4

Утро в санатории «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова») выдалось на редкость противным. Не погодой (погода была как обычно, серо-сопливая, хоть и с редкими проблесками солнца), а самим фактом, ну, утра. Как минимум Витя проснулся от того, что за стеной кто-то долбил по батарее. Как максимум Витя проснулся в семь утра, а в семь утра Витя никогда раньше не просыпался из принципа. Напялив просохшую, но все еще мятую рубашку, ведь в семь утра никакая прачка не будет гладить мятые рубашки, Витя пополз на завтрак. Занял свой стратегический столик у стены и принялся сканировать зал. Орущий и стучащий всем по всему ребенок, естественно, оказался на месте, как и его мать, как и чья-то чужая мать, как и бабки (видимо, подглуховатые, раз с таким умилением смотрели на оруще-стучащее чадо), как и добрая половина товарищей оздоравливающихся, которые, видимо, считали, что здоровье начинается с подъема с первыми петухами. Витя так, напомним, не считал. В общем, полна коробочка, конечно – но никаких мышиных патлов, торчащих над чужими головами птичьим гнездом. И никакого звонкого «Виктор Палыч!». И даже никакого «Ой…». Симы не было. Сначала Витя подумал, что Сима проспала известный в широких кругах семиутренний завтрак. Это Витю мгновенно выбесило, но осуждать как будто бы было не за что. Потом Витя подумал, что двинутая башней Сима вполне могла проснуться и в шесть утра, заглотить санаторные яства и ринуться на поиски правды. Подытожил свои размышления Витя тем, что, в целом, наверное, до пизды, где там шляется Сима – не пересечься в «Полянке», как показала практика, у них шансов не было, а значит, следовало просто немного подождать, и Сима сама выпрыгнет на Витю из-за какого-нибудь дуба-клена-березки-пихты со звонким «Наконец-то я вас нашла!». Именно поэтому, сожрав на завтрак гречневую кашу, в которой было много молока, мало гречки и щепотка чего-то, чего в каше быть не должно, а также залив все это дело ненаглядным цикорием, Витя заскочил за плащом и высунулся на улицу. Не менее часа он шатался по территории в состоянии легкого, но назойливого недоумения, заглядывая на всякий случай за дубы-клены-березки-пихты. Прогулялся мимо пруда и отметил, что лодки были на месте. Пнул ротонду – ротонда угрожающе осыпалась штукатуркой. С омерзением осмотрел длинную, вытекшую из столовой на улицу очередь за кислородными коктейлями. Посетил спортивную площадку – Иван Петрович Сидоров отчаянно подтягивался, а завидев Витю, так и повис на турнике с выражением лица неопределенного характера. Иван Петрович Сидоров одним видом напомнил Вите о самогоне, до которого так и не дошли руки, Витя тоскливо вздохнул и уполз вбок, подальше от вопрошающе-приглашающе-хмельного взгляда. Набрел на мужика в черном халате, тот тусовался на лавочке у корпуса, жевал яблоко и, в общем, типа, созерцал – ничего примечательного, кроме общей наружности местного юродивого, Витя в существе мужика в черном халате не разыскал. Сел на хвост грибнику – тот кружил по тропинкам без явных закономерностей (грибы искал), а потом подвалил к покосившемуся сараю и вытряхнул из рюкзака порцию грязных кореньев. При этом грибник малахольно дергал головой и что-то приговаривал под нос. Витя попытался счесть это подозрительным. Апогеем Витиного одинокого околачивания по периметру стала баталия с Зин Степанной, которая отловила его во время перекура у черного входа в санаторий. Зин Степанна сказала, что Витя нарушает санаторный режим, что тут ему не отдых, что все запрещено, всем запрещено, всегда запрещено. Витя сказал, что ему начхать. Зин Степанна сказала, что ей начхать, что ему начхать, огрела его взявшимся из ниоткуда полотенцем и прогнала. Сигарету, естественно, Витя докурить не успел. В обиженных и раздраженных чувствах, а также с ощущением бессмысленности и покинутости, Витя вернулся в номер, постоял посреди комнаты и поразмыслил, че бы поделать. Посмотрел на телефон и скривился: звонить Космосу – себя не уважать, а еще опасно (со слов Космоса). Покосился на тумбочку – там была припрятана сумка с самогоном, но как-то, подумал Витя, кирять в полдевятого утра даже для него перебор. Сидеть и смотреть в потолок, как в самом начале его ссылки – сойти с ума. Через пять минут (Витя перескакивал через ступеньку для скорости) он уже стучался в дверь комнаты номер тридцать три. Как ни странно, с распростертыми объятиями его никто не встретил. Озадаченный таким поворотом событий, он постоял под Симиной дверью еще немножко – ровно столько, сколько позволяла мужская гордость, подмоченная утренним цикорием. Постучал еще раз – ему не открыли. Хмуро проводил взглядом дедка с палочкой и шахматами под мышкой – дедок в ответ тоже никакого дружелюбия не выказал. Вновь оставшись с дверью наедине, Витя уже занес руку для более энергичной атаки, когда в памяти щелкнуло. – Рыбак рыбака! – гаркнул Витя на грани своего необъятного терпения и выколотил по несчастной двери условный знак: тире, тире, точка, тире. Прислушался. За дверью шевельнулся резкий шорох, будто кто-то споткнулся о тапок. Потом зашелестели нерешительные шаги. Щелчок цепочки. Дверь приоткрылась на сантиметр, и в щели показался один испуганный Симин глаз, больше похожий на глаз пойманного зверька, чем на глаз кандидата в криминальные журналисты. Витя изобразил на лице лыбу. Глаз в ответ посверлил Витю не то чтобы недоверчиво, но довольно затравленно, а затем дверь закрылась так же тихонько, как и отворилась. Вновь звякнула цепочка – и вот в проеме показалась Сима совсем не во всей своей красе, потому что Сима была растрепанная, помятая и, возможно, серо-зеленого оттенка. – Видит… – вздохнула она и повесила голову на грудь. – Видит издалека. – Болеешь, что ль? – нахмурился Витя и ненароком попытался заглянуть в комнату – мало ли что. Или там – мало ли кто. – Да нет, не знаю, – внесла ясность Сима. Она топталась на пороге, переминаясь с ноги на ногу, будто нашкодившая школьница, и никак-никак не смотрела на Витю – если точнее, она смотрела куда угодно (на дверной косяк, на тапки, на тень от тапок), кроме как на него. Ее бледные глазюки, уже не казавшиеся вылупленными сверх меры (разве что на троечку), прятались за такими же бледными ресничками, а меж бровей, бледных, естественно, залегла маленькая складочка, которая, на Витин вкус, совсем была не уместна на ее ровном, почти детском лице. Одно стабильно – свой извечный вязаный свитер, больше подходивший для горнолыжной экипировки, Сима оттягивала почти до треска ниток. Витя почему-то был уверен, что свитер – ручной вязки. Скорее всего – лично Симиной. Что еще вероятнее – на эту тему у Симы есть статья в славной газете «Наш быт». Витя понял, что не понял, зачем пришел. А когда Витя чего-то не понимал, он предпочитал делать вид, что все ясно как божий день. Поэтому он бросился в атаку: – Ну и что за самодеятельность? Сима наконец зыркнула на Витю исподлобья. Но всего миг – и снова уставилась в пол. – А что? – Как что, – удивился Витя. – Наблюдение за объектами приостановлено. Напарник выбыл из строя без рапорта. Ситуацию упускаем, Сима! А ты еще и дверь не открываешь старшему по званию – то есть мне. Так, Сима, дела не ведут. – Как же не открываю? Очень даже открываю, – возразила Сима и для наглядности легонько пнула, собственно, дверь. – Долго открываешь, – ловко подметил Витя, цепляясь за дверную ручку с внутренней стороны, чтобы физически исключить возможность отступления. Сима вроде на его пальцы покосилась, а вроде по-прежнему очень старалась исчезнуть. – Знаешь, что самое важное в оперативной работе? – Сима, конечно же, не знала. – Оперативность, – заявил Витя и снова улыбнулся во всю ширь. Сима его улыбищи, к сожалению, не оценила. – Так вы же следователь, а не сотрудник оперативного подразделения, – и она снова тяжело вздохнула. – Хоть и в отставке. Во дела, подумал Витя. Печальная, вялая Сима его не устраивала в корне, совершенно не устраивала. Так что он решил, что Симу непременно нужно встряхнуть независимо от желания Симы. – А невелика разница, – сказал Витя вслух, хотя на сто процентов в величине разницы уверен не был. – Че там пастила твоя? Зиждется все еще? – Не зиждется. Я ее съела, – грустно призналась Сима. – Жалко, – искренне огорчился Витя. – А чай есть? – А чай я уже выпила… – и только спустя секунду ее осенило – глазки округлились, а нос испуганно вздернулся по направлению к Витиному лицу (наконец-то): – Ой! То есть я могу заново заварить! Ну, для вас. У меня есть пакетики, только чашка одна, но я могу поделиться, я не заразная, правда. Проходите, пожалуйста, что же мы тут… Закончиться мысли было не суждено – именно на нездоровую Симину вежливость Витя и делал ставку, так что без лишних церемоний, но с некоторым акробатическим усилием (Сима так и встряла на пути как вкопанная), просочился в комнату. Там все было по-прежнему: бумажки, карандашики, книжка, бессмертник на подоконнике. Идеально заправленная кровать и приставленная к окошку табуретка – от догадки, что Сима все утро напролет сидела, пригорюнившись, и меланхолично тупила в елку у забора, Вите стало одновременно смешно и досадливо. Сима тем временем перемещалась в пространстве с высшей степенью обреченности, откуда-то выудила кипятильник, похрустела пожитками в дорожной сумке, что, казалось, была больше самой хозяйки, нашарила обещанные чайные пакетики и уползла с чашкой в ванную – намывать, видимо. И если бы у Вити было больше совести, он бы почувствовал себя неуютно. Задумался бы, а хотели ли его вообще видеть, решил бы не навязываться и пойти заняться своими делами. К счастью, совести у Вити не было – зато было назойливое ощущение, что что-то не так. И еще более назойливое желание это что-то быстренько починить. Но повода не подворачивалось. Он посидел смирно секунд тридцать. Может, сорок. Больше Витя без движения не умел. – Ты там случайно не топишься? – повысил он голос, чтобы прорваться сквозь шум воды. Шум стих. Сима выглянула: – Не топлюсь, – и, кажется, добавила под нос «к сожалению». Еще через пару минут Витя приложился губами к чашке и обжегся чаем. Вынес это с достоинством. Постарался не морщиться – чай был отвратительный. – Отличный чай, – тут же напиздел Витя, на что Сима виновато пожала плечами. – Ну рассказывай. Чего ты тут забаррикадировалась? – Да просто… Я просто работаю. Да, – для убедительности Сима дважды кивнула. – Я пишу статью, видите? – и махнула рукой в сторону кипы бумажек на прикроватной тумбе, которая, как Витя помнил (а память у него была прекрасная), ни капли не изменилась со вчерашнего дня. Возможно даже, покрылась слоем пыли. – Непочатый край. А сдавать – совсем скоро. – Когда? – выгнул Витя бровь. – Скоро, – проблеяла Сима и снова уронила взгляд на пол. – Врешь, Сима. – Вру, – быстренько согласилась она. Диалог, как подсказывала чуйка, уперся в тупик. Витя отставил чашку. Сима примостилась на своей табуреточке, как птичка на жердочке, и вроде теперь смотрела на Витю, но как-то сквозь. Пресная, точно этот самый отвратительный чай. Такая Сима Вите совсем не нравилась. То есть нравилась, конечно. Ну, имеется в виду не именно «нравилась». Сима, если так подумать, не нравиться не может. Типа – ну божий одуванчик же, как же божий одуванчик может не… В общем, шмыгнул носом Витя, Сима ему не нравилась не в смысле «неприятна». Сима Витю попросту сейчас раздражала. Да и не в самой Симе дело, а в ее тусклом лице и потухшем виде. Да, вот так. Хочется либо дернуть Симу, либо разгладить пальцем дурацкую складочку между ее блеклых бровей. Да короче… – Я че подумал, Сима, – вновь завел непринужденную беседу Витя, усевшись на кровать. – Я сегодня после завтрака мониторил обстановку. Черный халат засек, грибника – засек. А скандальной мадам не видел. Ты видела? – Нет, – скукожилась Сима. – Из окошка не видела? – изумился Витя. – А куда ты смотрела, а? Ворон считала? – Да я не особо-то… наблюдала, – призналась она. – Так, сидела. Сидела-посиживала, знаете. Иногда хочется немного побыть… – Ну так надо руку на пульсе держать, Сима, – и для весомости