется, наконец был доволен. Уэйн вернулся под утро — как всегда. Запах дешёвого кофе, усталость в плечах и привычка не шуметь, даже когда дом его. Он снял куртку, повесил ключи, бросил взгляд на часы. Рано. Но Эдди в школу всё равно надо поднимать — если не поднять, он либо проспит, либо решит, что мир подождёт. Уэйн уже прошёл половину коридора, когда что-то остановило его. Тишина была… другой. Он приоткрыл дверь спальни племянника ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь — и замер. Эдди спал. Не «отрубился», не «вырубился после ночи», а спал. Глубоко. Спокойно. Одной рукой он прижимал к себе огромного плюшевого осьминога — того самого, которого Уэйн уже видел пару дней назад и мысленно занёс в список «вещей, о которых я не буду спрашивать». А второй рукой… Он держал ладонь девушки. Она лежала рядом, повернувшись к нему лицом, почти уткнувшись лбом в его плечо. Волосы рассыпались по подушке, дыхание ровное, тихое. Она тоже держала осьминога — будто тот был якорем между ними. И они держались за руки. Не во сне «случайно». А так, как держатся те, кто боится отпустить. Уэйн не улыбнулся. Он вообще редко улыбался по-настоящему. Но что-то внутри него щёлкнуло — тихо, без слов. — Ну надо же… — пробормотал он себе под нос и аккуратно прикрыл дверь. На кухне он налил себе кофе, сел за стол и долго смотрел в одну точку. Эдди никогда не приводил девушек домой. Не потому что не мог — потому что не позволял себе. Уэйн это знал. И сейчас понимал: если уж позволил — значит, дело серьёзное. Прошло минут двадцать, прежде чем скрипнула дверь. Лив появилась в коридоре осторожно, будто боялась потревожить сам дом. На ней была чужая футболка, слишком большая, с растянутым воротом — и она держала её так, будто это был временный щит. Уэйн поднял взгляд. — Доброе утро, — сказал он спокойно. Лив вздрогнула. На секунду — чистый испуг. Потом она взяла себя в руки, выпрямилась и кивнула. — Доброе утро, сэр… — она запнулась. — То есть… мистер Мансон. — Уэйн, — поправил он без нажима. — Просто Уэйн. Она снова кивнула. — Лив. Оливия. Спасибо, что… — она запнулась, подбирая слова. — Что разрешили мне остаться. Уэйн фыркнул. — Я не из тех, кто выгоняет людей на рассвете. Особенно если они делают моему племяннику лучше. Она смутилась. Опустила взгляд. — Я не хотела создавать неудобства. — Ты их не создала, — ответил он честно. — Если честно, ты создала спокойствие. А для Эдди — спокойствие, это что то из ряда вон выходящее. Она ничего не ответила. Только чуть сжала пальцы, будто слова попали точно туда, куда нужно. — Он ещё спит, — тихо сказала она. — Я заметил, — кивнул Уэйн. — И это не редкость. Между ними повисла пауза. Не неловкая — осторожная. — Я пойду, — сказала Лив. — Не хочу, чтобы он проснулся и… — …и начал паниковать? — закончил за неё Уэйн. — Да, — призналась она с лёгкой улыбкой. Уэйн встал, открыл шкаф, достал чистую кружку и поставил перед ней. — Кофе? Она поколебалась. — Можно. Пока он наливал, Лив вдруг сказала: — Я не сделаю ему больно. Он посмотрел на неё внимательно. — Я знаю. — Откуда? — Потому что ты сказала это не для меня, — ответил он. — А для себя.  Она кивнула. Это было правда. Когда Лив уходила, Уэйн проводил её взглядом до двери. Она остановилась, оглянулась. — Он хороший, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил Уэйн. — Просто мир об этом не всегда догадывается. Дверь закрылась. Через пару из спальни донёсся шум — Эдди проснулся. Вышел на кухню, потирая глаза, с отпечатком осьминожьего щупальца на щеке. — Она ушла? — спросил он сразу. — Ушла, — кивнул Уэйн. Эдди сел за стол, молча. Плечи были напряжены — как у человека, который боится услышать приговор. Уэйн сел напротив. — Эдди. — Угу. — Ты ничего не