5

В умопомрачительно выглаженной рубашке Витя подпирал стенку возле комнаты номер тридцать три. В кармане брюк покоилась измятая пачка «Самца», левую руку оттягивала укрытая, едва ли не плотно обмотанная зеленым плащом бутыляшка самогона, и с таким джентельменским набором Витя пребывал в настроении решительном и отсрочки брать не собирался. Час назад он понял, что жрать самогон в одиночку не хотелось зубосводимо, а вот на танцевальном вечере, где полна коробочка пенсионеров и мамаш-одиночек, вырвавшихся из лап отпрысков, в самый раз. Витя глядел на стену с обшарпанными обоями и думал, что он этот треклятый санаторий если не ненавидит, то хотя бы недолюбливает. Так Витя думал своим пытливым мозгом, но найти у себя внутри отзвук сильных чувств никак не удавалось – мысль отчего-то вертелась вокруг того, что да, обои отходят, но ведь трогательно. И дощечки вываливаются из паркетной елочки под нажимом подошвы – но тоже как-то миленько. И в окошке, в которое упиралась длинная, освещенная старенькими потолочными лампами кишка коридора, вполне симпатично бились ветки деревьев на осеннем ветру. Скорее всего, Вите просто не удавалось сосредоточиться и выволочь на божий свет прежний негатив – отвлекала хреновейшая шумоизоляция санатория «Полянка». Привалив голову к дверной раме комнаты номер тридцать три, он слушал, как за стенкой что-то гремело, падало, шуршало и перемещалось с пугающей интенсивностью. Сима, видимо, ужасно торопилась, хотя у нее было дофига времени до оговоренного момента встречи: Витя успел выгладить рубашку у прачки, послоняться перед корпусом, курнуть сигаретку и заскочить за экипировкой для танцевально-оперативного мероприятия. И все это – отбиваясь от дружелюбных бабок, разговорчивых дедов и всяких разных беспомощных, а потому требовавших немедленной помощи мадам: Витя теперь старался быть у всех на виду. И Витя совсем не хотел Симу торопить, но у него затекла спина и закаменела от хватки на бутылочном горлышке рука, так что он занес свободный кулак для известного в узких кругах шпионского стука, но дверь отворилась раньше. Из номера выпорхнула Сима. Витя почувствовал, как где-то в районе диафрагмы что-то приятно и совершенно некстати екнуло. Сима оказалась завернутой в свое привычное пальтишко, и из-под треугольного ворота выглядывала белая, почти светящаяся в застарелом санаторном свете шея. Об этой шее, об аккуратной ложбинке на ней, о просвечивающей сквозь кожу синей венке Витя раньше как-то не задумывался, а теперь вот задумался. Волосы ее, по-прежнему неприлично длинные, пушились, магнитились и золотились в том же коридорном теплом освещении – возможно, впервые за их с Витей знакомство Сима решила их расчесать. А Вите впервые за знакомство захотелось все это пушистое безобразие пригладить. Правая рука, свободная от груза самогона, от этого желания зазудела. Витя заметил, что от радостного энтузиазма у Симы сияли глаза. Еще он заметил, что у нее совершенно по-особенному розовели щеки. Насчет губ Витя ничего не заметил, потому что решил на них не смотреть. – Я задержалась, да? – виновато (вопреки зафиксированному энтузиазму) спросила Сима, теребя пуговицу на пальто. – Извините, пожалуйста, Виктор Палыч. У меня есть платье, но я его забыла, а точнее намеренно не взяла, потому что я же по работе, кто же знал, что будут танцы, и я искала что поприличнее, но пришлось немножко заморочиться, так что… Чего вы так на меня смотрите? – Да никак я не смотрю, – насупился Витя. И припомнил поговорку: – Время – деньги, Сима. – Ну я же извинилась! – Меньше слов, больше дела, – и вот такую поговорку Витя припомнил. Потом он немножко подумал, проследил, как Сима послушно поджала губы, и показательно тряхнул рукой с плащом, отчего самогон задорно булькнул. – Пошли уже, а то все самое интересное пропустим. Там бабки, наверное, уже чечетку отбивают. Сима с готовностью запахнула пальто поплотнее, застегнула верхнюю пуговицу, так что ее длинной худой шейки стало видно чуть меньше, и Витя задышал немного свободнее. И тут же поймал себя на том, что рассматривал, как ее волосы лежали на воротнике. Они вышли на крыльцо корпуса, и вечер обнял их со всех сторон сразу. Воздух стоял прозрачный и звонкий, по-осеннему чистый, с особенным холодком, который уже не летний, но еще не зимний – дыхание не парит, но щеки начинает пощипывать, если стоять долго без дела. Где-то в глубине