Глава 8

После Рождества Хогвартс стал ещё тише. Снег лёг плотнее, лес темнел вдалеке, как чёрная шерсть. В коридорах пахло тем же камнем, воском, страхом — но теперь к этому добавился ещё один, почти неуловимый слой: ожидание. Как будто сам замок знал, что самое страшное ещё впереди. Эннит влилась в учебные будни с ощущением, что за эти пару недель стала старше. Они с близнецами не вспоминали вслух про тот идиотский поцелуй. Но иногда, когда Фред слишком громко строил из себя героя, достаточно было ей поднять бровь — и он сразу вспоминал снег, огневиски и «как будто Джинни поцеловал», и тут же притихал. Баланс был восстановлен. Самое неприятное было то, что запах того существа никуда не делся. Иногда ночью она просыпалась от ощущения, что «оно» ползёт где-то рядом — не по полу, не по потолку, а внутри стен. Сухая чешуя по камню, ледяной след в воздухе. Волчица под кожей вставала, готовая рвануться, но разум удерживал: ты не знаешь, куда. Третье нападение случилось днём. Они как раз возвращались из библиотеки — Эннит, Фред и Джордж, обвешанные учебниками. Эннит держала под мышкой толстый том по защите от тёмных искусств — ей нужно было сдавать СОВ, приходилось учиться втрое больше. Запах ударил первым. Замороженная жизнь, та же холодная, будто стеклянная магия. И — хладнокровное в стенах, резко, близко, как хлестнувший по лицу ветер. — Что? — тихо спросил Джордж. Ответить она не успела — впереди закричали. Они бросились на звук. В коридоре возле перекрёстка уже столпились ученики, кто-то плакал. На полу лежал Джастин Финч-Флетчли, широко раскинув руки, как кукла. Над ним — почти-прозрачный сэр Николас, застыл в воздухе, как серая, наполовину сгоревшая газета: его тоже зацепило. Оба пахли этой странной, замороженной жизнью. Гарри стоял в стороне, бледный, с выражением человека, который на секунду оказался не в том месте и не в то время. В воздухе вокруг него уже висели шёпоты: — Это опять он… — Я точно слышал, как он разговаривал на змеином… — Наследник… Эннит сжала зубы так сильно, что хрустнуло в висках. От Гарри не пахло нападением. Только шоком и обидой, ещё не осознанной до конца. Дальнейшие эксперименты с оборотничеством начались почти случайно. Волчица внутри всегда жила отдельно — чёткая граница: человек и зверь. Но после того, как Эннит научилась временами «вытягивать» глаза, уши, когти, она с близнецами всё чаще придумывала новые безумные идеи. — А если ты попробуешь говорить волчьим горлом? — предложил как-то Джордж, когда они втроём выбрались в лес за пределами тропы Хагрида. Снег уже подтаял, пахло сырой землёй и хвойной подстилкой. — Это как вообще? — скептически переспросила она. — У волка другой набор звуков. Он не говорит. — Но ты же не обычный волк, — возразил Фред. — Ты — ты. Попробуй немного изменить горло, но не всё тело. Как с глазами и ушами. Это звучало как плохая идея. Что, впрочем, ещё никогда их не останавливало. Они нашли небольшую поляну, где их не должны были увидеть из окон. Эннит стянула мантию, швырнула на поваленное дерево. — Если кто-то из вас начнёт смеяться слишком громко, я укушу, — предупредила она. — Тебе придётся сначала выговорить «я вас предупреждала», — невинно заметил Джордж. Превращение было привычным: ломка костей, натягивающаяся кожа, как будто тебя выворачивают, а потом собирают заново. Волчица поднималась, занимала место, вытесняя человеческий уголок сознания назад, но оставляя его живым. Мир сразу стал другим: запахи ярче, звуки чище, цвета чуть тусклее, но линии предметов — чётче. Она встряхнула шерсть, почувствовала под лапами ещё холодную, но уже мягкую землю. — Ну здравствуй, красотка, — протянул Фред, поворачиваясь. На само превращение близнецы естественно не смотрели — Ладно, говори. Волчица фыркнула. Итак — горло. Это было непривычно. Она попыталась «потащить» обратно человеческую гортань, оставаясь в волчьей форме. Сначала всё получилось комом: где-то внутри что-то болезненно дёрнулось, воздух стал проходить иначе, дыхание сбилось. — Тихо-тихо, — сказала себе мысленно. — Маленький шаг. Она сосредоточилась на шее. Представила человеческие связки. Попробовала совместить две системы — волчью и человеческую. Вышло… странно. — Фф… — из горла вырвался низкий, хриплый звук, как будто кто-то провёл когтём по ржавому железу. Фред с Джорджем переглянулись. Эннит ещё раз набрала воздуха. — Ф… р… — получилось ещё хуже. Голос звучал, как смесь старого скрипучего шкафа и простуженного упыря. Близнецы сначала мужественно держались. Потом Джордж согнулся пополам, вцепившись руками в живот, и разразился истерическим хохотом. — Мерлин… — выдавил он сквозь смех. — Это… это самый сексуальный голос, который я слышал! Фред захрипел, пытаясь не свалиться в снег. Эннит, если бы могла закатить глаза, закатила бы так, что видно было бы из замка. Она попыталась ещё раз: — Дж… о… — слово «Джордж» застряло где-то между гортанью и языком и вылезло наружу как «Дж-о-о-о-рх», с сипом и протяжным рычанием. Теперь уже оба валялись в снегу, перебивая друг друга: — Прекрати… я сейчас задохнусь… — Скажи ещё что-нибудь! Скажи «Северус Снэээйп»! Волчица оскалилась — на этот раз по-настоящему. Но в глубине этого оскала дрогнула улыбка. Да, было ужасно, но было и смешно. И главное — получалось хоть что-то. Человеческий голос вернулся только после обратного превращения — обычный, хрипловатый после морозного воздуха, но свой. — Ну? — спросила она, поднимая с дерева мантию. — Насколько это было ужасно по десятибалльной шкале? — Семнадцать, — искренне сказал Фред. — Но если ты научишься говорить нормально — это будет жутко не честно по отношению ко всем остальным оборотням. — И ко всем преподавателям, — добавил Джордж. — Представляешь: ты такая волк, заходишь к Снэйпу и говоришь человеческим голосом «у вас отвратительная причёска». — И он меня убьёт, оборотничество не спасёт — мрачно заключила Эннит. — Нет, не буду. Мне ещё жить. Но внутри всё равно тёпло кольнуло: я могу изменяться не только «туда», но и «обратно». Время стянулось в тугое, нервное «до весны». Зелья, домашка, тренировки, шёпот про Наследника, новые шорохи в стенах. Иногда по ночам Эннит просыпалась от того же сухого, холодного запаха: чешуя по камню, пустые, промёрзшие кишки замка. Монстр не ушёл. Просто ждал. Квиддич тем временем шёл по своему графику, как будто никакой Тайной комнаты не существовало. Фред с Джорджем были одержимы кубком, Вуд сходил с ума от тренировок, Гарри пах измотанной решимостью: как будто если он поймает снитч, всё остальное тоже как-то наладится. В тот день всё сорвалось. Сначала было обычное утро перед матчем: суета, крики, Вуд, носившийся по гостиной с тактикой, как с боевым знаменем. Эннит спустилась позавтракать, поймала запах жареного хлеба, пота, предматчевого адреналина. Волчица под кожей настороженно притихла: стая готовится к охоте. В какой-то момент она заметила троих у выхода из Большого зала: Гарри, Рона и Гермиону. Они стояли чуть в стороне, будто мир вокруг их не касался. Гарри что-то быстро сказал — она не разобрала слов, но услышала тон: «я снова слышал». У Гермионы глаза расширились, будто пазл в голове наконец сложился. — Конечно… — выдохнула она. — Как же я раньше… И, не дожидаясь ничего, развернулась и почти бегом рванула в сторону библиотеки. Запах книг и решимости потянулся за ней, как шлейф. Эннит машинально шагнула было следом — волчица внутри насторожилась: вот это сейчас было важно. Но Фред уже тянул её за рукав: — Мак-Фэген, ты