Глава 14

С человеческой жизнью всё оказалось проще, чем Эннит думала. И сложнее, чем хотелось бы. После Хогсмида дни как будто сами заняли себя. Уроки, домашка, Седрик. Опять уроки, опять домашка, опять Седрик. — Мак-Фэген, — Седрик догнал её у лестницы к библиотеке, — ты снова убегаешь от меня к Макгонагалл? — Я снова пытаюсь не завалить трансфигурацию, — буркнула Эннит и всё-таки улыбнулась. — Два дня назад ты клялся мне помочь с этими твоими отвратительными чайниками. Он фыркнул и легко забрал у девушки стопку учебников. — Это не «мои» чайники. Это программа. Но я герой, да. Скажи это ещё раз, только попозже. И, может быть, не про чайник. Она закатила глаза, но ладонь сама решительно нашла его предплечье. Где-то глубоко внутри волк поднял голову, учуяв знакомое: трава, пергамент — и лёгкая, тёплая горечь после тренировки, как от ветра и кожи. Эннит на автомате притормозила, усилием воли осаживая рефлекс потянуться ближе, уткнуться носом в шею и пометить «моё». Нет. Человек. Сегодня — человек. Они просидели в библиотеке почти до отбоя. Седрик объяснял какую-то идиотскую разницу в сложных трансфигурационных формулах, Эннит в третий раз записывала, стирала, писала иначе. В какой-то момент он просто взял её перо, сам вывел нужную схему и ткнул в неё пальцем: — Ты не глупая, Эннит. Ты просто злишься раньше, чем успеваешь понять. — Это сейчас был комплимент или оскорбление? — Что-то среднее. — Он улыбнулся так, что захотелось ударить и поцеловать одновременно. — Давай так: ты перестаёшь ругаться на буквы, а я — на то, что твои чайники превращаются в уродливых ежей. Она чуть не хмыкнула в голос от образа. Вместо этого поймала себя на том, что… ей нормально. «Вот она, твоя обычность», — ехидно подкинул внутренний голос. Волчица раздражённо скребанула по ребрам изнутри. Слишком тихо. Слишком правильно. Слишком много людей. В лес она не ходила. До полнолуния, когда ей придётся страховать Люпина, было далеко и хотелось заставить себя быть человеческой и ночью. Эннит лежала в кровати, слушала, как соседки по спальне сопят, шуршат простынями, переворачиваются. За окном были те самые знакомые звуки: ветки, уткнувшиеся в каменную стену башни, снег, сыплющийся с крыши, далекий вой ветра над озером. Обычно к этому часу она уже давно была на четырёх лапах. Вдыхала запах хвои, сырых корней, старой тропы. Чувствовала, как натягиваются мышцы, как под когтями пружинит земля, как сердце отбивает быстрый, лёгкий ритм. Теперь она лежала на спине, уставившись в балдахин. «Ничего. Люди же так живут», — сказала Эннит себе. — «Спят. Не бегают по лесу каждую ночь — и нормально». Тело было другого мнения. Кожа зудела, как будто ей было тесно. Суставы ныли, требуя движения. В груди копился тяжёлый, вязкий ком — будто хочется выть, но нельзя. В какой-то момент к зуду добавилась злость. Дни были по-человечески правильными. Завтрак, зелья, где Снэйп ядовито комментировал движения каждого студента. Перемена с Седриком — он поймал её у стены, потянул на себя и поцеловал, как будто это самое естественное движение на свете. Обед, библиотека, разговоры в гостиной. Близнецы, которые, конечно, всё заметили и теперь отпускали двусмысленные шуточки при каждом удобном случае. — Наша Эннит выросла, — протянул Джордж, когда она прошла мимо. — Смотри, Фред, у неё даже лицо стало менее убийственным. — Это потому что Хаффлпаффцы — травоядные, — философски добавил Фред. — Они размягчают окружающую среду. — Продолжишь — укушу, — спокойно ответила она. — Прямо тут. При всех. — Видишь? — Фред ткнул брата локтем. — Всё ещё наша. Можно не переживать. Обычно на подобные подколки внутри волк откликался довольным рыком, как на игру с соплеменниками. Сейчас внутри что-то раздражённо клацнуло зубами. Потому что настоящая игра — там, за стенами. Где пахнет снегом, дичью и опасностью. А ночью она снова лежала лицом в подушку, считала удары сердца вместо шагов. К утру Эннит просыпалась разбитой, как будто не спала вовсе. — Мак-Фэген! — Фред поднырнул сбоку, слишком бодрый для этого часа. — У нас к тебе деликатное предложение. — Очень деликатное, — подтвердил Джордж, заговорщицки склоняясь ближе. — Нужна одна взрослая, хладнокровная, ответственная ведьма, которая… — …не задаёт вопросов, — подхватил Фред. — И умеет отвлекать внимание. Чисто социально. Вообще без насилия. У Эннит в висках неприятно дёрнулось. Она уже чувствовала их “деликатность” по запаху: сахар, дымок, металл, азарт — тот самый, от которого потом пахнет наказаниями и выволочками. — Нет, — сказала она ровно. — Ну почему сразу “нет”? — удивился Джордж. — Мы ещё не сказали “что”. — Потому что “что” всегда заканчивается тем, что кто-то орёт, кто-то бежит, а потом мне приходится стоять рядом и делать вид, что я не при делах, — отрезала Эннит. — И у меня нет ни сил, ни желания быть вашим красивым прикрытием. Фред моргнул — быстро, как будто его впервые ударили по зубам не кулаком, а правдой. — Ого, — тихо сказал он. — Сегодня у нас режим “убивает взглядом”. — Сегодня у меня режим “отвалите”, — резко