Глава 16

На следующий день после обеда она решила обратиться к тем, кто никогда не откажет и не спросит лишнего — к близнецам: — У вас минутка есть? — Для тебя — две, — сказал Джордж, улыбаясь. — Для чего угодно — тоже две. — Для крысы. Фред фыркнул: — Мы не торгуем крысами. Пока. Эннит не улыбалась. — Крыса Рона… Короста. Он мне не нравится. — О, — Джордж тут же сделал серьёзное лицо. — Он укусил тебя? — Нет. — Он умирает? — уточнил Фред уже без шуточек. — Не знаю. Выглядит так себе, но дело не в этом. Она сделала паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать лишнего. — Он странно пахнет. Не “воняет”. Не “болеет”. А… неправильно. Я не могу понять почему. Близнецы переглянулись. Их обычная ехидца на секунду погасла. — “Неправильно” — это как? — осторожно спросил Джордж. Эннит раздражённо выдохнула: — Просто неправильно. Как будто что-то не сходится. И меня это бесит. Фред приподнял бровь: — И ты пришла к нам, потому что мы, конечно, специалисты по крысам. — Я пришла к вам, потому что вы — единственные, кому я могу сказать “странно” и не услышать “ты сама странная”. На пару секунд они задумались. — Короста старый, — Джордж начал размышлять вслух. — Он сначала был у Перси, потом Перси спихнул его Рону. — И да, — добавил Фред, — он всегда был… унылый. — Но “странный запах” — это уже интересно, — Джордж прищурился. — Хочешь, чтобы мы… — Нет, — обрубила Эннит. — Никаких ваших “мы”. Я просто хотела понять, это моя паранойя или крыса реально какая-то не такая. — Ну, не такая она точно, — Фред пожал плечами. — Обычно крысы столько не живут. Но в нашей семье и чайник живёт назло судьбе. — Сколько же ему лет? — осторожно спросила девушка. — Если тебе нужны цифры… — Джордж зажмурился, прикидывая. — Лет десять он точно в семье. Может, больше. Эннит молча кивнула. Внутри что-то щёлкнуло — не “доказательство”, а совпадение по возрасту, от которого стало неприятно. — А как давно ему стало плохо? — она задумчиво провела пальцем по перилам лестницы, — Рон говорит, что это он из-за Живоглота в стрессе. — Ну, Живоглот явно не добавляет этой крысе здоровья, но плохо ему стало ещё после Египта, — признался Фред. — Как раз тогда, когда сбежал Блэк, — пробормотала себе под нос Эннит. Джордж услышал. — Да, наверное. Это как-то связано? — Что? Нет, конечно, нет, — слишком быстро ответила Эннит и тут же поморщилась сама себе. — Просто совпало по времени, вот и всё. Она помолчала и добавила уже ровнее, будто ставила крышку на разговор: — Скорее всего, мне просто мерещится этот “неправильный” запах. Если он болеет и его таскают по лавкам с зельями — неудивительно. Фред посмотрел на неё секунду дольше обычного, потом лениво развёл руками: — Логично. — Тогда скажешь, если крыса вдруг начнёт читать газеты, — добавил Джордж, и ехидца вернулась, словно они оба согласились “не лезть”. Эннит криво усмехнулась — и отпустила тему. Она ушла от близнецов с их привычным “ну давай, удачи” — и только за поворотом позволила лицу вернуться в нормальное выражение. Сходится по времени. Сходится по возрасту. И этот “неправильный” запах — тоже сходится. Она почти физически почувствовала, как внутри всё снова натягивается: тонкая нить злости, узел подозрения, желание не делать резких движений — и при этом сделать их немедленно. — Мак-Фэген. Седрик догнал её уже на следующей лестнице. Он легко подстроился под её шаг, зацепил взглядом. — Ты в порядке? — спросил он спокойно, без нажима. — У тебя лицо такое, будто ты сейчас превратишь кого-нибудь в табурет. И не в тот, который устойчивый. Она дёрнула уголком губ. — Не табурет. Просто… день. — Отличный ответ. Очень информативный. — Он чуть наклонил голову. — У тебя же сейчас тоже окно? Так и было, после обеда — свободный час, тот самый, когда по-хорошему надо было идти в библиотеку и быть правильной. Эннит поймала себя на мысль: если она сейчас останется одна, то снова начнёт раскручивать крысу по кругу, пока не сорвётся и не сделает что-нибудь