парка ухал филин – или Витя просто решил, что это был филин, потому что в санатории «Полянка» полагалось, чтобы где-то ухал филин. Под ногами шуршала листва – ее никто не убирал здесь, у дальних дорожек, и она лежала толстым слоем, золотисто-бурая, влажная, с редкими вкраплениями рябиновых ягод, которые кто-то растоптал. Пахло прелью, грибами, хвоей и еще чем-то неуловимо знакомым из детства – может быть, печной трубой откуда-то из-за забора, может быть, просто воспоминаниями о таких же вечерах, когда Витя был маленьким и еще не знал, что такое прятаться от пуль в кустах. Сима вышагивала рядом, припрыгивая, и от нее веяло чем-то цветочным, дешевым, но уютным – то ли духами, которые Витя высмотрел у нее в комнате, то ли тем самым шампунем, который он заприметил в местном киоске за бешеные деньги. Витя втянул носом воздух. Никто этого не заметил, а Витя вот запомнил. – А вы чего плащ не надеваете? – полюбопытствовала Сима и тут же едва не навернулась, перепрыгивая через лужу посреди дорожки. Витя счел этот вопрос очень тупым в свете последних событий. – А ты лучше под ноги смотри, а не за плащом моим следи, – посоветовал он, поправив сокровенную бутылку в свертке. – Обижаете, Виктор Палыч. Я вообще-то очень ловкая. У меня даже статья была: «Как развить координацию с помощью бытовых предметов». С табуретками, например. Или со скакалкой. – И че, помогает? – Ну, я на себе не проверяла. Я же ловкая, зачем мне. А вот читатели оценили. Ну, одна вот женщина – прислала мне письмо и рассказала, что благодаря моей статье научилась не падать с велосипеда. Правда, она дальше написала, что, ну, в принципе с велосипеда не падала до этого, но моральная поддержка – это довольно важно, не считаете? Из окон санатория уже лился тусклый свет, и слышалась музыка – пока еще очень в духе, дореволюционная, ешкин дрын, но Витя знал, что скоро все изменится. Час назад, пока Сима, видимо, выдумывала, как бы пошире оголить свою белую шею, охранник Колян встретил Витю без удивления – только указал на табурет. В телевизоре какая-то певица в блестящем пиджаке надрывалась про то, что «ай лав ю». Витя от угощения (Колян однозначно кивнул на бутыль без этикетки) отказался, потоптался, тупо пялясь в телек, а затем спросил, а нет ли у Коляна какой-никакой иностранной музыки, для культурной программы-то. Колян, так и не проронив и слова, полез под стол, порылся в груде барахла – старых газет, тряпок, каких-то железок, – и извлек на свет божий затертую кассету «Бонни Эм. Грейтест Хитс». Витя присвистнул: для санатория «Полянка» – сокровище. Яркая обложка с неграми в блестящих костюмах выглядела здесь, среди облупленных стен и запаха спиртяги, инопланетным артефактом. Когда Витя нащупал в кармане драгоценную кассету, шаг его стал пружинистым, а на лице сама собой вылезла улыбка. Он подхватил так и норовившую врезаться в дерево Симу под локоть и ускорился. Сима – ойкнула. Ее локоток Вите показался очень худым даже в рукаве пальто – потому что без традиционного свитера, наверное. Танцы устраивались в актовом зале санатория «Полянка», и Вите довелось до сего вечера рассмотреть обстановку только через окна и лишь в рамках разведки. Теперь зал преобразился. Стулья – те же, но откуда-то появились столы, а пространство посередине было расчищено для, вестимо, танцпола, господи прости. По углам, цепляясь за карнизы и портьеры, висели разноцветные лампочки-гирлянды. Свет они давали тусклый, но очень даже праздничный – желтые, красные, зеленые и синие огоньки отражались в окнах и создавали иллюзию уюта. Хотя почему «иллюзию». Уютно было, че уж тут вонять. В углу, на одном из столов, высилась гора алюминиевых стаканчиков и два огромных чайника – с чаем и, видимо, с цикорием. Куда уж без цикория. Зин Степанна, облаченная в парадное платье крысиного цвета, стояла у проигрывателя и строгим взглядом окидывала первых посетителей. Из динамиков лилось что-то задушевное про рябину, про то, как она клонится, и про какого-то кудрявого, который, видимо, эту рябину и клонил. Витя нашел относительно темный угол у окна, задвинул Симу к стене, а сам сел с краю, чтобы держать в поле зрения и вход, и окна, и, собственно, всю честную компанию. Как назло, в поле зрения лезла только Сима – она ерзала, хлопала своими любопытными блюдцами и подергивала воротник пальто. – Че, холодно? – хмыкнул Витя и демонстративно окинул Симу