A Place That Feels Like Staying

— Я умираю от голода, — сообщил Эдди с видом человека, пережившего войну, три компании в подземелья и один слишком активный день. — Если я не поем в ближайшие десять минут, это будет преступление против человечества. Оливия хмыкнула. — Драматично. — Я артист, — пожал он плечами. — Мы так живём. Она повела его вниз по улице, болтая о чём-то совершенно неважном — о вывеске, которая всегда косо мигает, о магазине, где продавец пугающе серьёзно относится к жвачке. Эдди слушал вполуха. Не потому что неинтересно — наоборот. Просто всё внимание уходило на неё. На то, как она говорит. Как смеётся. Как время от времени оборачивается, чтобы убедиться, что он рядом. Паб оказался простым. Никаких претензий, никакой показухи. Небольшая вывеска: “Corner Pub”. Деревянная дверь. Тепло внутри. Шум голосов, запах жареной еды и старого дерева. Стакан с молочным коктейлем был слишком высоким, чтобы выглядеть серьёзно. Пластиковый, прозрачный, с куполообразной крышкой и красной трубочкой, торчащей вверх, как флаг капитуляции. Внутри — густая, почти неприлично белая ванильная масса, на стенках — запотевшие капли, медленно стекающие вниз. Он стоял между ними на столе, рядом с банкой колы, которую Эдди взял для себя.  — Я просто хочу зафиксировать этот момент, — сказал он, откинувшись на спинку деревянного стула — Ты хочешь сказать, что это — еда? Лив, сидевшая напротив, аккуратно вытерла пальцы салфеткой, потому что только что макнула картошку фри в кетчуп с таким видом, будто это был осознанный философский выбор. — Это не просто еда, — сказала она с серьёзным лицом, указывая кончиком картошки в кетчупе на него — Это опыт. — Опыт, — повторил Эдди медленно. — Белая жижа и жареная картошка. — Во-первых, — она подняла палец, — молочный коктейль. — Во-вторых, — второй палец, — картошка фри. — В-третьих, — она наклонилась вперёд, — ты ещё не пробовал. — И не планирую, — фыркнул он. — У меня репутация. — Какая? — прищурилась Лив. — Человека, который боится сахара? — Человека, у которого есть вкусовые стандарты. Она посмотрела на него пару секунд, потом взяла одну картофелину, обмакнула в коктейль — медленно, демонстративно — и откусила. Эдди замер. — Ты только что… — Даааа, — от удовольствия протянула она, жуя. — И это великолепно. — Это против природы. — Природа придумала утконоса, Эдди. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это нечестно. — Попробуй. — Нет. — Трусишка. — Неа, не сработает. — Трусишка-Эдди… Он вздохнул, посмотрел на стакан так, будто тот лично бросил ему вызов, и потянулся за картошкой. — Если я умру — это на твоей совести. — Я готова нести это бремя. Он макнул картофелину. Неловко. Почти стыдливо. Потом быстро отправил в рот. Пауза. Лив внимательно наблюдала. — Ну? — … Он медленно прожевал. Потом ещё. — Чёрт. — Ага. — Это… — М-м? — Это незаконно вкусно. Она расплылась в победной улыбке. — Добро пожаловать в нормальную жизнь. — Не привыкай, — пробормотал он, тут же взяв ещё одну. — Это разовая акция. — Конечно, — кивнула она. — Как и всё хорошее. **** Они шли медленно. Специально. Как будто если ускориться — вечер закончится быстрее, а этого никто из них не хотел. — Я всё ещё не могу поверить, — сказал Эдди, пнув камешек. — Что картошка с молочным коктейлем — это не кулинарное преступление. — Это потому что ты вырос в условиях гастрономического давления, — серьёзно ответила она. — Меня кормили нормально! — Тебя кормили предвзято. Она рассмеялась, и он поймал себя на том, что подстраивает шаг под её шаг. Само получилось — просто как будто так правильнее. — Знаешь, — продолжила она, — если бы мир был честным и не люди не боялись бы  быть непонятыми, это блюдо подавали бы во всех ресторанах. — И началась бы анархия. — Свобода, — парировала она. — Вкусная свобода. Он посмотрел на неё. Долго. Слишком долго. Она почувствовала это и повернулась. — Что? — Ничего, — быстро сказал он. Потом честнее: — Ты смешная. — Ого. Спасибо. — Это комплимент. — Звучало как диагноз. — Иногда это одно и то же. Они снова рассмеялись. И в этот момент — между смехом и тишиной — он сделал это. Просто протянул руку и взял её за ладонь. Не резко. Не демонстративно. Так, будто это было самым естественным продолжением разговора. Она на секунду замерла. Совсем чуть-чуть. Потом переплела пальцы с его. — Ну вот, — сказала она, делая вид, что всё нормально. — Теперь мы официально перешли на новый уровень. — Я стараюсь не торопиться. — Уже поздно. Он сжал её ладонь чуть крепче. Большим пальцем провёл по тыльной стороне — почти невзначай. И снова посмотрел на неё. Так, как смотрят, когда уже не прячут ничего. Когда мир может подождать, а вот этот человек — нет. Смотрел на россыпь мелких веснушек, на блики колечка в нижней губе, на длинные ресницы.  