глупое. — Да, — сказала она. — А что? Седрик кивнул в сторону коридора, ведущего к выходу во двор. — Пойдём проветрим тебе голову. Если не проветрим — хотя бы заморозим мысли. Она не стала спорить. Просто пошла рядом — и через пару шагов её ладонь сама нашла его руку. Не демонстративно, а как будто ей нужно было держаться за что-то живое и тёплое, пока всё внутри скребёт. Снег ещё толком не лёг — под ногами было мокро, скользко, серо. Ветер тянул от озера, а от теплиц пахло сырой землёй и чем-то зелёным, будто мир упорно продолжал расти, несмотря на декабрь. — Ну? — спросил Седрик, когда они вышли на дорожку и пошли вдоль стены. — Расскажи мне что-нибудь, чтобы я почувствовал себя умным. Сплетню. Или трагедию. Или хотя бы, что профессор Стебль опять ругалась на тех, кто топчет клумбы. Эннит попыталась. Правда попыталась. Они обсудили последние новости про слизеринцев, она рассказала про очередные шутки близнецов, он про то, как проходят тренировки по квиддичу. Седрик легко продолжал разговор, чуть прижимая её ближе к себе на поворотах, чтобы они не поскользнулись. Но мысли упрямо возвращались назад. Крыса. Запах. “Неправильно”. Она вдруг поймала себя на том, что перестала слышать, о чём он говорит, и просто смотрит на его рот — не потому что ей скучно, а потому что ей хочется отвлечься чем-то простым и телесным. Седрик замолчал на полуслове и чуть повернул к ней голову. — Ты не здесь, — сказал он тихо. Эннит моргнула. — Здесь. — Нет. — Он не улыбался, но и не давил. Просто смотрел. — Я тебя знаю. Ты сейчас как будто идёшь рядом, но внутри грызёшь что-то. Она бы, наверное, огрызнулась, если бы это был кто угодно другой. Седрик раздражал тем, что попадал. И успокаивал этим же. — Всё нормально, — сказала она автоматически. Они остановились у стены, под выступом камня, где ветер был слабее. Он просто протянул руку, как будто предлагал ей не объятие, а опору. Эннит шагнула ближе — и сама потянулась. Пальцы вцепились в его мантию, будто ей нужно было за что-то держаться, чтобы не разлететься. Лоб на мгновение коснулся его плеча, а потом она подняла голову и поцеловала его первой. Сначала — быстро, почти сердито. Словно это не нежность, а способ заставить мысли заткнуться. Седрик на секунду замер, давая ей право передумать. И только потом ответил: медленно, глубже. Поцелуй стал плотнее. В нём появилось дыхание, ритм, то, как он подстраивается — не ломая, а ведя. Его большой палец едва заметно двинулся по боку через ткань, и от этого у неё внутри что-то резко сжалось: неприятно-сладко, слишком живо. Эннит сама не поняла, когда перестала держать его мантию как “якорь” и начала тянуть ближе. Её ладони скользнули выше — к плечам, к затылку, пальцы запутались в волосах у основания шеи. Седрик чуть наклонил голову, и поцелуй ушёл ещё глубже — не грубо, настойчиво. Как будто он проверял, сколько она выдержит, и одновременно слушал, не начнёт ли она отступать. Его ладонь с талии поднялась чуть выше, под рёбра, туда, где от прикосновения почему-то сразу сбивается дыхание. Пальцы держали, обнимали, согревали сквозь ткань, ощущение было такое, будто кожа слышит каждый миллиметр. Второй рукой он коснулся её шеи — большим пальцем под челюстью, легко, направляюще, и от этого у Эннит повело голову. Буквально. Она почувствовала, как горячая волна поднимается по животу и горлу, как кровь становится слишком громкой. Ей захотелось сделать глупость — прижаться всем телом, почувствовать его через слои одежды, стереть расстояние. И она почти сделала: шагнула ближе, и их бёдра на секунду встретились, и от этого короткого контакта по спине пробежала дрожь, злость и желание одновременно. Седрик не ускорился. Это было самое опасное. Он не торопил — он позволял. Его пальцы чуть сильнее сжали её под рёбрами, как будто говоря: “я держу”. Эннит выдохнула ему в губы — сорвано. Ладонь на его затылке сжалась, и она поймала себя на мысли, что не думает ни о крысе, ни о Блэке, ни о чём