взглядом. Совместил приятное с полезным. – Да нет, тут даже теплее, чем я думала. Даже, я бы сказала, душновато, но вряд ли Зин Степанна разрешит проветрить. Техника безопасности и все такое… – опомнившись и округлив глаза в адрес участливо слушающего очередной треп Витю, Сима пояснила: – А, пальто! Так вешалки нет. Некуда повесить. Витя закатил глаза. Поднялся. Жестом (ладонь вверх) поднял и Симу на ноги и жестом же (указательный палец вокруг своей оси) развернул ее спиной к себе – очень, на самом деле, удобно, что Сима Витю теперь слушалась без слов. Молча, под переливы допотопного музла, он схватился за порядком надоевший воротник пальто и спустил его с Симиных плеч. Плечи оказались голыми, перечеркнутыми только тоненькими бретельками маленькой черной маечки, и кончики пальцев задели кожу. Витя моргнул. Сима – поежилась. Позвонки, не прикрытые перекинутыми на грудь волосами, перекатились. Публика тем временем подтягивалась. Бабки расселись вдоль стенок, готовясь, судя по сосредоточенным лицам, обсуждать и осуждать. Иван Петрович Сидоров уже пританцовывал у столика с чаем, явно успев приложиться к чему-то покрепче до того, как прийти – глаз блестел, а движения пышили задором. Мужик в черном халате сегодня был не в халате, а в рубашке, но тоже черной – сидел и мрачно жевал печенье в другом углу, поглядывая исподлобья. Грибник, внезапно чистый и без рюкзака, застенчиво топтался у двери, не решаясь войти. Скандальная барышня сверкала глазами и накрашенными губами в центре зала, готовая к бою или к танцам, что в ее случае, видимо, было одним и тем же. Утрамбовав Симино пальто прямо на столе (и удостоверившись, что санаторный стол продезинфицирован по всем санаторным правилам), Витя метнулся кабанчиком к провизии и обзавелся двумя алюминиевыми стаканчиками чая. Чай дымился, в зале и правда сгущалась духота, Сима по-совиному вертела головой и держала стаканчик двумя пальчиками, чтобы не обжечься. Витя стаканчик тоже подержал какое-то время, а потом огляделся, вылил кипяток в местный напольный цветок, очень удачно подвернувшийся под руку, и пнул Симу коленкой. Сима встрепенулась, на ее остренькие ключицы легло красно-желтое пятно «танцевального» света. – Прикрой, напарник, – шепнул Витя, наклонившись ближе, так, чтобы незаметно выудить заветную бутылку. В нос тут же полезли цветочные духи. – Идет спецоперация. Чтобы сложить детали пазла, Симе пришлось дрогнуть ресницами, опустить глаза, вскинуть их обратно и заглянуть Вите в самую душу. – Это что?.. – выдохнула она. – Вы что?! Витя испытал практически садистское наслаждение. Еще и самогон озорно чпокнулся откупоренной пробкой. – Ну-ка не верещать, – посоветовал он и попытался приладиться к разливу топлива. – Это для сугреву. Сима раздулась от сдерживаемого верещания. – Нас же выгонят, Виктор Палыч! Кстати, а откуда это у вас? Смена интонаций – с шокированной на любопытную, – Витю очень повеселила. Он заговорщически глянул на Симу, прищурился от ударившего в глаза блеска гирлянды и загадочно улыбнулся: – Где было, там нет больше. Че там, зырят? – Зырят, конечно, – убежденно кивнула она. – Вы все неправильно делаете. Вы что, в школе не учились? – Че это не учился? – Да потому что ныкаетесь по-дурацки. Да-да, а что вы так смотрите? Дайте сюда. Момент, когда инициатива была утеряна, от Вити ускользнул. Скорее всего, это произошло тогда, когда чужие теплые пальчики вцепились в горлышко бутылки, потянули на себя. Когда длиннющие волосы упали вперед и, будто шторой, прикрыли преступление. Когда от усердия шмыгнул Симин мышиный нос, когда Витя, вполоборота скосившись на бдящую Зин Степанну, постарался пошире расправить плечи и прикрыть Симу понадежнее. Где-то между этими итерациями Витя инициативу утерял, да. И тут же попытался приобрести заново: – Не дрейфь, не запалят, – на что Сима только угукнула, сосредоточенно наполняя стаканчик. Дальнейшее происходило под сопровождение из взаимного шипения. Витя шипел, чтобы Сима не перелила через края, Сима шипела, что «не учите ученого», Боярский из видавшего виды магнитофона тоже шипел – про зеленоглазое такси. Несмотря на искренние переживания за судьбу самогона, Витя безудержно улыбался, рассматривал Симин нахмуренный лобик, цеплялся взглядом за съехавшую бретельку маленькой черной маечки и даже успел себя удержать от того, чтобы к бретельке этой потянуться. Витя – чувствовал себя на