Витя все-таки цапнул Симу за коленку, от чего Сима подпрыгнула на своей табуретке и постаралась припрятать коленки подальше. Витя был собою доволен. – Давай, в темпе вальса. Объекты перемещаются, надо бдеть. Идем. – Куда? – Бдеть. – А-а, – поняла Сима. И натужно улыбнулась. – Давайте я к вам позже присоединюсь. Нет, Сима Вите не нравилась совершенно. Она же за эти пару дней для Вити стала, считай, неотъемлемым элементом пейзажа. Как… ну вот как ее этот свитер бессменный: носишь-носишь, привыкаешь и замечаешь его только тогда, когда снял. Или как особо звонкая птица летним утром где-то у приоткрытого окна: просыпаешься от ее стрекотаний, желаешь ей сгинуть да побыстрее (вставать-то, чтобы закрыть окно, лень), а потом, когда та умолкает, заснуть не можешь – привык уже. Вот и Сима – всегда была где-то рядом, щебетала что-то свое, в душу не лезла, но и повеситься от уныния не давала. И это всех, в общем-то, устраивало. По крайней мере, Витю – точно. – Куда позже? Не-не-не, ты мне давай эту херню заканчивай, – покачал головой Витя. – Кто в напарники напросился? Разве я? – Сима было приоткрыла рот, но Витя сдавать позиции не собирался. – Вот именно. Мы орудие, так сказать, убийства нашли? Нет. А кто мне обещал найти орудие? – Так я же не… – Давай, Сима, натягивай свое пальтишко, шарфик наматывай, и погнали. Орудие само себя не найдет, слышишь? – Я же не возражаю! – взмолилась Сима. – Но сами же посудите, Виктор Палыч, зачем нам двоим искать, эм… орудие в одном и том же месте? – Витя прищурился – запахло хитрецой. – Нам надо разделиться, так будет эффективнее. Вы идите, а я сейчас соберусь, приберусь – мне же еще чашку мыть, сами понимаете… И приду обязательно. Попозже. Потом. Приду. Вот. Витя смотрел на Симу пристально. Сима в ответ смотрела пришибленно. Свет из окошка падал ей на щеку, реснички отбрасывали выцветшие, точно нарисованные, тени, глазки были серыми – Витя разглядел. Еще Витя разглядел, что Сима, оказывается, была симпатичной – ну, для такой вот мыши. То есть, не то чтобы очень… Ну, в общем, ничего так. Приятная такая. Хорошенькая, если без дураков. Витя почесал нос. – Короче, дело к ночи. Ты на улицу пойдешь? Да или нет? – в ответ Сима неожиданно решительно помотала головой. – Солнце, птички, убийца прячется за пихтой… Не интересно, да? Яс-сно. Настроение Вити портилось и портилось, а Витин мозг к такому не привык. Натренированный на то, чтобы обеспечивать Вите наиболее удовлетворительные условия существования, мозг заработал так, как не работал давно, и вытащил из памяти последнюю соломинку. – А ведь там кислородные коктейли дают, Сим. Бесплатные. Вишневые и яблочные. Пойдешь жевать кислород за казенный счет? Я вот пойду. И предупреждаю – вишневых не останется, будешь потом давиться яблочным. Но я могу поделиться, если… – Да вы что, один не можете… – Сима бессильно тряхнула ладошками в воздухе. – Погулять, а? Чего вы ко мне прицепились?! Ну ничего себе, восхитился Витя. Восхитился и одновременно озадачился. И, может быть, слегка, совсем каплю, стушевался. Продолжать делать вид, что все ясно как божий день, становилось совсем сложно. – Потому что ты – стратегический актив, Сима, – тем не менее заявил он, расправив плечи для солидности. – А актив должен работать, а не простаивать. Представь: идет операция. Я – голова. Ты – глаза. И вдруг глаза закрываются и говорят: «Знаете, голова, я сегодня не хочу смотреть». Нестабильный ты элемент, Сима. Ненадежный. Ну вот, вот оно: на Симином лице отразилась знакомая, такая веселящая Витю в лучшие дни обида – не глубокая, а поверхностная, сдобренная капелькой надежды. Такая маленькая обида обычно заставляла Симу спорить – вот так Витя отметил и решил не выяснять, откуда взялось вот это вот «обычно». Прогнозы оправдались – Сима приподняла подбородок: – Я очень надежная! Я же обещала узнать, что это за железяка – значит, узнаю! – Ну дай бог, Сима, – кивнул Витя. – Кто если не ты. На это Сима вздохнула и покачала головой: – Вы специально так говорите. – Специально, – согласился Витя. – Чтобы я вышла. – Чтобы ты вышла. Она отвернулась к окну – чрезмерно задумчиво. Наверное, опять на елку уставилась – своими серыми, как Витя недавно узнал, глазами. Солнце подсвечивало лохматые волосы, пылинки плыли в душноватом воздухе, замерший Симин профиль был мягким, как на какой-нибудь музейной картине. Витя не любил музейные картины, ему очень хотелось, чтобы Сима улыбалась. – Вы скажите… – вместо этого Сима перевела усталый взгляд на Витю. – Вы мне честно только скажите – вы по делу пришли, или потому что вам скучно стало? Витя сокрушенно уронил голову на грудь: – Очень скучно, Сима. – Правда? – Ну когда я тебя обманывал? Она смотрела на Витю с полнейшим недоверием. Это Вите тоже не нравилось, потому что все прошедшие дни он привык, что слово его – закон, обжалованию не подлежит. А ведь Витя обманывал, и правда – с самой первой фразы, а потом и позже, по инерции как-то. Обманывал и обманывал, а Сима верила и верила. И как же она верила! Ну как она верила! Верила во все глаза, с отчаянным, но полным надежды лучистым взглядом; верила обеими руками, принимала каждое вранье с распростертыми объятиями; верила охотно и очень радостно – со светящейся, глуповатой, но такой чудной (ударение опционально) улыбкой. Короче, так Сима Вите верила, что хотелось ей врать еще и еще – как вор рецидивист или как деградирующий маньяк: а насколько далеко можно зайти? И еще врать хотелось, потому что правду говорить – не вариант. Уже. Или с самого начала? А велика ли разница, если в ближайшие дни Витя свернет лавочку и укатит в Москву, как только ему дадут отмашку? – Тогда… Тогда я сейчас быстро соберусь. Подождете меня? Разница, подумал Витя, велика, потому что сейчас его мирок сузился до территории вонючего санатория «Полянка», и мириться с его правилами Вите очень не хотелось, претило, поэтому оставалось только бороться. Бороться в одиночку – еще хуже. А когда Сима, полностью экипированная, распахнула дверь своего номера и по-человечески улыбнулась в первый раз за это мерзкое утро, Витя решил, что кислородные коктейли – полная, конечно, шляпа, но если странная, внезапно хорошенькая и почему-то очень ему нужная Сима ради них начала шевелиться, то коктейли того стоили.