вообще. Только о том, что это тепло — живое. И что в ней просыпается тело, которое она последние недели пыталась держать на поводке вместе с волчицей. Её пальцы скользнули с затылка вниз, по вороту мантии, к груди — ощущая, как под тканью двигается его дыхание, как под ладонью живёт тепло. Она почувствовала его глухой выдох, короткий, сдержанный — и это почему-то ударило сильнее всего: значит, не только у неё сейчас “слишком”. Ладонь Седрика на талии снова сдвинулась — и на этот раз пальцы нашли край её свитера под мантией. Совсем чуть-чуть, подцепили кромку, как будто проверяя, можно ли. Кожа под этим касанием вспыхнула так резко, будто он прикоснулся не пальцами — заклинанием. Эннит непроизвольно выгнулась к нему, на полвдоха, и сама же тут же сжала его запястье — не отталкивая, а останавливая. Как человек, который вдруг понял: ещё сантиметр — и она не будет решать ничего. Седрик сразу замер. Не сделал вид, что “не заметил”. Просто остался, губами касаясь её губ уже почти без движения — тёпло, мягко, как обещание, а не требование. Эннит стояла, хватая воздух, она отстранилась не сразу — сначала на расстояние дыхания. Губы ещё цеплялись, как будто не хотели отпускать. Потом она заставила себя отойти на полшага, оставив руки на нём — чтобы не выглядеть так, будто испугалась. Дыхание было неровным. Щёки горели. Седрик смотрел молча; в его взгляде не было ни насмешки, ни победы — только терпение. Он не потянул её обратно. Эннит, не находя слов, шагнула обратно и уткнулась лбом ему в плечо, пряча лицо. Он коротко поцеловал её в висок и оставил ладонь на её талии — уже поверх ткани, уже “просто держу”. А у неё внутри всё ещё тянуло вперёд. И от этого хотелось и выругаться, и снова поднять голову. Эннит всё ждала удачного момента, когда Рон оставит крысу в спальне и исчезнет из поля зрения. В один из вечеров так и случилось, точнее он не исчез — растворился в гриффиндорской гуще: кто-то окликнул его у камина, кто-то потянул к доске объявлений, кто-то сунул под нос свежий выпуск “Пророка”. Через минуту Рон уже спорил и смеялся, размахивая руками, и оно знала, что несколько минут у неё точно есть. Эннит стояла у лестницы в спальни мальчиков так, будто выбирала: к близнецам или в библиотеку. В голове на всякий случай лежала простая мысль-отмазка — “Фред утащил мои перчатки”. Если кто-то спросит. Но никто не спрашивал. Она поднялась. Наверху было тише, пахло деревом, мокрыми мантиями и чернилами. За одной дверью кто-то гоготал над взрывающимися картами. Спальня Рона и Гарри — дальше. Эннит постояла секунду, слушая: шаги? шорох? голос? Ничего. Она толкнула дверь и проскользнула внутрь. Комната была такой, какой и должна быть: беспорядочной, тёплой, чужой. Одеяло на одной кровати сброшено на пол, на стуле висит шарф, на подоконнике — чашка, в которой когда-то был чай. И в этом человеческом хаосе был один упрямый, «неправильный» запах, от которого у Эннит внутри всё становилось острым. Короста лежал на постели Рона, у самого подушки, закопавшись в складку одеяла так, будто хотел исчезнуть в ткани. Серый комок, унылый, почти бездвижный. Если смотреть как обычный человек — жалко и противно одновременно. Эннит подошла ближе. Она не собиралась его хватать сразу — глупо, громко, заметно. Она хотела только увидеть. Убедиться, что это действительно тот самый «узел» в запахе, который она не может развязать. Короста приподнял голову. Глаза блеснули — слишком внимательно для зверька, который “просто старый”. И в эту секунду что-то внутри Эннит сработало до мысли. Не волчица даже — мышца. Рефлекс. Её рука пошла сама. Она схватила одеяло вместе с крысой — быстро, резко, как ловят мелкую дичь: прижать тканью, чтобы не дать выскользнуть, и уже потом перехватить. На долю секунды всё было правильно: ткань сомкнулась, пальцы почувствовали тепло под ладонью, шерсть, тонкое дрожание. “Есть”. И именно в этот момент Короста сделал не то, что делают крысы. Он не рванул вперёд. Не метнулся