школьной дискотеке, а таким образом он себя не чувствовал давно, потому что как только из школы вылетел, точно пробка от шампанского, изо всех сил стремился это чувство позабыть. Несолидно это. Серьезные люди так не отдыхают – и уж точно не шушукаются по углам, втихую устраивая попойку. А потом Витя, наконец-то, тяпнул – и будто заново родился. Самогон обжег горло, растекся по пищеводу теплой, живой волной, ударил в голову и разлился по всем конечностям. Мир стал на порядок лучше, ярче засияли гирлянды, в груди расцвела роза, в ушах зашумела морская волна, в ногах обрелась сказочная легкость, за спиной выросли крылья, Витя взлетел на седьмое небо и спикировал обратно, пробив собою облака с щекочущем нервы ощущением свободного падения. – Просто песня, – глубоко кивнул он. Сима с видом прожженного контрабандиста припрятала бутылку в тень под столом и глядела на Витю без капли осуждения, но с ноткой неожиданного понимания. – А ты че? – А что? – мирно переспросила Сима и хлебнула чайку. – За оперативное взаимодействие не хошь? – Я-я? – удивилась она. И отчаянно замотала головой, тараторя: – Нет-нет-нет! Ни-ни, и даже не уговаривайте. Я когда пью… Ой-й, Виктор Палыч… Ой, я пью когда, становлюсь ну совсем, совершенно, абсолютно сумасбродной! Вы даже не представляете насколько. Мне противопоказано, серьезно вам говорю. Ведет к самым непредсказуемым последствиям. Ну и куда вы лезете? А Витя полез за бутылкой. – Виктор Палыч, вы провоцируете неоправданный риск. – Чисто символически, – успокоил Витя, хотя Симу это не особо успокоило. – Для куражу, Сим, и блеску в глазах. Ну че я, в одного что ль буду? Ты меня за кого принимаешь? – Ну Виктор Палыч! – За алкоголика, Сима, ты меня принимаешь? А? – Ни в коем разе, – оскорбилась Сима. – Сейчас я, вот, чаёк допью… – Да давай в чаёк прям… – Да прекращайте!.. Но чаёк все же оказался облагорожен самогоном, потому что Сима, на Витин наметанный взгляд, сопротивлялась чисто для галочки – сама же бдительно шарила глазами где-то за спиной у Вити еще до того, как тот принялся мешать коктейль. Ну и себе плеснул, за компанию. Затем Сима повертела стаканчик в руках, посмотрела на мутноватую жидкость под светом гирлянды, понюхала. Решительно отхлебнула, закашлялась, зажмурилась – и вдруг улыбнулась. Широко, счастливо, во весь рот, чуть щеки не треснули. Ну вот, подумал Витя, а артачилась-то как, почти поверил. – Ну? – ухмыльнулся он. – Ну что? Самогон – он и в Африке самогон, – Сима прикусила губу, блеснула глазками из-под белесых ресничек, и Витя, может быть, начал понимать, о чем его предупреждали. – Вкусненько. Ну так, с перчинкой. Санаторные обитатели ползали по залу от стенки к стенке и из угла в угол независимо от возраста и запаса жизненных сил. Все потому, что магнитофон изрыгал самые забористые отечественные хиты восьмидесятых, если не семидесятых – «Трава у дома» уже оттарабанила, после Градский пару раз напомнил о том, как молоды все были, а сейчас, видимо, хреначил главный шлягер: «Мой адрес – Советский Союз». Глядя на покачивающихся в разные стороны бабок, бочком пританцовывающего Ивана Петровича Сидорова и странные подергивания Зин Степанны, которая при этом умудрялась чинно держать сцепленные руки перед собой, Витя решил, что без самогона сегодня точно не обошлось бы. И – духота, невозможно хотелось распахнуть все окна в комнате. Или хотя бы выбраться на улицу на перекур – ад-то, то есть санаторий, пуст, все бесы на дискотеке. Не поймали бы на нарушении устава санатория «Полянка». Но Симу оставлять не хотелось, а щеки у нее были такие румяные, что вытаскивать ее вместе с собой на холодрыгу казалось кощунством. Так что Витя подпер кулаком подбородок, растекся в улыбищи и снова легонько пнул Симу коленкой: – И часто ты такие беспределы в школе вытворяла? Или это уже журналистская закалка? – Да все сразу, – пожала она плечиками, и бретелька снова съехала. Витя заметил краем глаза, потому что на бретельку, конечно же, не смотрел. – В школе у нас химичка была, нервная, но крутая. Когда уроки прогуливали, запирались у нее в лаборантской. А там у нее такой склад… Ну от нервов, сами понимаете. Или вот на дискотеках… Один раз мы прям в кувшины с компотом подлили, чтобы десять раз не ходить, а там физрук был, он в общем вылакал, и началось в колхозе утро… С тех пор пришлось по углам прятаться. Один раз меня даже поймали! Знакомое, такое