Она поймала этот взгляд… и тут же отвела глаза. — Хватит, — пробормотала она. — Чего? — Так смотреть на меня.  — Как? — Как будто я… — она замялась, — как будто я тебе  нравлюсь. Он усмехнулся. Мягко. Без обычной бравады. — Так оно и есть.  Тем более, после всего, через что мы прошли.. Она почувствовала, как щёки предательски нагрелись. — Тупица. — Но тебе же нравлюсь. — Иногда я об этом жалею. — Врёшь. Она посмотрела на него снова. На этот раз дольше. — Если только чуть-чуть. Они дошли до её дома. Свет в окнах соседних домов. Тихая улица. Всё слишком спокойно — и от этого ещё более волнующе. Он не отпустил её руку. И она — тоже. Она остановилась у крыльца, всё ещё не отпуская его руку. Ключи уже были в другой, но она будто забыла про них. — Ну… — сказала она, глядя не на дверь, а куда-то ему в грудь. — Ты можешь… Он поднял бровь. — Могу что? Она глубоко вдохнула, собралась — и всё равно вышло не совсем ровно: — Зайти. Если хочешь. Тишина повисла на секунду. Тёплая. Неловкая. — Это приглашение? — уточнил он, криво усмехнувшись. — Это я делаю вид, что не нервничаю, — честно ответила она. — Не порть момент. Он тихо хмыкнул. — Даже в мыслях не было. Она наконец повернулась к двери, вставила ключ, открыла — и только тогда посмотрела на него: — Правда… если не хочешь — — Хочу, — перебил он сразу. Без шутки. Она улыбнулась. Маленько. По-настоящему. И потянула его за руку внутрь. ***** Дом встретил их тишиной, которая не давила. Не неловкой — домашней. Такой, где слышно, как часы где-то в глубине считают секунды, и как пол слегка поскрипывает под шагами. Эдди остановился почти сразу, как только переступил порог. Он не делал этого нарочно — просто взгляд сам начал цепляться за всё подряд. За вешалку с куртками, где одна была явно больше и тяжелее остальных. За стопку кассет на полке — не выставленных красиво, а собранных наспех, как если бы музыку здесь любили, а не демонстрировали. За плед, брошенный на диван, будто его только что сняли с плеч. Лив закрыла за ними дверь и обернулась. Эдди всё ещё стоял на месте, оглядываясь так, словно попал в чужую реальность. — Ты можешь проходить, — сказала она мягко. Он сделал шаг… и тут же замер. — Эдди. Он обернулся. Лив смотрела не на него. Точнее — на его кеды. — Обувь, — сказала она спокойно. Он моргнул. Потом посмотрел на свои ноги. Потом снова на неё. — …Серьёзно? — Абсолютно, — кивнула она. — У нас так принято. На секунду в нём будто включился весь его внутренний протест: он, Эдди Мансон, выросший между гаражами, подвалами и фургонами, вдруг оказался перед правилом, которое выбивало из-под ног почву. Он вздохнул. Громко. С выражением человека, совершающего великое жертвоприношение. — Это дискриминация уличной культуры, — пробормотал он, наклоняясь. Лив усмехнулась, скрестив руки на груди. — Это защита ковра. Он возился со шнурками дольше, чем нужно.  — просто тянул момент. Снимал обувь не спеша, будто этим действием признавал: да, он здесь. Да, он зашёл дальше, чем планировал. Когда кеды оказались у двери, он выпрямился и развёл руки. — Всё. Я безоружен. И бос. Лив рассмеялась — тихо, тепло — и прошла мимо него вглубь дома. — Тогда проходи. Эдди последовал за ней. И только потом, уже шагая по дому в носках, он поймал себя на странной мысли: он не чувствовал себя чужим. Кухня у Лив была небольшой, но живой. Кружки разные, будто их собирали годами, на холодильнике магниты, стол слегка поцарапанный, как у всех столов, за которыми не просто едят, а разговаривают. Лив щёлкнула выключателем, свет мягко разлился по комнате. — Проходи, — сказала она и тут же добавила, оглянувшись через плечо:  — Итак, — начала