Глава 9

Лето без Уизли оказалось неожиданно громким. Не потому что кто-то кричал — наоборот, было слишком тихо. В «Норе» шум стоял фоновый: голоса, смех, запахи еды, гномы, совы, вечные споры. Там нельзя было остаться один на один со своими мыслями надолго — максимум на пять минут, пока не прилетит кто-нибудь из рыжих. Сейчас же в тишине её собственной комнаты были только скрип кровати, шорох страниц и иногда — собственный тяжёлый выдох. Фред с Джорджем слали письма из Египта — пахнущие песком, специями и ухмылкой. На колдографии они стояли у пирамиды, размахивали руками, а подпись гласила: «Нашли гробницу с древними проклятиями, ты бы оценила. Как-нибудь случайно одно привезём». Эннит ухмылялась, откладывала письмо и снова бралась за книги: они отвлекали и давали ощущение силы. Пришли результаты СОВ. Астрономия — У (удовлетворительно) Уход за магическими существами — В (выше ожидаемого) Заклинания — В Защита от тёмных искусств — П (превосходно) Руны — П Травология — П История магии — О (отвратительно) Зельеварение — П Трансфигурация — В В целом — ожидаемо. Трансфигурация даже порадовала: значит, она всё-таки не безнадёжна, если не сдаётся в середине формулы. А ещё она тренировалась. Частичные трансформации уже не казались чем-то невероятным. Глаза, уши, когти — всё это получалось всё легче. Первого сентября «Хогвартс-экспресс» встретил её всё тем же: дым из труб, крики сов, шум платформы. Только на этот раз, когда поезд уже подъезжал к Хогвартсу и остановился возле Хогсмида, воздух в коридоре вдруг стал ледяным и тяжёлым — и по нему пополз запах, от которого волчица внутри рванулась, заскреблась в панике. Море гнили. Отчаяние. Безнадёжность, как прогорклое масло. Дементоры. Эннит сидела в купе с близнецами, когда мрак за окном стал плотнее, а по стеклу будто бы кто-то провёл холодной ладонью. Где-то рядом, в соседнем купе, распахнулась дверь, раздался приглушённый гул, и почти сразу — чужой, резкий человеческий страх: Гарри. Потом — голос Гермионы, сорванный на крик, и ещё один голос, новый, усталый и спокойный, который приказал всем оставаться на местах, а потом — почти буднично — велел съесть шоколад. Эннит не видела, как Поттер падает, но услышала достаточно, чтобы волчица внутри ощерилась. Не в сторону дементоров — в сторону мира, в котором вообще возможно, что такие твари заходят в школьный поезд. После пира она уже собиралась уходить в гостиную, когда голос Дамблдора, спокойный и тёплый, прозвучал над общей суетой: — Мисс Мак-Фэген, уделите несколько минут в моём кабинете, пожалуйста. В кабинете директора её ждали Снэйп и новый профессор ЗОТИ — Люпин. Вокруг пахло лимонными дольками, пергаментом и слабой болью старых шрамов. Фоукс дремал, поджав лапы, портреты притворялись спящими, хотя половина из них откровенно подслушивала. — Присаживайтесь, — Дамблдор указал на кресло напротив стола. Сам остался стоять, опираясь ладонями о столешницу. — Нам нужно обсудить кое-что… специфическое. Люпин сел осторожно, чуть поодаль, как будто не хотел занимать лишнее место. Снэйп, наоборот, откинулся в кресле с видом человека, которому в очередной раз собираются сообщить нечто невероятно лишнее. Дамблдор перевёл взгляд на Эннит: — Для начала, думаю, стоит прояснить одно обстоятельство для всех присутствующих. Профессор Люпин, вы, разумеется, знаете, что такое оборотень. — Догадываюсь, — сухо сказал Люпин, уголок рта дрогнул. Запах от него шёл знакомый: лунная кровь, волчий яд в венах, стыд, который слишком давно стал привычным. — Но, — продолжил Дамблдор, — далеко не всем известно о другой разновидности. О тех, кого называют истинными оборотнями. Он чуть наклонил голову в сторону Эннит. — Мисс Мак-Фэген — одна из них. Повисла тишина. Волчица под кожей повела ушами, но молчала: это была не её сцена. Люпин медленно перевёл на Эннит взгляд. В нём не было ни страха, ни отвращения — только внимание. И короткая вспышка узнавания: «ты — тоже, но иначе». — Я… слышал, что такое бывает, — сказал он наконец. — В старых источниках. Но думал, что это… почти легенда. — Большинство так и думает, — спокойно ответил Дамблдор. — Во многом потому, что истинные оборотни редко афишируют своё существование. — И чем, по-вашему, она отличается от нас? — в голосе Люпина едва заметно ожесточилось последнее слово. — Тем, что у неё есть то, чего вам не оставили, — вмешался Снэйп, холодно. — Самоконтроль. Он сказал это резко, но запах от него не был злым. Скорее — усталым: похоже, новостью для него это не было. — Истинный оборотень, — подхватил Дамблдор, — превращается по собственной воле. В любую ночь. Луна может влиять на… настроение, — он бросил на Эннит короткий взгляд, и она слегка кивнула, — но не управляет самим фактом превращения. И главное: они сохраняют себя. Они остаются собой и в человеческом теле, и в волчьем. Люпин слушал так, будто каждое слово — тонкая, точная боль. — То есть… — он вдохнул