Глава 7

Осень легла на Хогвартс почти незаметно. Сначала просто стало холоднее в коридорах, камень начал дышать сыростью, в Большой зал потянуло дымом от каминов. Где-то в лесу пожелтели кроны, и совы приносили письма, пахнущие мокрой листвой. А потом в привычный запах замка добавилось что-то ещё. Эннит почувствовала это в один из первых вечеров октября, возвращаясь с урока по защите от тёмных искусств. Коридор был пуст, только факелы потрескивали, в окнах — темнота. Она остановилась, не сразу понимая, что именно её насторожило. Нос уловил тонкую, сухую ноту: холодная чешуя, сырые каменные норы, подземелье, в котором никогда не бывает тепла. Запах был не возле неё, не за спиной, не впереди. Он был… в стене. Волчица под кожей тихо подняла голову, шерсть воображаемо встала дыбом. Не паника — охотничья настороженность: в нашем лесу появился новый хищник. Эннит провела ладонью по шершавому камню, вслушиваясь. Ничего. Ни шороха, ни движения. Только запах, который через пару мгновений растворился, как будто его никогда и не было. Показалось. Но волчица внутри с этим не согласилась. В те же дни с Джинни тоже стало «что-то не так». Сначала это были мелочи. Девочка, обычно болтающая с одноклассниками, вдруг стала часто молчать за столом. Сидела, уставившись в тарелку, с тенью под глазами. Пахла усталостью, тревогой и… чернилами. Не теми, обычными школьными, а чем-то более густым, старым, словно этот запах впитался в кожу, а не просто остался от заляпанных пальцев. Иногда Эннит ловила её в коридоре — сжимает под мышкой тетрадь, плечи подняты, шаги быстрые. Запах страха и… чужой магии, тонко, как плёнка на воде. — Она переживает из-за Хогвартса, — отмахнулся Рон, когда Эннит осторожно обмолвилась о том, что Джинни какая-то «слишком напряжённая». — Первый год, всё новое, да и Перси с правилами достал. Фред только пожал плечами: — Ну, если бы у меня был такой старший брат, я бы тоже невротиком стал. — Он тебе тоже старший брат, между прочим, — устало тянула Эннит. — Что, серьезно? — отшучивался он. Только волчица внутри продолжала тревожно поскрипывать когтями. Пир на Хэллоуин шёл по расписанию: тыквенный сок, тыквенные пироги, тыквы, свисающие с потолка, — Дамблдор явно считал, что в этом празднике нельзя переборщить с декоративной однообразностью. Эннит сидела рядом с близнецами, лениво ковыряла пирог. Гул голосов, смех, вспышки шуток — всё как всегда. Джинни — тише обычного, поджимала пальцы на коленях, запах чернил и тревоги от неё был сильнее. И в какой-то момент — опять. Сухой, ледяной запах. Хладнокровная чешуя. Подземная сырая пустота. Он прошёл где-то под полом, будто гигантская тень проплыла по невидимому тоннелю. Волчица внутри рванулась. Эннит рефлекторно приподнялась, словно пытаясь увидеть то, что чуяла кожей. Сердце на мгновение ухнуло вниз. — Ты чего? — наклонился Джордж. — Опять? Она промолчала. Ну зачем праздник портить. А когда они возвращались в гостиную после пира, веселье неожиданно закончилось у всех. — НАПАДЕНИЕ! — визг Филча пронзил коридор, как нож. — НАПАДЕНИЕ! Дальше всё было быстро и как будто немного чужое. Толпа в коридоре. Тянущиеся шеи. Чьи-то всхлипы. И — миссис Норрис, висящая на фонаре, как высушенная тряпка. Глаза — стеклянные. Тело — не мёртвое, но не живое. Запах — замороженный, как будто жизнь в ней просто остановилась. На стене — размазанные буквы: Тайная комната вновь открыта. Наследник Слизерина вернулся. Слизеринцы перешёптывались; у кого-то блестели глаза от злорадства, у кого-то — от настоящего страха. Филч рыдал, обвиняя Гарри. Гарри пах шоком и чувством виноватости, хотя пока ещё не понимал, в чём именно его обвиняют. Эннит стояла чуть в стороне и слушала запахи. Они говорили больше, чем слова. То, что напало, не было человеком. Не