***

О буфетчице Рае знать стоит вот что: она была женщиной в самом расцвете сил, расцвет отражался на ее свекольных щеках и едва сдерживался туго обтягивающим пышную фигурку фартуком. А вот глаза у Раи выражали хроническую душевную боль от общения с оздоравливающимися товарищами. Витя к Рае был исключительно расположен – вопреки флеру мизантропии, та по-прежнему снабжала его сахаром во время завтраков. Рая к Вите расположена не была, по крайней мере, в данный момент: глядела на него так, будто сейчас он требовал не вишневый кислородный коктейль, а Раиного первенца. – Закончился, – отрезала она, хлопнув дверцей холодильника – внутри что-то жалобно звякнуло. – Яблочный есть, и нечего веревки вить. – Яблочный, Раечка, это не то, – продолжал давить Витя, опираясь локтями на прилавок. – У человека, понимаешь, потребность. Вишневый нужен. Сердечко пошаливает, гемоглобин, нервишки… ну что я тебе рассказываю, сама знаешь. Врач, короче, прописал. – Какой еще врач? – прищурилась Рая в попытке уловить пиздеж. – Местный, – Витя пиздеж в обиду не давал. – Михалыч, что ль? Он сам только самогон прописывает. – Да не Михалыч. Другой, который за него был… Я че, всех по именам помню? – раздосадовался Витя. – Ты, Рай, давай не это самое. Режим не саботируй. Без вишневого пациент может впасть в уныние. А уныние в лечебном учреждении – это, считай, нарушение режима. Ты же за режим, да? Витя видел, как в Раиных глазах боролись желание Витю придушить и страх перед режимом. Принципы ее пока что оставались тверды и незыблемы, а время тикало, а Витя оставил не до конца еще воспрявшую духом Симу на скамейке напротив корпуса – так, чтобы держать в поле зрения ее белобрысую макушку. Когда Витя покосился на окно, Сима была на месте. В непосредственной близости к окну (в зловещем темном углу) копошились бабки. В дверном проеме прошкандыбал охранник Колян со стремянкой на одном плече и мотком гирлянды – на другом. На прилавке красной изолентой было присобачено лаконичное объявление: «Пятница, 31 октября. Танцевальный вечер. Начало в 19:00». – О, дискотека, – к месту заметил Витя. – Пойдешь, Рая? – Ага, конечно, – буркнула та, но взгляд ее смягчился на миллиметр. – Некогда мне. – Да ла-адно, – Витя вновь растекся в улыбочке и навалился на прилавок пуще прежнего. – Молодежь потанцует, ты глянешь. А я, может, даже, это… партию тебе открою. Вальс. Или что там у вас будет – танго. Но для этого, понимаешь, надо моральный дух поддержать. А без вишневого кислорода – какой уж тут дух. Витя изобразил на лице такую честность, какой не мог состроить даже на встречах с защитниками правопорядка, и Рая недовольно вздохнула. Женщина, которая по доброте душевной заворачивала в салфеточку сахар для страждущего, не могла остаться равнодушной к еще одной беде страждущего. Поэтому Рая скрылась в подсобке. Довольный собой, Витя огляделся. Сима – на месте. Бабки – в углу. В санаторном коридоре, видном сквозь дверной проем – никого. Последнее обстоятельство заставило Витю нахмуриться, потому что он, вообще-то, знал наверняка, что там, в коридоре, кто-то был. Засунув руки в карманы брюк, Витя сделал вид, будто изучает плакат «Правила здорового питания», а периферией зрения, выжатой до предела, впился в дверной проем. Коридор за ним был узким, тускло освещенным, уходящим в темноту левого крыла. И именно из этой темноты, из той самой ниши за выступом стены, где висел унылый стенд с грамотами, Витя уловил движение тени. Смутное, мгновенное колыханье света, будто кто-то замер, не рассчитав дистанцию, и отшатнулся назад, вглубь. Не бабка. Бабки так не двигаются. И не дед – те перемещаются со скоростью прорастания мха. И даже не мать-одиночка (оруще-стучащего ребенка поблизости явно не было). Слишком все плавно и быстро для санаторной фауны. Приехали, подумал Витя. Свист кипятильника из подсобки заставил его вздрогнуть. Рая вынырнула на свет божий, и в этот момент Витя позволил себе быстрый прямой взгляд – тень действительно там была. И не шелохнулась. И никуда, сука, не подевалась. – Брысь с глаз долой! – прошипела Рая, втюхивая Вите в руки небольшой стаканчик с вишневым кислородным коктейлем – в более непринужденных обстоятельствах Витя даже немного огорчился бы, что из-за этой капли пришлось знатно пободаться. В ответ он бросил Рае что-то вроде «твоя щедрость будет воспета», но слова казались чужими. Весь ресурс был теперь сосредоточен на спине, точнее – на том участке лопаток, куда, по всем законам жанра, должен был прилететь нож, пуля или взгляд киллера. В состоянии взбудораженном и нервном, он вышел из столовой (тем не менее вразвалочку), всем существом чувствуя чужое внимание недобрых глаз. Недоброе внимание недобрых глаз. Из этой самой недоброй ниши. Витя дошел до выхода на улицу. Схватился за ручку двери. Потупил перед собой в пустоту, мысленно пропустил крепкое словцо и, собрав яйца в кулак, развернулся и в два шага добрался до ниши. И никого там не обнаружил. Как к этому относиться – возрадоваться или напрячься сильнее прежнего, – Витя не решил. Путь до Симы, недолгий и, по идее, безопасный, превратился то ли в увлекательную игру на внимательность, то ли в дебют шизофрении. Чувство слежки не отставало, плетясь за Витей следом на почтительном, но четко выдержанном расстоянии. Витя ебнулся? Возможно. Или нет. Витя не знал наверняка – он просто чувствовал, что на него смотрели. Он слышал чей-то шаг за спиной, который на два такта подстраивался под его собственный, а потом замирал; подозрительный скрип доски у флигеля, будто кто-то неловко перенес тяжесть тела; внезапно оборвавшийся хруст из-за куста – а за кустами, как известно, хер пойми че может сидеть. Именно возле этого куста, у поворота, Витя решил проверить себя на вшивость. Он резко, будто вспомнив о срочном