она деловым тоном, — у нас есть газировка. Пауза. — Чай. Ещё пауза. — Кофе, но он… — она заглянула в банку, — кончился.. — Я люблю жить опасно, — отозвался Эдди. — Но давай без госпитализации в этот вечер. — Тогда газировка, — решила она и вытащила бутылку. — Ты из тех, кто пьёт прямо из горлышка, или тебе нужна иллюзия цивилизованности? — Я из тех, кто делает вид, что ему всё равно, но втайне радуется стакану, — признался он. — Поняла, — кивнула Лив и достала два стакана. — Скрытый аристократ. Он прислонился к столешнице, наблюдая за ней. За тем, как она двигается — спокойно, уверенно, по домашнему. Это почему-то цепляло сильнее всего. — У тебя уютно, — сказал он вдруг, без шутки. — Это потому что тут никто не орёт и не включает метал в три часа ночи, — парировала она. — Пока что. — Пока что, — согласился он с улыбкой. Они сели за стол. Газировка зашипела, пузырьки поднялись, как будто даже напиток был рад паузе. Несколько секунд они просто пили. Без неловкости. С редким, почти ленивым спокойствием. — Можно спросить? — Лив повернула к нему голову. — Если это не про мои оценки по алгебре — спрашивай. — Подземелья и драконы, — сказала она. — Это… правда так серьёзно? Или вы просто собираетесь, чтобы поспорить и поесть? Он оживился. Не резко — скорее, как человек, которого позвали туда, где ему хорошо. — Это… — он задумался, подбирая слова, — способ сбежать, но честно. Ты сидишь за столом, кидаешь кубики, а в голове — целый мир. Где ты можешь быть кем угодно. И где правила… — он усмехнулся, — иногда справедливее, чем в жизни. Лив слушала внимательно. Не перебивала. Не улыбалась снисходительно. — А ты кем играешь? — спросила она. — Мастер. Мастер подземелий — ответил он. — Тем, кто следит, чтобы мир не развалился. И иногда специально его ломает. — Контролируемый хаос, — заметила она. — Точно. — кивнул Эдди. — А ты бы кем была? Она задумалась, крутя стакан. — Кем-то, у кого высокий интеллект, плохая репутация, — сказала она. — И кто всем доказывает, что его недооценили. Эдди рассмеялся — коротко, тепло. — Лаэраль Сильверхэнд, но без трона. — Ты обязательно должен мне о ней рассказать! — улыбнулась Лив. На секунду между ними повисло что-то тихое. Не напряжение. Не ожидание. А ощущение, что разговор — это не мост, а дом. — Знаешь, — сказал он, — если захочешь… Он замялся, но не отступил. — Ты могла бы как-нибудь посмотреть. Возможно поиграть. — Я подумаю, — ответила она. — Но предупреждаю: я задаю много вопросов. — Идеально, — сказал Эдди. — Мы как раз живём за счёт вопросов. И кухня снова наполнилась обычными звуками — стекло о стол, тихий смех, шипение газировки. Эдди поднялся, чтобы поставить в раковину пустой стакан, и только тогда заметил  обилие фотографий на холодильнике. Они держались на разноцветных магнитах — ни один не сочетался с другим, будто их покупали по принципу «понравилось — взяли». Он не стал трогать. Просто наклонился ближе. — Это… твой папа? — спросил он осторожно. Лив замерла у стола. Не резко — просто перестала двигаться. Потом подошла, встала рядом, посмотрела туда же, куда смотрел он. — Да, — сказала она. — Это он. На фото мужчина в форме, улыбается не в камеру, а чуть в сторону, будто кто-то позвал. На другом — та же форма, но он сидит на асфальте, а у него на плечах маленькая Лив, смешная, с огромной каской, которая явно ей велика. Эдди улыбнулся. — Он выглядит… надёжным, — сказал он, подбирая слово. — Он такой и есть. — ответила Лив. И голос у неё стал мягче. Тише. — Самый надёжный человек на свете. Она потянулась и сняла один магнит, взяла фотографию в руки. — Когда я была маленькой, я думала, что он супергерой. Не образно — буквально. Мне казалось, что форма даёт ему силы. Что если кто-то попадает в беду, он просто появляется там и всё становится хорошо. Она усмехнулась, но без иронии. — Иногда, из за долгих командировок,ему не с кем было оставить меня..— она запнулась, поправила себя. — И он брал меня с собой на военные базы. Эдди повернулся к ней полностью. — Серьёзно? — Ага. Я бегала там с блокнотом, — она рассмеялась, — делала вид, что записываю что-то важное.  Или игрушечным пистолетом, который один из сослуживцев отца принес мне в подарок. Солдаты меня обожали.  