наугад. Он… выждал половину удара сердца, как будто просчитывал её хват, проверял, где слабина — и потом вывернулся туда, где рука неизбежно расслабляется, чтобы не разорвать одеяло. Эннит успела среагировать второй раз — уже всем телом. Плечо ушло в разворот, локоть перекрыл ему путь, ладонь хлопнула по ткани, прижимая к матрасу. Быстро. Слишком быстро для обычной школьницы. И всё равно — мимо. Серая полоска мелькнула у самого запястья — и исчезла. Короста скользнул под подушку, будто в заранее подготовленную нору, и дальше — вниз, на пол, между ножкой кровати и стеной. Эннит прыгнула следом так резко, что колено ударилось о дерево, боль даже не успела стать болью. Она была уже на полу, ладони на досках, взгляд цепляет движение в полумраке. Она увидела его. На секунду. Серую спину. Хвост. И снова — рефлекс. Рука метнулась, пальцы сомкнулись почти у самого основания хвоста — на волоске. Короста выскользнул, как вода. Не потому что она «медленная». А потому что он был готов. Он ушёл в щель у плинтуса — узкую, неприметную, такую, о которой человек даже не думает. Туда, где доски чуть повело, где камень не сошёлся идеально. Туда, где крыса проходит легко, а ладонь — только царапает воздух. Она застыла на коленях, дыхание сбитое, ладони на полу, и в этой паузе до неё дошло то, от чего внутри поднялась злость — не горячая, а холодная. Она сработала на инстинктах. Дважды. Почти поймала. Почти прижала. А он всё равно ушёл так, будто это была не первая попытка — и не первый человек. Эннит медленно поднялась, отряхнула ладони, будто стирала следы своей же импульсивности. Поправила одеяло на кровати — быстро, аккуратно, как будто ничего не трогала. Проверила взглядом комнату: ничего не перевёрнуто, ничего не сломано. Следов почти нет. Только её колено неприятно ноет под тканью. Она вышла и закрыла дверь спокойно. Спустилась обычным шагом. Внизу Рон всё ещё был в гостиной, живой, громкий, уверенный, что у него под подушкой “просто крыса”. Эннит прошла мимо с лицом человека, у которого просто день. А внутри уже шевелилось другое: если Короста понял, что за ним пришли — он не будет лежать на подушке и ждать следующей попытки. На следующее утро Гриффиндорская гостиная взорвалась. — Он пропал! — Рон орал так, что портреты у камина вздрогнули. Он тряс в воздухе смятой простыней, как знаменем. — Пропал! И это всё из-за твоего… твоего кота! Гермиона стояла напротив, белая от злости, с Живоглотом на руках. Кот выглядел удивлённо-невиновным и при этом абсолютно довольным собой. — Перестань! — отрезала она. — Он не мог— — Мог! — Рон сунул ей под нос простыню. На ткани были тёмные пятна. Кровь. И несколько рыжих волосков, прилипших к мокрому следу. — Вот! — Рон почти захлёбывался. — Вот! Он его… он его…! Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Вокруг тут же образовался круг: старшекурсники, младшие — все смотрели на простыню, как на приговор. Эннит стояла чуть в стороне — так, чтобы видеть всё, но чтобы не обращать на себя внимание. И чувствовала только одно: холодную, ясную злость. Вся ситуация выглядела как хорошо поставленный спектакль. Кровь пахла свежо, но не так, как пахнет драка. Не было паники, не было настоящего звериного ужаса, не было рваного следа. Да и крови-то было чуть, слишком мало для съеденного зверька. Эннит медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Лицо держалось ровно, почти скучно — как будто её волнует только то, что Рон снова орёт в гостиной. Внутри же уже всё сложилось в одну неприятную линию: она полезла в спальню — он понял. Она почти схватила — он ушёл. А теперь он оставил кровь, волоски и повод для скандала. Чтобы за ним больше не гонялись. Чтобы Живоглот стал виноватым. Чтобы все смотрели на Гермиону, а не на крысу. Рон продолжал кричать. Гермиона уже не оправдывалась — она спорила, рубила словами, защищала кота как честь факультета. Живоглот лениво моргнул, будто вообще не понимал, почему его привязали к чужой трагедии.