деле, свернул с дорожки и сделал три быстрых шага обратно в сторону корпуса, скрывшись за его углом. Тут же прижался к холодной стене и затаил дыхание. Через пять секунд он услышал шорох. Нет, ну какой же это шорох – то были два очень даже четких, быстрых шага по гравию, словно некто (кто-то или кое-кто) тоже свернул с тропы, следом за Витей, пытаясь не отстать… А потом – тишина. Он – некто, кто-то, кое-кто, – тоже замер. Осознал промашку. Витя медленно выглянул из-за угла. Дорожка была (естественно) пуста. Но в рыхлом грунте у того самого куста, где он слышал хруст, отпечатался свежий, глубокий след от подошвы. Не от Витиных ботинок, свою-то обувь он прекрасно знал, у нее были гладкие, аккуратненькие подошвы – а этот след имел явный, агрессивный протектор. И след этот был развернут носком в сторону корпуса. В его, Витину, сторону. Значит, заключил Витя, не ебнулся. По крайней мере, не настолько, чтобы материализовывать следы в грязи. Сколько он потом шел до Симы? Минуты три? Ну вот за три минуты санаторий «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова») в Витиных глазах (или мозгах) преобразился до неузнаваемости. Из дремлющего болотца он стал полем, утыканным невидимыми наблюдательными пунктами. Каждое окно превратилось в потенциальный амбразур, каждый темный проем – в место для засады. Каждая бабка смотрела заговорщически, каждая мадама неопределенного возраста что-то прятала в запáхе осеннего плаща. В каждой куче прелых осенних листьев сидел соглядатай, на каждом дереве затаился снайпер, за каждым углом (хотя, по правде, угол Вите встретился единожды, за три минуты-то) таился убийца. Когда на скамейке Симы не обнаружилось, у Вити случился микроинфаркт. Выдохнув весь воздух из легких (что иронично, с кислородным коктейлем наперевес), он крутанулся вокруг своей оси и принялся судорожно высматривать… ну, что-нибудь. Симу или намек на Симу – всему будет рад. Скамейка. Корпус. Фонарь. Березка. Клен. Елка. Хм, или сосна? Ребенок прыгал по клеточкам классиков (и орал). Бабки утюжили парковые дорожки. Двое залетных мужиков вновь устроились в ротонде и ожесточенно рубились в нарды. Иван Петрович Сидоров наматывал круги вокруг здания в щадящем темпе. Грибник искал грибы. На Витю, казалось, никто не смотрел и смотрели все одновременно. В ушах стучал пульс. – Виктор Палыч! Голосок раздался сзади, и Витя, описав на каблуках испуганный полуоборот, чуть не выплеснул чертов коктейль Симе прямо в лицо. Она стояла совсем близко, подергивая за кончик шарфика и глядя на него серыми глазенками, полными тихого недоумения. – Блин, – выжал из себя Витя, чувствуя, как адреналин, не найдя выхода, превращается в раздражение. – Я ж просил тут сидеть!.. Ты пять минут подождать не могла? – Да я же на полсекунды! – вот так вот Сима оправдалась. – Я просто увидела Николай Николаича, он куда-то шел с гирляндой – я еще подумала, а зачем ему гирлянда, октябрь же… Ну вот, в общем, показала ему нашу железяку. Вы же не против? Я подумала, если это что-то хозяйственное, он может знать... Это мне? – Че? – буксанул Витя. – Ну, коктейль. Вишневый, да? А где ваш? Теперь Витя моргнул, и вот уже коктейль исчез из его рук и возник в руках Симы. Пристально осмотрев прилагающуюся к коктейлю деревянную палочку и отковырнув от нее щепочку, она пожала плечами и сунула в рот примерно треть кислородной пены с, безусловно, вишневым вкусом. Вроде понравилось, но большого энтузиазма на Симином лице не отразилось. – По пути съел, – запоздало ответил Витя и грузно опустился на скамейку. На лбу холодилась испарина. Плащ захотелось стянуть. – И че… Че Колян? Николай Николаич то есть. – О, он очень милый, оказывается! Только как будто пьяненький... В любом случае, он сказал, что, цитирую: «Хер его знает, похоже на обойму». – Обойму, – повторил Витя малоосознанно. – Именно! – почему-то обрадовалась Сима. – И я даже знаю, что вы скажете дальше: «че за обойма, Сима, че за хрень» и бу-бу-бу. На этот случай я уточнила: в общем, это кольцо для лопаты. Представьте лопату, Виктор Палыч… – Сима отставила свою вишневую пену, приосанилась и развела руки в попытке продемонстрировать Вите, как выглядит лопата. Витя почувствовал себя идиотом. – Вот лопата, – говорила Сима, а смотрела в душу. – Вот черенок, да? Деревянный. Вот, эм… ну, металлическая часть. И вот тут-то… – Я понял, – очнулся Витя. Сима продолжала источать самоотверженное участие, так что Витя добавил: – Спасибо. Так и че – лопата, значит. Че лопата могла делать на причале? Сима неопределенно дернула бровями и вновь схватилась за кислородный коктейль, и в этом все еще оставалось что-то неправильное. Сима – в привычном понимании этого существа, – должна была броситься с головой в распутывание очередной зацепки, накидать вариантов, привести аргументы «за» и «против» и, наконец, убедить Витю забраться в какую-нибудь жопу мира, только бы приблизиться к разгадке. Вместо этого она сказала: – Да что угодно. Хоть листья разгребать. И у Вити не было ни сил, ни желания вновь разруливать эту неправильность. Он угукнул и уткнул лицо в ладони, с силой надавил на глазные яблоки, и в зрении заплясали разноцветные пятна. Возможно, Витя все-таки ебнулся. Попробуйте не ебнуться в, во-первых, санатории «Полянка», во-вторых, со свежим в памяти трупаком и в-третьих – с четким ощущением, что на тебя из каждого куста кто-то пялился. Вот даже сейчас. Хотя последнее могло быть следствием первого. Или второго. Проснуться бы в своей кровати – узнать, что не было никакого санатория «Полянка». Хотя, подумал Витя, что ж тогда внукам рассказывать. Он выпрямился, провел ладонями по лицу, стирая с себя ненужные, вязкие мысли, и только потом заметил, что Сима на него смотрела прям в упор. А такое тоже Симе свойственно не было – Сима обычно подглядывала, посматривала, косилась, всегда исподтишка и очень редко прямо. Сейчас же ее серые-серые глазки неприкрыто блестели на солнце. – Вы чего? – прошелестела Сима. – С вами все в порядке? – В полном, – вздохнул Витя и понял, что опять Симе наврал. А врать сейчас не хотелось. Потому что до этого момента он еще как-то умудрялся держать хвост пистолетом, а тут внутри что-то неприятно поплыло, точно плохо закрепленный груз. Поэтому Витя исправился: – Ну… в относительном. И замолк – заткнул себе рот почти насильно. По нескольким причинам. Первая: вариант, что Витя все-таки ебнулся и вся нервотрепка – плод его свистящей кукухи, исключать было нельзя. Вторая: ну Витя все-таки законспирирован мама не горюй, не время и не место для отчаянных душеизлияний. Но Сима молчала – и все смотрела в упор своими вопрошающими глазками, терпеливая и тихая, совсем позабывшая о собственных невзгодах и расстройствах. И чем дольше Сима смотрела на Витю, тем тяжелее становилось Витино сердце.                                                                  – Есть ненулевая вероятность, что за мной следят, – выдавил из себя Витя и шаркнул мысом ботинка по гравию – там остался широкий росчерк, который Вите тут же понадобилось повнимательнее рассмотреть. – Кто следит? – удивилась Сима. – Недоброжелатели. Меня вообще, как бы, ну... Ищут. – Как это? – Ну вот так, Сима, – передразнил Витя и тут же смягчился, завидев краем глаза, как сник Симин легендарный нос-флюгер. – Я так-то за всю свою жизнь не одному хмырю насолить успел. Ну, – поспешил добавить он, – по долгу службы. Того посадил, этого задержал… Старые счеты с бандитами-тунеядцами и все такое. Но это неважно, – Витя поморщился и откинулся на спинку скамейки. – Мне просто очень не нравится, что… Ну, понимаешь – мужик в лодке. И я – тут. Он вновь осторожно скосился вбок и насчитал целых три задумчиво-участливых кивка – то ли Сима была шокирована известием, то ли ее такие вещи не особенно впечатляли. После Агаты Кристи-то. – А вы кого-то видели? – она подсела ближе. – Не видел, – нехотя сознался Витя. Звучать параноиком ему не хотелось, слушать по второму кругу что-то похожее на мотивационные речи Космоса – тоже. – Но я чувствую. Я заметил, как бы это сказать… – Тень? – Ну да, и теперь я просто… – Не можете отделаться от ощущения слежки? Витя теперь полноценно обернулся к Симе и насторожился пуще прежнего. Сима в ответ хлопала глазками с большим-большим сочувствием. Вите очень не хотелось спрашивать, но не спросить он не мог: – Ты тоже? Чувствуешь слежку? Сима возвела глаза к небу и попыталась понять, чувствовала ли она слежку. Вердикт: – Сейчас – нет. Но вчера, когда я к вам в гости шла… Ну, мне так показалось. Но, может, просто показалось. Может, это вы мне сейчас сказали, а я теперь придумываю. Я очень впечатлительная, знаете? Очень, ну… Чуткая. Вот. – Я знаю, – зачем-то ухмыльнулся Витя. – А че не сказала? – Да я значения не придала, – отмахнулась Сима. – Зачем вас лишний раз дергать. Вы и так всегда какой-то дерганый. Но сейчас – прям совсем. Это потому что… – Сима подсела еще ближе. – Вам могут навредить? Витя вспомнил, как кружился под пулями в московском дворе, как они с Космосом отрывались от хвоста, как завидели засаду у дачи Космосовой бабки, то есть тетки, как, страшась вздохнуть, мчали подальше, в санаторий «Полянка», только бы никто не увязался следом вновь. Вспомнил труп в лодке. Вспомнил след у куста. И ответил: – Что-то мне подсказывает, что могут. Сима теперь сидела совсем-совсем близко, касаясь своей коленкой коленки Витиной. Ее рука, маленькая и прохладная, опасливо, будто к раскаленной печке, потянулась – и накрыла его запястье почти невесомым касанием. Витя внутренне вздрогнул. – Тогда вам, наверное, очень страшно, – сказала Сима. От этой простой, тихой фразы в Витиной груди снова что-то прихватило, но уже не от очередного микроинфаркта, а от жалости – то ли к Симе, то ли к себе самому. Ее неподдельное, наивное понимание (или его попытка) соскабливали верхний слой чего-то зачерствевшего, что не позволяло уйти с головой в ожидание опасности, не позволяло бояться или сомневаться – ну, без зазрения совести. Прошедшие дни он варился в собственном соку, шастал по санаторию «Полянка» с ощущением близящегося пиздеца и одновременно отфутболивал эту мысль от себя подальше, потому что бояться для Вити Пчелкина не в характере. Не по статусу. Не по возрасту, в конце-то концов. Он уговаривал себя, как уговаривают ребенка: да нормально все, не придумывай, соберись. А оказывается, для вдоха полной грудью Вите всего-то было нужно, чтобы кто-то согласился: «да, это жопа, реально не комильфо», – и без разбора фактов, без рациональных объяснений и без отрезвляющего стеба. Ловя сон урывками по ночам, поедая кашу с комочками на завтрак и всяческие вариации хрючева на обед и ужин, мирясь с обществом бабок, дедок и орущих детей, здороваясь с Иваном Петровичем Сидоровым и следя за терзаниями Юрия Деточкина с чашкой сладкого черного чая в руках, Витя будто бы прилежно таскал на горбу тяжеленный мешок, набитый камнями. Не жаловался – просто ждал, когда добредет до пункта назначения и скинет ношу. А Сима – вот эта вот Сима, которая затыкалась по большим праздникам, которая Витю дергала, тормошила и даже время от времени раздражала, – увязалась следом. И, составляя Вите компанию на завтраках, обедах и ужинах, таскаясь за ним по пятам или под руку по санаторной территории, запасаясь сахаром для чая и отстирывая Витины многострадальные брюки, Сима из тяжеленного рюкзака забирала по камешку. Не бог весть какая помощь – но Вите, как он теперь понимал, становилось легче. Вот и теперь он сидел на скамейке в дырявом санатории «Полянка» – уставший, задолбавшийся, желающий не бояться и не накручивать себя сверх меры. А Сима снова держала горсть камешков в руках. Так и провисла легендарная крутость Вити Пчелкина, о которой (не без помощи самого Вити Пчелкина) в столице ходили легенды. Минуту он подбирал слова, чтобы феерически (как Витя умел) отшутиться, но шутка не сложилась. И, казалось, если посидеть вот так еще хотя бы десять секунд, можно и пустить скупую мужскую слезу. Унизительно, подумал Витя, перевернул свою ладонь и сжал Симины пальчики – те дернулись, но