было призраком. Хищник. Рептилия. Холод. Магия. И двигалось оно — там же, где раньше: по пустотам в каменных кишках замка. — Пахнет змеёй, — вырвалось у неё вслух. Гермиона, стоящая рядом, вздрогнула. — Что? — Хладнокровным, — объяснила Эннит. — Что-то… большое. Старое. В стенах. Гермиона смотрела так, будто кто-то подкинул ей важную, но пока непонятную деталь. — В стенах? — уточнила она. — Внутри, — кивнула Эннит. И, спохватившись, добавила: — Это у меня просто особенность такая. Остро запахи чувствую. Но, наверное, показалось. Гермиона нахмурилась, но промолчала. После этого замок стал другим. Шёпот в коридорах загустел, как туман. Кто-то демонстративно отворачивался от слизеринцев, кто-то — наоборот, косился на маглорождённых. Слово «грязнокровка» стало звучать чаще и ядовитее. Запах страха стоял в коридорах постоянным фоном — особенно возле туалетов и тёмных закоулков. Эннит не боялась так, как остальные — её волчица реагировала иначе: не ужасом, а напряжением мышц. Если придёт, буду драться. Но вместе с этим в ней жил другой страх — человеческий: за своих. За Джинни, которая ходила как в тумане. За Гарри, к которому всё чаще липли чужие подозрения. За близнецов, которые умудрялись шутить на фоне всего этого. Вторая жертва — Колин Криви — только прибавила весу словам на стене. После квиддича Поттер оказался в больничном крыле: бладжер сломал ему руку, и мадам Помфри занялась костями. К нему то и дело пытались прошмыгнуть “на минутку” — посмотреть на шрам, на героя, на живого Поттера. Колина нашли ночью — как раз по дороге туда. В коридоре перед больничным крылом снова пахло петрификацией: жизнь застыла, не успев умереть. Запах хладнокровного хищника — где-то глубже, в стенах. В больничном крыле Колин лежал на кровати, застывший с фотоаппаратом в руках. Запах его страха был свежим — он до последнего не успел понять, что происходит. Гарри лежал неподалёку и вонял чужой виной — той, которую на тебя навешивают со всех сторон, пока ты ещё сам не решил, виноват ли. — Снова Поттер был рядом, — шёпотом бросил кто-то. — Наследник, — пробурчал другой. Эннит сжала зубы, чтобы не рыкнуть вслух. Внутри у неё хищно скреблась мысль: если бы вы чувствовали запахи, вы бы поняли, насколько он не причём. Про Джинни становилось всё тревожнее. Она бледнела, худела, под глазами темнели круги. Иногда пропадала невесть где, а потом возвращалась, пахнущая влажным камнем и чернилами. Однажды Эннит застала её в пустом коридоре. Джинни сидела на подоконнике, сжавшись, вцепившись пальцами в какой-то тёмный, потерявший краску блокнот. — Ты как? — осторожно спросила Эннит. Джинни вздрогнула, так, будто её поймали на преступлении, и поспешно спрятала блокнот в сумку. — Нормально, — слишком быстро ответила она. — Просто устала. Уроков много. Запах говорил другое: паника, замешанная на стыде и чём-то липком. Но слова… слова ведь никто не проверит носом. Эннит хотелось вытащить у неё эту тетрадь, понюхать, понять. Но Джинни была ребёнком. И чужие вещи — чужая территория. Она только кивнула: — Если что — ищи нас, меня и Фреда с Джорджем. Мы… — она поискала слово, — кусаемся в нужную сторону. Это почти заставило Джинни улыбнуться. Почти. Иногда казалось, что весь этот кошмар можно выдержать только потому, что в замке были Фред и Джордж. Они устраивали «учебные тревоги», когда по общему залу вдруг раздавался вой сирены (работа чар), а по лестнице мчался зачарованный скелет с зелёными огоньками в глазницах. МакГонагал лишала Гриффиндор очков, но даже у неё иногда дрогали уголки губ. Однажды утром весь Гриффиндор проснулся с нарисованными по щекам зелёными полосами и маленькими змейками, сползающими к подбородку. — Боевой раскрас, — торжественно объявил Джордж, пока народ визжал у зеркал. — Если монстр