все это для Вити знакомое, но такое далекое, давнее, наивное и светлое. О чем Витя не вспоминал годы, что стерлось и стесалось о Витину теперешнюю жизнь, что наглухо укрыто под толщей мрачняка, который с Витей теперь не разлей вода. Вылезая на поверхность, эти выцветшие воспоминания щемят грудь, и единственное, как может их Витя охарактеризовать – «доброе». Да, доброе тогда было время. С драками, конечно, с содранными коленями, поломанными носами, с родителями у директора, с мелкими пакостями, которые с братьями они называли спецоперациями, и с дурацкими шпионскими вылазками за алкоголем и сигаретами, которые считались настоящими приключениями. – А журналистика… Знаете, Виктор Палыч, все журналисты пьют как в последний раз. – И много таких разов? – Зависит, – Сима сделала два огромнейших глотка, и ее белое горлышко дважды дрогнуло. – На выездах всяких, на конференциях – прям во время мероприятия, представляете? Ну, это мне только рассказывали, сама я только один раз выезжала… Или в редакции прямо. Это же все, понимаете… Люди такие. Кто-то за правду-матку, к таким вопросов много, нервотрепка сплошная. Кто-то, вот, в криминале – там тоже, знаете, опасненько бывает. А у кого-то ни то, ни другое не получилось, вот и отчаялись. Ну, как я. Но я не пью, я говорила, я такая сразу… – Сумасбродная, – серьезно кивнул Витя. – Именно, – улыбнулась Сима. Они опять подлили – снова спецоперация, – опять выпили. Сима рассказывала, как на спор объелась мандаринов, а Витя живо представлял эту картину. Сима заливисто смеялась – звонко и запрокинув голову, – а Витя от этого звука резонировал. Сима заговорщическим шепотом описывала отжигающую под Магомаева мать-одиночку, а Витя следил за тем, как вздымалась ее грудь, как щурились хитрые глазки, как блестели в приглушенном свете влажные губы и как непосредственно, действительно сумасбродно горели щеки. И Витя тоже что-то говорил, обходя острые углы, касаясь только прошлого, следя за словами, но отчего-то прикладывая все силы для того, чтобы ответить взаимностью на Симины рассказы. Симу хотелось рассмешить, чтобы забавно сморщился носик, хотелось смутить, чтобы застенчиво изогнулся рот и взгляд упал на руки, хотелось Симу дернуть, покрутить, повертеть, рассмотреть поближе, оттянуть надоедливую бретельку на плечике или пропустить пальцы сквозь ее невозможно длинные волосы. И он совсем не вспоминал о своем зеленом плаще, о лопатах на Коляновом складе, о трупаке в лодке, об ощущении слежки и о том, как ревели пули над головой, пока лицо вжималось в асфальт. Самогон, думал Витя, откупорить стоило раньше. И абсолютно точно – в Симиной компании. – Вот бы потанцевать, – сказала Сима, а Витя, который до этого разлился в любимом анекдоте и сам же от собственных россказней безобразно ржал, не сразу врубился. А когда врубился и утер слезы, то едва не съежился от того, сколько всего было намешано в Симиных блестящих глазах. Там и надежда, и робость, и привычное такое «Ой, а можно?», которое она не произносила вслух, но которое читалось во всем: в искусанной губе, в расширенных зрачках, в том, как она перебирала пальцами край стаканчика. Эх ты, мышь, подумал Витя, сама боишься, а лезешь куда не надо. Но это Витя так подумал. А вслух Витя очень редко говорил то, что думал – в целях безопасности. Вот и на этот раз Витя ляпнул: – Че, будем вальсировать под эту траурную хуйню? То ли сегодня был день рождения Боярского, то ли у Зин Степанны был незакрытый гештальт молодости, но магнитофон завывал о том, что все пройдет, печаль, радость, и еще что-то там о любви. Прям сразу в гроб и в землю. Но Сима на Витин комментарий закономерно стухла. – А мне нравится эта песня, – тихо пробормотала Сима. А вот тут уж Витя всерьез испугался, что та готова пустить слезу. Этого Витя допустить не мог, почему – несущественно. – Тут сиди. Танцорка. Сжимая в кармане заветную кассету, врученную накануне Коляном, он подошел к проигрывателю, рядом с которым блаженно торчала Зин Степанна, и, включив все свое обаяние (подкрепленное парой глотков первака, чистого и хлебного), завел с ней разговор о высоком. О том, какая она все-таки молодец, какую культурную программу организовала, как здесь уютно и душевно. Спросил, сама ли она выбирала музыку (естественно, сама), отметил, какой же тонкий вкус, просто бальзам на душу. Боярского обкашляли. Зин Степанна подозрительно щурилась, но