не исчезли, будто смирились, хотя тоже как-то боязно. – Вообще не страшно, Сима. Я не из пугливых. Так, – он подмигнул, а Сима мгновенно уронила взгляд на треснутый асфальт, – шум дождя. Не впервой. Сима вновь кивнула, на этот раз очень серьезно. Как будто ей сейчас доверили не абы что, а секрет государственного масштаба. Хотя, рассудил Витя, тут уровень тайны тоже ого-го – вот прознал бы Космос о Витиных… душевных метаниях, век бы Витя не отмылся. Симина хватка тем временем стала крепче. Ага, понял Витя, на что-то решается. – А вы… – она запнулась, подбирая слова. Витя зачем-то пробежался большим пальцем по Симиным бледно-розовым костяшкам. – Вы уверены, что тот мужчина… Ну, утопленный… Ну, который, эм, хмырь – он вообще к вам… никак?.. – Абсолютно, – решительно мотнул головой Витя. – Я бы узнал. В первый раз его видел, – а когда Сима еще крепче сжала Витину ладонь, он всерьез допустил, что вскоре кровоток остановится. – Ну? – подбодрил он. – Ну что? – Просто… Можно я глупость скажу? – Можно, Сима. Глупость, видимо, планировалась крупномасштабная – Сима глубоко-глубоко вдохнула, прикрыла глаза и выпрямилась. Потянула, кстати, свою ладошку на себя, но Витя сделал вид, что не заметил. – А если он – ну, хмырь – оказался не в том месте, не в то время… – Конкретнее. – Не в том плаще… – Еще конкретнее. – Ну, если вас спутали, а? Погодите, не смейтесь. И не злитесь, пожалуйста! У вас просто плащи – ну очень похожи, правда. Оба зеленые. И, ну, модель такая… Тоже похожая, в общем. И вы еще оба руки в карманы так суете, такие серьезные, сутулые… Да, я наблюдала, не смотрите на меня так. Короче говоря, это я все к чему – со спины, наверное, я не утверждаю, но возможно… И Сима покраснела. Пришлось помогать: – Ты сейчас хочешь сказать, – с чувством, с толком, с расстановкой произнес Витя, – что этого хмыря могли кокнуть вместо меня? Теперь Сима сглотнула. – Я не хотела так грубо… Но… В общем и целом – да. Озвученная мысль повисла между ними, тяжелая и мерзкая, как тот самый мокрый плащ утопленного в лодке хмыря. Который, если призадуматься, и правда был похож на Витин. Витя это еще тогда заметил, когда хмырь обнаружился на лодочной станции. Но звучало это все как полная хуйня. Витя весело (или истерически, не разобрать) хрюкнул. Смех вышел кривой. – Слушай, – сказал он как можно мягче, чтобы загоревшаяся догадкой Сима не потухла снова, – если меня спутали из-за плаща, то это, прости, не профессионалы, а кружок «Убей кого попало». А я все-таки, ну, рассчитываю, что если за мной кого и прислали, то все-таки не полного дебила. – Это здорово, что у вас хорошая самооценка, – тут Витя нахмурился, – но всякое может случиться. Темно, заросли. Впопыхах. Выпимши, в конце концов. – Ага, и лопатой – хрясь, – закончил Витя и тут же сам поморщился от собственной формулировки. Как-то слишком живо получилось, наглядненько. – Не, Сим, это уже сельхоздискотека какая-то. Сима, впрочем, не рассмеялась. Она вынула свою ладошку из Витиной руки и наоборот сжалась, будто эту самую лопату сейчас вытащили из-за ближайшей сосенки и уже примериваются. – Виктор Палыч, но это же значит, что вам… Что вам реально может грозить опасность. Не вообще, не когда-нибудь, не абстрактная какая-нибудь опасность... А вот прямо сейчас. И сказала это Сима то того серьезно, что Вите снова стало стремно. Снова появилось чувство, что кто-то пялит на него и, как следствие, на Симу, из недр заросшей аллеи. Но всмотреться в аллею он не успел, потому что Сима потянула ниточку дальше: – А лопата, – она снова понизила голос, как будто злодей-убийца действительно прятался в кустах декоративного барбариса. – Лопата же откуда-то взялась. Ее же не из воздуха достали. Вот тут Витя вынужден был признать, что мысль – хоть и неприятная, но логически не дырявая. Лопата, если верить версии, материализовалась не по волшебству. Значит, у нее было место постоянной дислокации. А в санатории «Полянка» мест постоянной дислокации у лопат было не так уж много. – Хозинвентарь, – пробормотал Витя, скорее себе, чем Симе. – Что? – тут же встрепенулась она. – Да так… – он почесал затылок. – Склад. У них ведь тут все лопаты, грабли, метлы и прочее добро хранятся централизованно. Сима сдвинула бровки к переносице. – И вы предлагаете пойти туда? – Я не предлагаю. Я пока просто… думаю. Он, впрочем, уже знал, что думать поздно. Мысль зацепилась, пустила корни и теперь требовала осмысленного движения. Плюс была еще одна штука, которую он старательно от себя отгонял, но которая упорно возвращалась: если Симе вчера действительно казалось, что за ней кто-то шел, то оставлять ее одну – идея так себе. Прямо скажем, дерьмовая идея. Сима, видимо, пришла к тому же выводу, потому что решительно встала со скамейки. – Тогда идем, – сказала она. – А то я буду весь день думать. И накручивать. А я, когда накручиваю, начинаю говорить лишнее. – Этого мы не можем допустить, – кивнул Витя и тоже поднялся. – Пойдем. Но аккуратно. Не привлекая, так сказать, лишнего внимания. Они двинулись вдоль корпуса, мимо облупленных стендов с лечебной физкультурой и объявлениями образца «…Танцевальный вечер. Начало в 19:00». Витя вновь машинально отметил красную изоленту, которой было прилеплено объявление, и зачем-то запомнил это. В голове вообще стали застревать странные мелочи, как будто мозг включил турборежим. Шли рядом, иногда задевая друг друга плечами. Сима держалась чуть ближе, чем нужно для обычной прогулки, и Витя поймал себя на том, что подстраивался под ее шаг – замедлялся, когда она замедлялась. Мимо проплывали обитатели санатория с палками для скандинавской ходьбы или же с кислородными коктейлями в руках – как сонные мухи они перемещались в пространстве и даже не подозревали, в какую задницу попал Витя Пчелкин, как и не знала и его первая учительница, иначе ставила бы ему одни пятерки. Знакомая уже каморка охранника Коляна находилась аккурат напротив склада хозинвентаря – удобно, чтоб сторожить лопаты от пенсионеров с маниакальной тягой к земледелию. Дверь