ответила Эннит, и тут же сама услышала, насколько это грубо. — Мне и так… хватает. Близнецы переглянулись. — Ладно, — сказал Джордж, уже без обиды, просто отмечая факт. — Хрен с нами. — Мы, знаешь ли, люди чуткие, — добавил Фред, нарочито важно. — Не лезем к тем, кто сейчас готов кусаться. — Только скучно без тебя, — всё-таки кинул Джордж напоследок — и они ушли, легко, без сцены, но заметно быстрее, чем обычно. Эннит осталась стоять. Злость не ушла — просто свернулась внутри тугим комком. Под ней шевельнулось другое: желание догнать, сказать “простите”. Но она не пошла. Потому что “простите” ничего бы не изменило. Она всё равно просыпалась разбитой. Всё равно кусалась. Всё равно задыхалась в своей же коже. Наконец она перестала врать себе. В ту же ночь она лежала в кровати, уставившись в полумрак спальни, и чувствовала, как волчица внутри бьётся о рёбра. Не величественная “звериная сущность”, а зверь в тесном загоне: нечем дышать, некуда рвануть, никакой добычи, никакой свободы — только холодный камень, чужие простыни и людской храп. Летом в Норе было проще. Она не могла обращаться — и потому не пыталась себя ломать. Волчица просто жила внутри: без выхода, но и без удушья. Сейчас же выход есть — и она сама зажимает его ладонью. «Это невозможно», — ясно подумала она. Без истерики, без сожаления — просто факт. — «Я не человек, который иногда превращается. Внутри меня волчица, всегда, даже когда я человек. Если перекрыть одной половине воздух, вторая тоже начнёт задыхаться». Она попыталась ещё раз ухватиться за Люпина. За ту фразу, которая так красиво легла в голову: «ты можешь быть обычной». Люпин — может. Он живёт иначе. Его волк кусает его самого, рвёт кожу, ломает кости, потому что он прячет глаза. Эннит — другая. Она смотрит. Она держит. Она управляет. Если играть по чужим правилам, она проиграет обоим: и зверю, и человеку. Эта мысль принесла спокойствие. Жёсткое, тяжёлое — но спокойствие. Она тихо сползла с кровати, босыми ступнями скользнула по холодному камню, на ощупь нашла мантию и ботинки. Соседки спали. Никто не шевельнулся, когда она приоткрыла дверь и выскользнула в коридор. Замок ночью — другая сущность. Днём он шумный, тяжёлый, набитый подростками и магией. Ночью же — огромный зверь, который спит, но всё равно слышит. Она шла мягко, практически бесшумно, привычным путём к выходу на внутренний двор. Влажный запах камня, холодная струя воздуха из приоткрытого окна, старый шёпот портретов за спиной. На каждом повороте прислушивалась: шаги? шуршание кошачьих лап? шорох мантии? Никого. Филч где-то далеко, Миссис Норрис ходит по другому этажу, Снэйп, слава Мерлину, из подземелий сегодня не вылезает. На улице в лицо ударил ледяной воздух. Она вдохнула его глубоко, до боли в лёгких. Это уже было похоже на жизнь. «Ещё немного», — сказала себе. — «До деревьев. Там». Лес встретил привычной темнотой и влажной прохладой. Земля под ногами была промёрзшей, но не до твёрдости — сверху корка льда, под ней мягкая мерзлая почва. Она сбросила мантию и ботинки, затолкала их под корни ближайшей ели — так, чтобы не виднелись на снегу. Осталась босой на снегу, чувствуя, как мороз мгновенно впивается в ступни. Кости повели себя знакомо: сдвиг, хруст, рывок — рык вырвался сам, когда позвоночник перекраивался под другую форму. Кожа стянулась мурашками, по спине пошёл мех. Руки ломались и складывались в лапы; пальцы вытягивались, срастаясь в крепкие, широкие ступни. Да, это всегда боль. Но это своя боль. Правильная. Через несколько секунд она стояла на четырёх лапах, тяжело дыша паром в темноту. Мир сразу стал проще. Запахи ударили, как встречная волна: хвоя, старые пни, плесень в корнях, дальний след оленя, давний след человека, чьи-то недавние шаги ближе к опушке. Она оттолкнулась и побежала. Снег летел из-под лап, земля пружинила, лёгкие обожгло холодом, но это было то самое, настоящее. Ни одной мысли о трансфигурации, ни одной о Седрике, ни одной о том, что она должна, кому обязана. Только скорость, ветер и лес. Где-то на краю сознания мелькнуло: придётся найти баланс. Между этой ночью и теми днями, где её держат за руку и целуют в идиотском розовом кафе. Но не сейчас. Сейчас — бег. Она рванула глубже в лес, позволяя волчице наконец-то выдохнуть. Запах чёрной собаки накрыл резко, почти как удар. Она уже вымоталась, сбавила темп, просто переходила на рысь, смакуя каждое движение, когда в нос ударило знакомое: мокрая шерсть, сталь, чуть Азкабана — этот мерзкий, холодный оттенок отчаяния — и ещё что-то новое. Сильнее, чем в овраге, бился голод. Эннит замерла, опустив морду к земле. След был свежим, час, максимум два. Она рванула за ним, уже не думая, просто позволяя лапам нести. Пахло озером, сырой скалой, камнем, прогретым днём и остывшим ночью. Потом к запаху пса добавился слабый след крови — старой, затянувшейся — и дым, еле заметный, будто когда-то давно здесь жгли костёр. Пещера нашлась быстро — узкий проход между валунами, почти невидимый с тропы. Она просунула морду, вдохнула. Он был там.