явно таяла. Аж помолодела лет на двадцать. В нужный момент Витя, продолжая что-то говорить про заслуженный отдых и правильные ориентиры, ловко, парой движений, подменил кассету на кассету. Ткнул кнопку. И понеслась пизда по кочкам. Если точнее, эффект был подобен взрыву. Мужик в черном халате, то есть черной рубашке, вздрогнул и едва не поперхнулся печеньем; бабки замерли, а затем разделились на два лагеря: первые сморщились как печеные яблоки и принялись причитать, вторые, как ни странно, с несвойственной прытью радостно повскакивали на ноги. Грибник испугался и убежал. Иван Петрович Сидоров с одухотворенным видом рванул через весь зал, сопровождая каждый шаг конвульсиями рук и ног. Зин Степанна охуела, да. Но ничего не успела Вите сказать – Витя смылся. В ушах стучало диско, в висках – пульс, стало натурально жарко: от азарта, от авантюры, от самодовольства и того, что выходка прошла как по маслу. От того, что он наверняка Симу удивил. Самое ожидание ее изумленных глаз наваливало на Витю необъяснимую предвкушающую дрожь. И можно было бы все списать на эффект самогона, но пара-тройка стопок, хоть и крепких, для Вити как слону дробина. Не в этом дело, к сожалению, совсем не в этом – но и сожалений-то не было уже никаких, Витя был занят другим, Витя в потоке этого цирка, он окружен разноцветными огоньками, неразберихой среди постояльцев санатория, духотой «танцевального вечера» и случайными, неуместными, немыслимыми мыслями, от которых он будет открещиваться позже, но не сейчас. Вот таким тайфуном Витя приблизился к их с Симой столу. И встрял как вкопанный. Симы за столом не было. Сердце дернулось, пропустило удар. Он заметался взглядом по залу, заозирался, потянулся к ремешку наручных часов, чтобы стянуть их и уложить в карман от греха подальше, уже готовый рвануть на поиски и, если придется, бить морды. Но тут же (еще до инфаркта) увидел ее – в самом центре. Сима была в центре, а больше в центре никого не было – товарищи оздоравливающиеся либо боялись тряхнуть костями, либо боялись Симы, и два этих допущения Витя счел в равной степени вероятными. То, что Сима вытворяла, назвать танцем было трудно. Это было скорее дрыганье, хаотичное своими движениями, но удивительно ритмичное. Сима так дрыгалась, то есть танцевала, что конечности могли оторваться и разлететься во все стороны света. Руки взлетали, ноги мелькали быстро и высоко, волосы развевались, как знамя революции, широченная улыбка сияла на весь зал, освещая его ярче всех гирлянд вместе взятых. Если журналисты пьют как в последний раз, то Сима-я-не-пью танцевала точно так же. Она была нелепой, смешной, совершенно не изящной, придумывала движения на ходу – и была абсолютно, до умопомрачения, прекрасной. Витя как встрял на том самом месте, так и остался смотреть на нее – как азартно взмывали брови, как горело ее лицо, как блестела испарина на лбу и плечах; как она, запнувшись на секунду о собственную ногу, звонко хохотала и неслась дальше, еще энергичнее, еще отчаяннее. И в груди у Вити колотило «бум-бум-бум» – совсем не в такт музыке, а гораздо чаще, громче и настойчивее, так, что, казалось, слышно во всем зале. Сима, поймав его взгляд, остервенело замахала руками, приглашая, подзывая к себе, а кто Витя такой, чтобы отказываться? Вечер танцевальный? Танцевальный. Музыка годная? Вполне себе. Сима красивая? Очень. – А вы умеете? Под это? – крикнула Сима сквозь музыку, задыхаясь от танца и детского восторга. – Сейчас проверим! – отозвался Витя так же громко и попытался изобразить нечто ритмичное. Попытка была, скажем прямо, так себе. Ноги жили своей жизнью, руки вообще отсохли и болтались как плети, не попадая ни в один такт. Он чувствовал себя нелепо, деревянно, наверняка со стороны выглядел полным идиотом. Но когда Сима, заливаясь смехом, схватила его за руки и начала трясти ими без разбора, безнадежно сбивая его с любого намека на ритм, Вите стало на все остальное абсолютно наплевать. Теперь они дергались вдвоем, прыгали, кружились, в ладоши даже хлопали зачем-то. Смеялись друг над другом и над самими собой, а паузы между песнями куда-то подевались. Витя взмок, волосы прилипли ко лбу, он проводил по лицу ладонью, стирая пот, а потом то же делала Сима своей маленькой ручкой – и показательно, вредничая, морщилась. Витя Симу совсем не бережно тряс, а она только послушно мотала головой из стороны в сторону и