испортил. Эдди поднял глаза. — Правда? — Правда, — сказал Уэйн. — Но если собираешься что-то строить… будь готов остаться и ждать  Эдди сглотнул. — Я… я не очень умею. — Научишься, — пожал плечами Уэйн. — Ради правильных людей — учатся даже такие, как мы. Эдди кивнул. Медленно. Серьёзно. И впервые за долгое время мысль о «остаться» не пугала. Она весила много — но это была хорошая тяжесть. **** Эдди начал избегать её с того самого утра. Осознанно. Методично. Почти профессионально — если вообще можно быть профессионалом в избегании девушки, которая ещё вчера спала, обнимая плюшевого осьминога в твоей кровати. Он видел её. Конечно видел. В коридоре — когда она смеялась с Дастином. У шкафчиков — когда поправляла ремешок рюкзака, сосредоточенно прикусив губу. На лестнице — когда она обернулась, будто почувствовала взгляд. И каждый раз он отворачивался. Не потому что не хотел смотреть. А потому что слишком хотел. Ей и так хватает, — повторял он себе. Новенькая. Одна. Отец где-то чёрт знает где. Последнее, что ей нужно — чтобы шептались, что она тусуется с фриком Манcоном. Фрик. Слово липкое, как жвачка под партой. Пристаёт намертво. Эдди шёл по коридору, плечи чуть напряжены, взгляд в пол — как будто снова вернулся на несколько лет назад, туда, где проще быть невидимым. Но Лив это заметила. Она вообще замечала слишком многое. ⸻ К обеду у неё уже дергался глаз. Он не сел рядом. Не махнул рукой. Не поздоровался. Не пошутил. Даже не посмотрел. — Он что, заболел? — спросил Дастин, ковыряя пюре. — Нет, — сухо сказала Лив. — Он что-то придумал. И занимается ерундой — О, — протянула Макс. — Это хуже. Лив поднялась из-за стола так резко, что стул скрипнул на весь зал. — Я сейчас вернусь. — Лив, — начал Майк.  — Я не буду его бить, — бросила она через плечо. — Пока. Столовая гудела. Подносы. Смех. Шёпот. И — он. Эдди сидел за дальним столом с адским клубом. Спина прямая, плечи напряжены, шутит — но слишком громко, будто старается доказать, что всё нормально. Она подошла прямо к нему. — Эдди. Он вздрогнул. Чуть заметно. Но она увидела. — Эй, — сказал он, не поднимая взгляда. — Привет. — Не «привет», — спокойно сказала Лив. — Что происходит? Тишина между ними была осязаемой. Несколько голов повернулись. Кто-то перестал жевать. — Ничего, — ответил он. — Всё окей. Она наклонилась ближе. — Ты меня игнорируешь. — Я… — он выдохнул. — Я просто думаю, что так будет проще. — Кому? — уточнила она. Он наконец посмотрел на неё. — Тебе. И сказал тише, чтобы слышала только она: — Не хочу, чтобы из-за меня тебе было сложнее. Они и так… — он кивнул куда-то в сторону. — Ты видишь. Лив моргнула. А потом — рассмеялась. Громко. Искренне. Так, что несколько человек обернулись окончательно. — Ты серьёзно? — сказала она сквозь смех. — Господи, Эдди… Она шагнула ближе. Слишком близко, чтобы это можно было проигнорировать. — Ты решил, что будешь меня спасать? — продолжила она. — Тайно. Мученически. Как герой трагедии? — Лив… — начал он. — Нет, — перебила она и схватила его за грудки джинсовой жилетки. В столовой стало тихо. — Смотри на меня, — сказала она. Он смотрел. — Я не хрупкая, — продолжила она спокойно. — И мне плевать, кто и что скажет. И прежде чем он успел что-то ответить — она поцеловала его. Не коротко. Не осторожно. А так, чтобы всё было ясно. Поцелуй, от которого у Эдди внутри всё отключилось. От которого мир сузился до её рук, её губ, её уверенности. Когда она отстранилась, в столовой можно было услышать, как кто-то уронил вилку. — Вот, — сказала Лив, глядя ему прямо в глаза. — Теперь можешь снова думать. Она развернулась и ушла, оставив после себя шок, тишину и Эдди Манcона, который сидел, оглушённый, с лёгкой улыбкой и абсолютным пониманием: Назад дороги нет