Они даже купили форму, и вешали на нее значки как медали.  —  Она криво усмехнулась и взяла в руки еще одну фотографию. Маленькая Оливия, сидит на стуле, а рядом с ней трое мужчин в форме и в руках у нее гитара. — Они и научили меня играть на гитаре. — Конечно, — сказал Эдди. — Маленький, талантливый командир. — Они в шутку отдавали мне честь, — продолжила Лив. — А я… — она поставила руки в бока, выпрямилась, делала максимально серьёзное лицо. Такое же, как у папы на фото. — Стояла вот так. И кивала. Как он. Эдди тихо рассмеялся, но тут же замолчал — не хотел перебивать момент. — Я повторяла всё за ним, — сказала она. — Его походку. Его выражение лица, когда он думает. Даже интонации. Мне казалось, если я буду достаточно похожей… — она пожала плечами, — тоже смогу стать героем, и он будет мной гордиться. Она вернула фотографию на холодильник, но ладонь задержалась на магните чуть дольше, чем нужно. — Он учил меня быть смелой, — добавила она. — Не громкой. Не показной. А той, которая не отступает, даже когда страшно. Всегда учил заступаться за слабых. Эдди сглотнул. — Он и сейчас тобой гордится, я уверен — сказал он просто. Лив посмотрела на него. Взгляд был тёплый, но в нём плескалось что-то уязвимое, почти детское. — Я знаю, — тихо ответила она. — Я всю жизнь стараюсь быть такой, чтобы он говорил: «Вот. Это моя девочка». Эдди ничего не сказал. Он просто стоял рядом. Близко, но не вторгаясь. И в этот момент было ясно без слов: Лив — папина дочка. С характером. С прямой спиной. С руками в боках и серьёзным лицом, когда надо быть сильной. И с сердцем, которое всё ещё помнит, кто научил её не бояться. Эдди ещё несколько секунд смотрел на фотографии, потом опёрся бедром о столешницу и выдохнул, будто решаясь. — Знаешь… — начал он и криво усмехнулся. — У меня всё было не так героично. Лив повернулась к нему, но не перебила. Просто слушала. — У меня не было формы. Или баз. Или солдат, которые отдавали честь, — он чуть качнул головой. — Был Уэйн. И трейлер. И ощущение, что мир — это что-то вроде… лотереи без правил. Он говорил спокойно, без жалоб. Почти легко. Но между словами чувствовалось — что это давно лежит внутри. — Уэйн старался, правда. Он делал всё, что мог. Но знаешь, — Эдди пожал плечами, — когда ты ребёнок, ты не всегда понимаешь «он старается». Ты просто видишь, что другие живут иначе. Он усмехнулся. — Я рано понял, что если хочешь внимания — будь громким. Если хочешь, чтобы тебя заметили — будь странным. Если хочешь, чтобы тебя не трогали — смейся первым. Лив чуть нахмурилась. Он посмотрел на неё — внимательно, без привычной бравады. — У меня не было супергероя, на которого я мог бы равняться. Так что я… — он развёл руками, — собрал себя из обрывков. Из музыки. Из историй. Из всяких монстров и подземелий, где хотя бы понятно, кто плохой, а кто хороший. Кто знает, что бы  со мной было, если бы не Уэйн. Он чуть замолчал, потом добавил тише: — Наверное, поэтому я так серьёзно отношусь к D&D. Там каждый может быть кем угодно. Даже если в реальности тебе всё время говорят, что ты — ошибка. Лив шагнула ближе. Совсем немного. — Ты не ошибка, — сказала она сразу. Без паузы. Эдди хмыкнул. — Я знаю. Сейчас знаю. Но это пришло не сразу. Он посмотрел на фотографии на холодильнике снова — потом на неё. — Знаешь, что самое забавное? — сказал он. — Ты росла рядом с героем… а я впервые почувствовал себя нужным не только дяде, но и кому-то еще, когда начал водить партии для этих сопляков. — Дастина и Майка? — улыбнулась Лив. — Особенно Дастина, — фыркнул Эдди. — Этот парень смотрит на меня так, будто я реально могу победить демона из другого измерения. Он вздохнул, но улыбка стала мягче. — А сейчас, — добавил он, уже почти шёпотом, — я рядом с тобой и думаю, что… может, мне и не нужно быть героем. Может, мне просто нужно было встретить кого-то, кто смотрит на меня так, будто я уже достаточно хороший. Он замолчал. На кухне стало тихо. Даже холодильник, казалось, притих — из солидарности. Лив смотрела на него долго. Потом протянула руку и легко коснулась его пальцев. — Ты знаешь, — сказала она, — если бы ты был в моем детстве… я бы точно командовала и тобой тоже. Он рассмеялся — тихо, искренне