смеялась, смеялась, смеялась. Витя Симу в шутку поцеловал в щеку, Сима радостно взвизгнула, утерлась, а спустя пару секунд сама вытворила то же самое. И так Вите понравилось, что он крутанул ее кругом в ритме песни – и опять поцеловал. И Сима – тоже. И еще раз. И еще. Звенело диско, кружился зал, галдели люди, горели гирлянды, Витя целовал Симу без остановки, не замедляясь, продолжая двигаться, долго, в лицо, в щеки, в нос, в губы, глубоко, протяжно, не отрываясь, обхватив талию, смяв маленькую черную маечку, запустив пальцы в волосы, притянув к себе, близко и плотно, чувствуя ее тело, кипя от жары и духоты, вдыхая дешевые цветочные духи, пробуя на языке вкус самогона с чаем и печеньем, млея от мягких касаний на собственных щеках, челюсти, подбородке, ушах и затылке. Они оторвались друг от друга, только когда закончилась первая сторона кассеты и в зале повисла относительная тишина. Сима, раскрасневшаяся, лохматая, счастливая, смотрела на Витю так, будто он только что выиграл для нее Олимпийские игры, достал луну с неба и решил все проблемы отечественной журналистики разом. Витя дышал тяжело, у него были влажные губы и капелька испарины на виске, и ужасно эта капелька раздражала, но смахнуть ее никак было нельзя – Витя держал Симу за плечики и ни за что не желал отпускать. – Еще, – шепнула Сима и хлопнула белесыми ресницами. И снова Витя Симу целовал. И целовал, целовал, целовал даже в затихшем зале «танцевального вечера», ведь эти психи ни за что не переставят кассету на другую сторону, даже получив отменный кайф от живенького диско. Ну чтоб так бабки плясали, Витя никогда не видел. И Витя Симу целовал, но, знаете ли, один глаз спит, другой – видит, а потому заодно он и обстановочку мониторил. Зин Степанна уже недобро косилась в их сторону, а парочка бабок, которые медленно рассаживались на прежние места, с неподдельным, жадным интересом наблюдали за развитием событий, перешептываясь и указательно кивая. – Погнали отсюда, – шепнул Витя, хватая Симу за руку. Она не сопротивлялась. Только пальцы ее вцепились в Витину ладонь с такой силой, что чуть не вправили криво сросшийся перелом давней давности. Витя потянул ее к выходу, лавируя между стульями и редкими товарищами оздоравливающимися, которые таки повылезали на танцпол в самом конце музыки и теперь потерянно оглядывались и топтались в ожидании продолжения банкета. По пути Витя едва не забыл верхнюю одежду и богохранимый самогон, так и дожидавшийся своего часа в тенях актового зала. Хлопнула дверь – и тишина ударила в уши. Не полная, конечно, а звенящая отголоском прежнего шума, шуршащая листвой и хвоей, слегка посвистывающая ветром в ушах. Воздух совсем остыл, но будто загустел, так что, казалось, его можно было пить большими глотками. Витя глубоко вдохнул, и осень заполнила легкие, вытеснив надоевшую духоту. Курить не хотелось. – Запахнись, – посоветовал он, обернувшись на Симу – та, расхристанная, покрасневшая и блестящая в тусклом освещении уличного фонаря, во все глаза уставилась на Витю. – И вы тоже, – не осталась в долгу она, но все-таки замоталась в пальто. – Вы совсем мокрый, так можно простудиться и слечь с болячкой. Что, кстати, иронично для санатория, да? Блин, там жарень такая, я чуть не растаяла. Как мороженое. А вы?.. На каждое слово Витя кивал и все настойчивее тянул Симу за рукав пальто – поближе, потеплее, чтобы она побольше терялась и поподробнее транслировала свои глупые мысли в атмосферу. Сима – послушно ступала навстречу, не затыкаясь, и смолкла, только когда Витя снова прижался к ее губам. Стало совсем тихо, и прежде, чем прикрыть веки, Витя подумал, что у Симы все-таки огромные глаза – как два серых осенних неба. Сима была как уютный свет в окошке промозглым вечером, который увидишь – удивишься, ведь сам не думал, что тебя кто-то ждет. К такому свету бежишь сломя голову в дождливый день летних каникул, зная, что там, за стеклом, тепло, сухо, чай из самовара и свежие баранки, которые бабушка купила на рынке. На этот свет засматриваешься зябкими вечерами после тяжелых будней – ноги гудят, в голове каша, кругом темень, а многоэтажка горит одинокой квартирой, все еще не спит. Маленький, желтый, дрожащий, этот свет греет даже на расстоянии. А уж если поднести к нему ладони… – У меня поджилки трясутся, – поделилась Сима, когда, только отстранившись, тут же уткнулась носом в Витино плечо. Витя, который