серьёзно хочешь пропустить матч, где мы разорвём Хаффлпафф в клочья? Пошли. Она ещё раз посмотрела туда, где скрылась за поворотом Гермиона. Запах «догадалась» висел в воздухе осязаемо. И всё равно пошла с близнецами. Стадион гудел, как улей. Запах мокрой древесины, кожи, мокрой травы под снегом, смешанный с общей взвинчённостью, всегда действовал на неё странно: волчица хотела бежать, человек — сидеть и смотреть. — Сегодня наш день, — уверенно сказал Фред, натягивая перчатки. Эннит забралась повыше на трибуну, чтобы видеть всё и сразу. Снег под ногами похрустывал, люди тянули шарфы, смеялись, кричали. Почти вся школа была здесь. Замок на горизонте казался пустым, как выдохшийся. Вдруг стадион завыл свистком. И почти сразу по полю шагнула одинокая фигура — профессор МакГонагал, строгая, прямая, как острие. Она шла быстро, и весь этот радостный предматчевый гул начал осыпаться, как штукатурка. — Матч отменяется, — её голос, усиленный магией, разрезал воздух. — Все немедленно в замок. Мистер Поттер, мистер Уизли, пройдите со мной. Запах радости в толпе мгновенно сменился резким, кислым страхом и разочарованием. У Эннит в ушах звенело не от слов МакГонагал — от того, как внутри сжалось ужасное предчувствие. Гермиона была в замке. Она и близнецы шли к замку в общем потоке, но Эннит, не выдержав, свернула к ближайшему коридору, потом к следующему, нюхая воздух, как гончая. Живые запахи — пот, мокрые мантии, раздражение — постепенно рассеялись, и осталась голая суть: холод, камень, магия, застигшая жизнь. У больничного крыла толпились учителя. МакГонагал, Стебль, даже Флитвик — все сгрудились у двери. Внутрь не пускали никого. Эннит остановилась чуть поодаль, прячась в тени. Волчица внутри затаила дыхание. Дверь приоткрылась. На секунду в щель ударил запах — и этого было достаточно. Гермиона. Тот же замороженный запах. После этого Хогвартс совсем поехал. Матчи отменили. Коридоры опустели ещё больше, уроки превратились в отмеренные по линейке куски времени от спальни до класса и обратно. Учителя водили всех группами. Студентам запретили выходить без сопровождения. Гарри с Роном держались странно: пахли плохо спавшими, зажатыми вины и решимости. Они шептались в углу гостиной, стянувшись над какими-то заметками. Эннит пару раз ловила отдельные слова: «Риддл», «Хагрид», «пятьдесят лет назад», «пауки». — Они что-то замышляют, — мрачно констатировал Джордж, плюхаясь на диван рядом с ней. — Они всегда что-то замышляют, — отмахнулся Фред, но в запахе у него тоже была тревога. — Вопрос — насколько в этот раз оно смертельно. Эннит какое-то время просто наблюдала. Гарри, пах не просто любопытством — одержимостью. Рон — страхом и упрямой, тупой готовностью идти до конца, потому что «по-другому нельзя». Один раз Эннит попробовала с ними поговорить. Оба лишь отмахивались, притворялись, что ничего не знают, ничего не планируют, просто беспокоятся за Гермиону, за Хогвартс. Она чувствовала ложь, но предъявить ничего не могла. Не говорить же им “Я – оборотень и по запаху чувствую вы лжете”. СОВ нависали над головой, как отдельный кошмар: стопки конспектов росли, МакГонагалл устраивала дополнительные занятия, Флитвик раздавал тренировочные заклинания, а Снэйп сухо добавлял после каждого урока: — Те, кто планируют не провалить экзамен по зельеварению, могут оставаться после занятий для дополнительных отработок. Эннит, конечно, оставалась. В подземельях было холодно, пахло зельями, камнем и его раздражением. Но когда она варила очередной сложный состав, Снэйп иногда задерживал взгляд чуть дольше, чем обычно, и пару раз даже сказал: — Прилично. Не отвратительно. — и один раз, в пол-оборота: — Успешно. От него это звучало как «превосходно». Исчезновение