решит, что мы свои, может, отстанет. — С твоим художественным вкусом он скорее придёт тебя убить за оскорбление змей, — заметила Эннит, но сама тоже смеялась. Смех, розыгрыши, шум — всё это было не про «весело». Это было про то, чтобы страх не успел сесть на грудь окончательно. К Рождеству Хогвартс заметно опустел. Некоторых детей забрали домой «до выяснения», другие сами просили родителей увезти их. В коридорах стало тише, запахи разреженнее. Опасность никуда не делась — холодный след хищника всё так же время от времени скользил по стенам, — но людей, которые её чувствовали, стало меньше. Гриффиндор тоже поредел, но Уизли остались. Гарри остался. Эннит осталась — ей было некуда ехать, да и бросить замок в такой момент казалось предательством. В один из вечеров Фред с Джорджем пододвинулись к ней на диване в гостиной с одинаково виноватыми, но заговорщическими выражениями. — Нам нужно временно покинуть территорию учебного заведения, — серьёзно сказал Фред. — В благородных, надо заметить, целях, — добавил Джордж. — И ты идёшь с нами. — Это звучит как минимум незаконно, — заметила Эннит. — Всё хорошее в этой жизни либо незаконно, либо снимает баллы у Гриффиндора, — философски заметил Фред. — Пошли. Секретный ход, который близнецы обнаружили ещё год назад, начинался за замызганным гобеленом на одном из заброшенных коридоров. Камень там пах плесенью и старой магией. Эннит провела пальцами по шву, и волчица внутри довольно шевельнула ушами: отличный туннель, надёжный. — Мы его миллион раз проверяли, — уверил Джордж. — Если он и рухнет, то только на нас. — Удобно, — фыркнула она, но всё равно полезла следом. Хогсмид зимой был особенно красив. Кровли домов под снегом, жёлтые квадраты окон, запахи дыма, корицы, сладостей, жареного чего-то. Людей было меньше, чем обычно, но те, кто были, явно решили выжать из Рождества максимум — громкие голоса, смех, шапки с помпонами. Они посидели в «Трёх мётлах», выпили по кружке сливочного пива — теплая, сладкая, безопасная штука. Мадам Розметта, конечно, даже не стала обсуждать ничего крепче. — Её нельзя подкупить, — скорбно констатировал Фред, когда они вышли на улицу. — Это трагедия. Огневиски решился проще: возле “Кабаньей головы” они пересеклись с парой старшекурсников, которые тоже выбрались тайком и тоже устали дышать замком. Те уже успели разжиться бутылкой — и согласились “поделиться” в обмен на обещания будущих образцов из магазина приколов Уизли. — Инвестиции в наше гениальное будущее, — объяснил Джордж. — Через пару лет вы будете рассказывать, что знали нас, когда мы ещё были относительно законопослушными. Так Эннит оказалась сидящей на заснеженном склоне за деревней, с бутылкой огневиски в руках, между двумя рыжими идиотами, которых любила сильнее, чем могла себе позволить. Запах напитка был резким, пряным, с огнём и хвоей. — Если я после этого превращусь и кого-нибудь укушу, — предупредила она, — я вас обоих сдам МакГонагал. — Тогда надо укусить Пивза, это будет благородный поступок, — предложил Фред. — Дай сюда. Пили по очереди, из горлышка. Огневиски сначала был как лёд, потом горло вспыхивало пожаром, а потом по груди расползалось тепло, такое непривычное после холода последних месяцев. — Это отвратительно, — выдохнул Джордж, оторвавшись. — Дай ещё. В какой-то момент мир стал мягче. Снег — менее холодным, звёзды — ближе, разговоры — проще. Они сидели, привалившись к снежному откосу. Деревня светилась внизу, как игрушечная. Воздух был чистым, морозным, и от каждого выдоха поднимались облачка пара. — Странное это Рождество, — сказал Джордж, уставившись в небо. — Обычно наша главная проблема — как спрятать от мамы новые фейерверки. А тут — монстр в стенах. — Зато фейерверки будут эффектнее, если он нас не съест, — отозвался