в каморку была приоткрыта, и Витя краем глаза уловил стол, два граненых стакана и бутылку из-под «Боржоми», в которой была совсем не «Боржоми», а чистый, хлебный самогон. Надо выпить, подумал Витя. Но это потом, а сейчас он, включив панибратство, перекинулся с Коляном парой слов – тот на экскурсию на склад хозинвентаря согласился не сразу. Все отнекивался, отмахивался, и Вите пришлось, во-первых, пообещать заскочить на стаканчик, а во-вторых, отстегнуть грязную зеленую бумажку. Колян большого доверия не выказал, но все же прогнулся под натиском капиталистических замашек «Бор-риса». Сима, кстати, на Витин псевдоним недоуменно вылупила глаза, но ничего не спросила – Витя за это был ей благодарен. Колян потерял интерес к Симе с Витей очень быстро и уполз в свою берлогу – впрочем, оттуда был отличный обзор на склад. Сам этот склад оказался именно таким, каким и должен быть: полутемный, с запахом сырого дерева, машинного масла и старых тряпок. Вдоль стен – метлы, грабли, ведра с облупившейся краской, швабры, перевязанные бечевкой. В углу – мешки с чем-то сыпучим, на которых когда-то были надписи, но время их стерло. Лопаты стояли у дальней стены… точнее, стояли не все. – Раз, два, три… – тихо посчитала Сима и запнулась. – А должна быть еще одна. Витя присел на корточки, посмотрел на пустое место – на полу даже пыль была примята, как от недавно стоявшего предмета. – Угу, – сказал он. – Вот и спиздили лопату, Сима. Сима сокрушенно выдохнула, будто до последнего надеялась, что лопату все-таки не спиздили. Что было контринтуитивным, ведь Сима должна была обрадоваться подвижкам в «расследовании». – Значит, – сделала очередной прорыв мысли Сима, – кто-то ее брал. – Значит, – согласился Витя, – и возвращать не стал. Он распрямился и развернулся к выходу – на маленькой площади затхлого склада Сима практически уперлась носом Вите в грудь. И ни вам «Виктор Палыч», ни вам «Ой!», ни вам «Извините, пожалуйста, я сейчас…» – она медленно подняла голову и воззрилась круглыми, слегка напуганными блюдцами прямо Вите в глаза. Вот так-то, подумал Витя, не такая уж ты и отважная мышь. И не такое уж веселое приключение. И куда тебя теперь девать от этого всего – непонятно. – Про танцы знаешь? – спросил Витя, и голос его показался едва слышным на фоне глухих ударов сердца в тишине темного склада хозинвентаря. – Знаю, – ответила Сима, так ни разу и не моргнув. – Надо идти на танцы. – Зачем? – Все идут – и мы пойдем. Сима все-таки отступила на полшага, что было затруднительным – под ноги ей тут же бросилась какая-то грабля. Вздрогнув, Сима машинально оглянулась на ряды инвентаря, на пустое место от лопаты, словно та могла внезапно вернуться и спасти ситуацию. Как известно, лопатой можно кого-нибудь треснуть – и дело в шляпе. – На танцы? – уточнила она, и в голосе мелькнуло что-то осторожное. – Именно так, – подтвердил Витя. – Во-первых, все на виду. Свет, музыка, толпа. Удобно. Во-вторых, – он прищурился, – всех видно. Кто с кем, кто куда смотрит, кто кого убивает. Шучу я, шучу! В-третьих… – Витя выкроил секунду на подбор слов, но так ничего по-человечески и не подобрал: – Ты от меня ни на шаг. Это опасно, вот теперь я не шучу. Сима посмотрела на него внимательно, будто примеряя сказанное на вкус. Потом сложила руки замком на груди. – А мне почему-то показалось… – начала она и снова замолчала. – Что? – нахмурился Витя. – Что вы… – она чуть пожала плечами. – Что вы не очень-то были бы рады со мной идти. Ну, на танцы. Я вообще не хотела… Ну, точнее, я хотела, но потом я поняла, то есть мне так показалось, что, наверное… В общем, не надо надоедать. Или там – навязываться. Или там… Вот тут уж Витя наткнулся на граблю – он недоуменно переступил с ноги на ногу. Сунул руки в карманы. Вспомнил, что утопленник тоже совал руки в карманы. Вытащил и повесил руки по швам. – Сима, – сказал он терпеливо. Или не очень терпеливо. – Давай так. Я человек простой. Если бы я не хотел идти с тобой на танцы, я бы предложил тебе… не идти на танцы. Или идти одной. Или запереться на все засовы и сидеть в номере читать твою Агату Кристи. – Я не читаю Агату Кристи по вечерам, – автоматически возразила Сима. – Врешь, – мгновенно отбил Витя. – Вру, – равнодушно согласилась Сима. Она все еще выглядела сомневающейся, и тогда Витя добавил, уже тише: – Мне надо, чтобы ты была рядом. Это раз. Мне хочется, чтобы ты была рядом. Это два. И вообще… – хмыкнул он. – Мы что, правда собираемся пропустить санаторную дискотеку? Это же культурный пласт, Сима. Исторический момент. Прошли долгие несколько секунд, в течение которых Сима царапала ноготками ткань своего пальто и жевала нижнюю губу. И в течение которых Витя терпеливо и немножко нервно ждал ответа, будто школьник, который зовет одноклассницу на свидание, хотя вылазка на танцы в санатории «Полянка» – никакое не свидание, а стратегический маневр. А потом Сима улыбнулась так, что Витя… В общем, он тоже улыбнулся, широко-широко. – Тогда, – сказала Сима, и показалось, что щеки ее разрумянились – в темноте склада хозинветаря хер че углядишь, – сначала нам надо к прачке. – Зачем? – насторожился Витя. Сима окинула его оценивающим взглядом – с головы до ног, задержавшись на воротнике. – Рубашку выгладить, – пояснила она. – Вы же не пойдете на танцы в таком виде. Витя посмотрел на себя, потом на Симу. – Это стиль такой. – Он, к сожалению, вам не очень идет, – виновато поджала губы Сима, чуть смазывая свою лучезарную улыбку. – А мы все-таки идем на танцы. По пути к прачке Витя по-прежнему сканировал обстановку: кто шел навстречу, кто сидел на лавочке, кто слишком уж старательно делал вид, что не смотрит в ответ. Последних, кстати, Витя не заприметил, хотя и знал, что кто-то где-то точно был. Нельзя расслабляться. Да, Витя точно влип по уши. С другой стороны, тут же подумал Витя, следя за тем, как Сима вновь скакала козой по аллее, путалась в своих длинных волосах и сияла ярче, чем электростанция… С другой стороны, если уж влипать, то хотя бы под музыку и при полном параде.