запутался в ее волосах и теперь сосредоточенно распутывался, чтобы не дернуть случайно и не выдрать клок-другой, не ответил, но принял к сведению. – Вы вообще не похожи на милиционера в отставке. Витя, наконец, выпутался. – Это почему? – Мне кажется, они так не… Ну, – Сима обхватила Витю крепче. – Ну они не такие. – Проверяла? – хихикнул Витя, а в ответ получил неожиданно серьезный, даже обиженный взгляд: – Нет. То ли самогон открыл чакры, то ли свежий воздух прочистил мозги, то ли Сима отрезвила его совсем не робкими, а крепкими и цепкими объятиями, но Вите стало совестливо, даже глаза отвел. Копаться он не стал, но подозревал, что за все сразу. А уж что там «все» – черт его знает, много намешано. Они, не сговариваясь, только обменявшись кивками, двинулись вглубь лесопарка санатория «Полянка». Сима, сжимая Витину руку, топала рядом, то в ногу, то забегая вперед, то отставая, путаясь в собственных конечностях и повисая на Вите, как дитё на турнике. Территория санатория жила своей ночной жизнью. Фонари горели тускло – мутные круги света подрагивали на земле и разгоняли тени из последних сил, а вокруг каждого такого круга сгущалась почти осязаемая темнота. Дорожки вились между деревьями, терялись в кустах, выныривали снова, и Витя вел Симу по ним, не думая, куда идти. Просто вперед, туда, где было темнее и тише. Тише не становилось: Сима щебетала без умолку. Рассказывала про свою первую статью – про то, как она писала о пользе закаливания и сама простудилась. Про редактора, который все время говорит «молодец, хорошо, переделай». Про то, что мечтает когда-нибудь поехать в Лондон и увидеть Бейкер-стрит, даже если никакой квартиры Шерлока Холмса там на самом деле нет. – А вы знаете, Виктор Палыч, – тараторила она, размахивая свободной рукой. Витя – слушал и улыбался в темноту. – В Англии, говорят, полицейские не носят пистолеты. Только дубинки. Как вы думаете, это удобно? Дубинкой против маньяка – это ж курам на смех, да? Хотя если маньяк тоже без пистолета, то может быть... – А Англия – это у нас че, Сима? Сырость и туманы, – со знанием дела напомнил Витя. – Какие там пистолеты, у них же затворы ржавеют один за другим. А вот дубинка есть дубинка. Главное, чтобы резиновая. – Резиновая? – удивилась Сима. – А зачем резиновая? Чтобы не очень больно? Сима-Сима, вздохнул про себя Витя, откуда ж ты такая нарисовалась, журналистка криминальная. Но ответил, вопреки всему, серьезно: – Наоборот, чтобы больнее. Резиной по голове – хренак, а она пружинистая. Отдача хорошая. Я тебе потом покажу, если что. В смысле… – он пораскинул мозгами пару секунд и решил сгладить углы: – У меня знакомый есть, он служил… кое-где, у него таких дубинок – целая коллекция. – Ата-ас! – подпрыгнула Сима, едва не утянув Витю за собой в лужу. – А еще... Она говорила и говорила, и слова ее смешивались с шорохом листвы под ногами, с далеким лаем собаки, с шелестом ветра в кронах и еловых лапах. Витя шел, дышал, чувствовал ее руку в своей и думал, что санаторий «Полянка» не так уж плох, как казалось первое время. Раскрылся, так сказать. Рекомендовать братве он его, скорее всего, не будет, но и с дерьмом не смешает. Скажет, оздоровился. Скажет, всяко лучше, чем под пулями лежать. Скажет, свежо тут, облагораживает. А потом Сима его руку отпустила. Он не заметил когда – наверное, засмотрелся на луну, которая наконец выглянула из-за туч, или на причудливые силуэты кустов в глубине парка. Сделал несколько шагов вперед. Хрустнула ветка, закопошилась возня, послышался глухой грохот. Сима – а это точно был ее голос, Витя его различит даже в гомоне толпы, – вскрикнула: – Ай! Витя обернулся. Фонарь светил тускло, выхватывая из темноты кусок аллеи, край клумбы, ствол старого клена. И больше ничего. Симы не было. Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом словно заново завелось – заколотилось где-то в горле, тяжелое, гулкое, как молот по наковальне. – Сима? – позвал он. Тишина. Только ветер в кронах, только лай собаки, только хруст камешков под подошвами. Где-то тоскливо ухнул филин. – Сима! – заорал Витя уже во все горло, совсем не парясь, что услышат, сбегутся, чтобы спасать, или вычислят, чтобы убивать. Рука машинально дернулась к поясу – но там, где обычно висела кобура, было пусто. Плащ, рубашка, ремень и никакой пушки. Нихрена. Только под ребрами «бум-бум-бум» отбивало секунды. Витя протрезвел.