Фред. Эннит молчала. Огневиски приятно грел, но мысли от этого не стали проще. В голове всё равно торчали Джинни с её чернильными пальцами, Гарри — с запахом несправедливой вины, холодное хладнокровное «что-то» в стенах. — Ты боишься? — вдруг спросил Фред, не глядя на неё. Она задумалась. Волчица внутри — нет. Человек — да. — За себя — не очень, — честно сказала. — За вас — да. За малышей. За Джинни. — Вот и мы боимся, — признался Джордж. — Но если всё время бояться, жить некогда. Они помолчали ещё. Снег, звёзды, огневиски, который застрял где-то между желудком и горлом. — Слушай, — вдруг сказал Фред, так же не глядя, — ты… когда-нибудь вообще целовалась? — Нет, — ответила она после паузы. Лгать не было смысла. — А вы? — Я — нет, — сказал Джордж. — Фред, конечно, утверждает, что все девчонки от него без ума, но… — Сейчас ты у меня получишь бутылкой по голове, — буркнул Фред. Помолчал. Потом выдал: — Просто интересно, как оно… должно быть. — Слюни, неловкость, столкнувшиеся носы, — философски заметил Джордж. — Ничего романтичного. — Это у тебя, — парировал Фред. — У нормальных людей, возможно, как-то иначе. Эннит слушала их и чувствовала где-то внутри странную пустоту. Не ту, страшную, а… незаполненную. Она умела обращаться, умела чувствовать чужие запахи, умела выживать. А вот про «как вообще целоваться» знала не больше них. — Можем экспериментально проверить, — сказал Фред уже совсем спокойным тоном, как будто предлагал проверить новое заклинание. — Не то чтобы я хотел разрушить тебе жизнь, но… ты не идиотка, я не идиот, мы друг другу доверяем. И потом будем до конца дней друг друга подкалывать. Эннит фыркнула: — Это худшее признание в истории признаний. — Так я и не признаюсь, — отмахнулся он. — Я провожу научный эксперимент. Огневиски делал мир мягче. И в этой мягкости идея перестала казаться страшной — только немного странной. Она знала Фреда до последней веснушки. Знала, как он пахнет, как смеётся, как злится. В нём не было ничего, что могло бы её напугать. — Ладно, — сказала она. — Только если потом ты не будешь рассказывать, что это было ужасно. — Я уже уверен, что будет ужасно, — честно признался он. — Но ради науки… Они одновременно наклонились — и, разумеется, врезались лбами друг в друга. — Ай, мать твою, — выдохнул Фред, хватаясь за голову. — Вот тебе и страсть. — Ты слишком близко подполз, — проворчала она, тоже потирая лоб. — Дистанцию держать надо. Со второй попытки получилось. Поцелуй вышел… никакой. Тёплый, мягкий, чуть солоноватый от снега и огневиски, неловкий, слишком прямой. Никаких искр, никаких обмороков, никакого «сердце ухнуло в пятки». Просто — чужие губы, слишком знакомый человек. От этого было странно. И немного смешно. Они отпрянули одновременно. — Мерлин, — сказала Эннит. — Это… — Как будто я Джинни поцеловал, — поморщился Фред. — Фу. Никогда больше. Джордж заржал так, что чуть не уронил бутылку. — Отлично, — выдохнул он. — Официально подтверждено: вы родственники по идиотизму. Эннит тоже рассмеялась — сначала коротко, а потом дольше. Смех шёл не из горла, а откуда-то глубже, где сидели страх и усталость. Никакой романтики между ними не было и быть не могло. И это, как ни странно, было огромным облегчением. Обратно в Хогвартс они возвращались по туннелю, спотыкаясь, шепча «тише, а то нас услышат стены». Огневиски отозвался лёгкой тяжестью в голове, но не настолько, чтобы забыть дорогу. Замок встретил их всё тем же запахом: камень, восковые свечи, чужой страх. И — тонкая нота хладнокровного хищника, где-то в глубине труб. Эннит, забираясь под одеяло, подумала, что мир по-прежнему опасен, непонятен и полон тёмных мест. Но у неё есть те, с кем можно воровать у жизни тепло — нелепо, неправильно, с синяками на лбу и отвратительным вкусом огневиски.