Джинни было как удар в солнечное сплетение. В тот день в замке стояла такая тишина, что слышно было, как скрипят от ветра пергаменты на стенах. Потом — тревожный сбор в Большом зале, МакГонагалл с белым лицом, объявление: «студентка Джиневра Уизли пропала», «оставлена записка», «Тайная комната открыта окончательно». Запах паники поднялся сразу. Особенно остро он шёл от рыжих голов. Фред с Джорджем были бледнее стены. У них тряслись руки. Эннит чувствовала их страх почти физически — как будто это её собственное сердце бешено колотилось в груди. — Мы идём её искать, — выдохнул Фред, когда они остались в сторонке. — Хоть куда-то. Хоть что-то. — Если школа закрывается, а остальные сидят и ждут… — добавил Джордж, — мы не будем. — Я с вами, – просто сказала она, — Только куда? Где искать, что делать? Близнецы молчали, сжав кулаки. – Не знаю. Понюхай, – зло произнес Фред. — Нюхала уже, ты знаешь. Запах идет из стен. А в стены влезать даже вы не умеете. Они ничего не ответили. В тот день, когда всё закончилось, запах в замке изменился. Сначала — облегчение, тяжёлое, с привкусом крови и каменной пыли. Потом — шум, смех, крики, хлопки ладоней по столешницам. И — главное — исчез холодный, змеиный след в стенах. Как будто из замка выдернули длинную, чёрную, скользкую жилу. Дамблдор вернулся. Хагрид вернулся, пахнущий холодом, склизкой влажностью и отчаянием, которое только-только отпустило. Джинни вернули, бледную, но живую. Гарри и Рон пахли усталостью, адреналином и тем особенным запахом людей, прошедших слишком близко к смерти и вернувшихся. Гермиону расколдовали. Когда она шла по коридору, ещё немного деревянная от долгой обездвиженности, но уже смеющаяся и говорящая одновременно, Эннит встретила её у библиотеки. — Ты была права, — первой сказала Гермиона, даже не здороваясь. — Насчёт чего? — непонимающе спросила Эннит. — Это была змея, василиск, — Гермиона запихнула под мышку стопку книг. — Он передвигался по трубам в стенах. — Невероятно, – тихо произнесла Эннит — как же я не догадалась. Но как? Они пошли по коридору рядом. Гермиона рассказала про дневник, про Риддла, про туалет, про то, как Гарри убил змея. Эннит внимательно слушала. Совсем дети, но они вновь спасли школу. Гарри спас. Как он умудряется постоянно влипать в гущу событий? СОВ всё-таки состоялись. Дамблдор отменил внутренние годовые экзамены, устроил пир, выпустил фейерверки и объявил «давайте радоваться жизни». Но Министерство магии было неумолимо: стандартизированные экзамены пятикурсников отменять нельзя. Эннит к тому моменту уже жила на кофе, недосыпе и инстинктах. Волчица внутри ворчала, что всё это не имеет ничего общего с нормальной подготовкой к охоте. Но помогала запоминать: запахи трав, последовательности шагов, ощущение правильной консистенции зелий. На письменном по зельям перо летало по пергаменту само — столько раз она уже переписывала эти вопросы с Снэйпом. Практическую часть она сдала тихо, без эффектов, но идеально: зелье получилось нужного цвета, нужной густоты и пахло именно так, как должно — чуть сладковато, с металлической нотой. Экзаменатор ничего не сказал, только слегка кивнул, забирая флакон. Этого было достаточно. Трансфигурация прошла хуже, чем хотелось бы. Превратить ежика в подушку у неё получилось, но подушка всё равно изредка дёргала носом. Пожилая женщина, которой Эннит сдавала экзамен, поджала губы, но всё же отметила: — Приемлемо. Защита от тёмных искусств, к её собственному удивлению, дала ощущение контроля. Заклинания ложились ровно, щиты вставали на место, как будто в ней наконец поселилась та самая внутренняя сталь, о которой говорили взрослые. В целом ей казалось, что она справилась неплохо. Нужно было только дождаться результатов летом.