и всё-таки договорил: — она помнит каждое превращение. И контролирует себя. — Если не теряет голову по собственной глупости, — буркнул Снэйп. — Мак-Фэген, кстати, склонна к этому иногда. Эннит пожала плечами: — Я могу превратиться в любое время. И обратно — тоже. Я узнала, что это называется «истинная», только от профессора Дамблдора. До этого вообще мало знала об оборотнях и что они различаются. Люпин откинулся в кресле, смотрел на неё долго. От него пахнуло завистью — острой, как уксус, и тут же сдержанной. — Когда я превращаюсь, — сказал он тихо, — меня… нет. Остаётся только волк. Я просыпаюсь утром, и это обрывки: боль, грязь, запах леса и… иногда чужой страх. То, что вы описали, похоже на свободу. — Похоже на ответственность, — поправила Эннит. — Я всё равно превращаюсь. Потому что это часть меня. Хорошая и плохая. Дамблдор кивнул, словно услышал ровно то, на что и рассчитывал. — Я созвал вас, потому что этот год будет непростым. Дементоры вокруг школы — лишь часть картины. У нас новый преподаватель защиты, — он кивнул Люпину, — который вынужден ежемесячно проходить через превращение. У нас есть Северус, который будет варить нужное зелье. И у нас есть Эннит, которая… — …которую вы хотите сделать страховкой, — ядовито уточнил Снэйп. — Как трогательно. — …которая, — более жёстко, чем обычно, перебил его Дамблдор, — способна почувствовать, если что-то пойдёт не так, и отвести опасность от замка. Он снова посмотрел на Эннит: — Я не приказываю. Я предлагаю. В ночи полнолуния вы будете уходить в лес в волчьем облике — как вы и так делаете — и держаться достаточно близко к Визжащей хижине, чтобы уловить срыв, если он случится. Если профессор Люпин попытается выйти наружу — через ход, через окно, как угодно, — вы опередите его и перехватите. Ваша задача — отвлечь, увести глубже в лес, подальше от людей, и дать мне знать. Любым способом, который сочтёте быстрым. Люпин резко повернулся к Дамблдору: — Я против. Я не могу согласиться на то, чтобы рядом была ученица. Даже если она… — он усмехнулся безрадостно, — даже если она контролирует себя лучше, чем я. — Я не ребёнок, — спокойно сказала Эннит. — Я в любом случае бегаю по ночам в лесу. Разница только в том, что теперь я буду знать, что не одна. Она повернулась к Люпину: — Вы всё равно будете там. Может оказаться, что я вообще не понадоблюсь. А может — наоборот. Страховка лишней не бывает. Люпин смотрел то на Эннит, то на Дамблдора. В запахе смешались протест, страх и неохотное принятие: выход действительно был логичным. — Хорошо, — сказал он наконец Эннит, глядя прямо. — Если вы согласны, я буду благодарен. И постараюсь не создавать вам лишней работы. — Согласна, — коротко ответила она. Дамблдор улыбнулся в усы: — Тогда договорились. И ещё одно. Про истинных оборотней почти никто не знает. Я бы предпочёл, чтобы так и оставалось. — Я понимаю, — тихо сказал Люпин. Снэйп лишь мрачно кивнул. Первые ночи полнолуния прошли как странная смесь ритуала и рабочей смены. Люпин уходил к Визжащей хижине, Эннит уходила в лес, превращалась — по собственной воле, как делала всегда, — и ходила кругами. Запах Люпина-волка был притушен зельем, но всё равно слышен: там, за стенами, страдал кто-то очень похожий на неё — и одновременно совсем иной. Никаких побегов не было. Зато появился другой запах. Сначала Эннит не придала значения: мало ли ещё живности в лесу. Собачий след — не редкость. Но этот был странный: слишком взрослый, слишком “с дороги”. Мокрая шерсть, старая грязь на лапах, металл, как от промокших железных прутьев, и сверху — холодная пустота, будто долгий голод. Пёс был крупный. Не местный. Не Клык Хагрида. Появлялся на границе леса, уходил к скалам. Запах держался у стен, но в замок не входил. Эннит пару раз пыталась взять след — и каждый раз он обрывался у каменных осыпей, где ветер делал с запахами что хотел. Пёс уходил раньше, чем она успевала подойти близко. Просто ещё один странный элемент в пейзаже года, который и так начинал трещать по швам. Тихо и незаметно в её жизни появился ещё один человек — Седрик Диггори. На общих уроках Гриффиндора и Хаффлпаффа он всегда держался тепло и внимательно, и Эннит сначала списывала это на характер: у некоторых людей забота — просто нормальная форма дыхания. Однажды, когда она сидела в библиотеке и злилась над трансфигурацией, которую никак не могла уложить в правильную формулу, Седрик вдруг подошёл и начал объяснять. Тихо, спокойно, мягко — так, что даже у неё в голове наконец щёлкнуло и стало просто. Как-то раз они вместе с близнецами загремели на отработку за слишком шумные взрывающиеся конфеты — и Седрик, к удивлению Эннит, не стал отнекиваться, хотя мог бы: просто встал рядом, пахнущий карамелью и упрямством. И однажды она поймала себя на том, что ищет его взгляд за столом Хаффлпаффа. Слушает, как он смеётся. Улавливает в толпе запах свежей травы — и автоматически поворачивает голову.