6

За несколько секунд Витя успел передумать разное. Представил, как рванет в кусты, как начнет выдирать из темноты каждую тень, как будет орать, звать, бить морды всем, кто попадется под руку… Так себе вариант, на самом деле. Непродуманный как минимум, слабоумный – как максимум. Еще Витя прикинул, сколько ему шкандыбать до корпуса, сколько открывать дверь ключом, сколько нагибаться за пушкой, припрятанной под матрасом, сколько, сломя голову, нестись обратно. Нет, за это время Симе точно открутят головешку. Вариант тоже не ахти. А больше, в сущности-то, вариантов и не находилось. Поэтому Витя заорал вновь и без особой надежды: – Си-има-а!.. – Я ту-ут… – ответили Вите Симиным голосом. Витя удивился. Голосок был жалкий, жалобный, виноватый и какой-то глухо-приплюснутый, словно источник дислоцировался под землей. Витя шмыгнул носом и призадумался. Сердце, только что готовое выпрыгнуть из груди и ускакать в ночь, сделало кульбит и встало на место. – Сима? – осторожно переспросил он, все еще не веря собственным ушам, поскольку всегда надо держать в голове, что от самогона неизвестного состава, пускай и «чистого-хлебного» со слов уважаемого Николаича, вполне могут быть галюны. – Я, – подтвердил Симин голос. Дрожащий и расстроенный. – Вы только не ругайтесь, пожалуйста. Я не специально. Тут корень, понимаете, корень такой… коварный. Я на него наступила, а он… Ну, и я… И вот. Теперь Витя внятно огляделся. Оказывается, они под ручку добрели до той самой кривой тропки, что коротким, но ебейше приключенческим путем, через тернии, так сказать, к звездам, вела на лодочную станцию. Ну, до той самой тропки, на которой Витя едва не накернулся во время своего исследования территории богохранимого санатория «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова»). Было это всего пару дней назад, а казалось, прошел целый месяц. Витя, следуя инстинкту охотника, а также унылому мышиному сопению, опустился на корточки, раздвинул какой-то куст (колючий, зараза) и смог, наконец, лицезреть Симу – та сидела в канаве по пояс, точнее, по шею, потому что канава оказалась глубже, чем можно было предположить на первый взгляд. Лицо ее было испуганным, но вроде целым, руки торчали в стороны, упираясь в скользкие стенки, а волосы… ну, волосы, конечно, рассыпались кто куда и теперь висели свалявшимися патлами, щекотали ей щеки и, похоже, мешали что-либо видеть. Фонарь, не найдя больше преграды в виде куста (колючего, зараза), бросил сверху желтоватый свет, и в этом свете Сима походила на кикимору. Но, надо отдать должное, Витя еще никогда не видел такой симпатичной кикиморы. – Ща я тебя вытащу, – заверил Витя и упал в канаву. Это ужасно ударило по Витиной самооценке, потому что изначально полез он весьма профессионально. Вите вообще не раз доводилось лазать по всякого рода… колдобинам. И канавам. Низинам и вышинам. Жизнь заставила. Он и от хвоста отрывался, и на хвосте сидел, и еще много чего в лесу поделывал – не для эфира. И в этот раз он лез аккуратно, с расстановкой, куда вдумчивее, чем когда скакал по чащобам в панике; цепляясь за корни и кочки, просчитывая каждый шаг, подставляя Симе руку, чтобы та ухватилась. Сима-то ухватилась – мокрой, холодной ладошкой – и послушно замерла, ожидая инструкций, только дышала часто и шумно, как загнанный воробушек. Витя уверенно кивнул сам себе, потом кивнул Симе (успокаивающе), уперся ногой в чавкающую землю, потянул Симу на себя, перехватил поудобнее, крякнул – и в следующую секунду его нога соскользнула, земля под подошвой разъехалась в стороны, и Витя Пчелкин рухнул вниз. Сима коротко пискнула, потому что Витя, естественно, приземлился аккурат на нее – коленом куда-то в пальто, локтем в бок и всем своим авторитетом сверху. Еще несколько секунд они просто лежали в тесной, холодной канаве. Унизительно, конечно. – Вы тяжелый, – сдавленно напомнила Сима. – А это, Сима, – кряхтел Витя в ответ, перекатываясь на бок и на четвереньки следом, – результат регулярной физической подготовки. – Здóрово… Витя изогнул шею до ноющей боли и всмотрелся в Симу: щеки у нее раскраснелись, ресницы слиплись от сырости, волосы спутались в грязную мочалку. И выглядела она при этом... счастливой, что ли. Совсем пьяная мышь. – Мы в говне, Сима, – констатировал Витя и осмотрел свои многострадальные штаны – их снова ждала стирка. – Ничего не болит? – спросил он тише, глянув на нее искоса. – Нет. – Головой не приложилась? – Не-а. – Точно? – Точнее некуда! Сима смотрела на него круглыми глазами, и рот ее подрагивал – то ли от холода, то ли… от желания засмеяться. Она закусила губу, сдерживаясь, но безуспешно – хихикнула все ж таки. Тихо, виновато, и тем не менее. Витя обиженно заерзал. – Извините, Виктор Палыч, – спохватилась Сима. – Это я так. Со мной все нормально. Я же в канаву, а не под поезд, сами подумайте. Только вот мокро. И холодно. И стыдно, ой-й… – тут она зажмурилась изо всех сил и принялась мотать головой из стороны в сторону. – Очень-очень-очень стыдно! Витя про себя подумал, что, мол, так тебе и надо, неуклюжая ты мышь, последние нервы ведь вытрепала – а вслух убедил, что ничего страшного, в полевой работе и не такое случается. Затем – привстал на колени (брюки можно хоронить), опираясь руками о скользкую стенку, присмотрелся, куда бы поставить ногу, чтобы не съехать снова, и уже потянулся к Симиной руке, чтобы помочь ей подняться первой, когда его пальцы наткнулись на что-то твердое. Твердое, длинное и деревянное. – …Если вам это важно, Виктор Палыч, падаете вы весьма грациозно… Рука полезла дальше, ощупывая находку. Протрезвевший (ноль промилле, честное пионерское) мозг тут же принялся фиксировать: длинный, да, гладкий, скользкий от грязи – черенок; металлическое, шершавое, с острым краем – полотно. – …Не скажи вы мне, что вы милиционер, я бы подумала, что вы – дублер главного героя в каком-нибудь голливудском боевике. Вы же смотрели голливудские боевики?.. «Лопата!» – возликовал Витин трезвый мозг. Целиком, от черенка до самого полотна, лопата торчала из кучи прелой листвы, приваленная сверху ветками и землей, будто кто-то специально закидал ее, скрыл, припрятал. – …На самом деле, это даже хорошо, что мы с вами оба свалились. В некоторой степени это даже, м-м, романтично, что думаете?.. Витя потянул лопату и вытащил ее на всеобщее (свое и Симино, получается) обозрение. Желтый свет от фонаря пробивался сквозь кустарник (колючий, зараза) едва-едва, но даже этой тусклоты хватало, чтобы рассмотреть однозначные очертания… ну, лопаты. – Ой, – сказала Сима. Вот тебе и канава, думал Витя, в оперативном режиме подсаживая намертво заткнувшуюся Симу прочь из ямы. Вот тебе и самогон, думал он, закинув лопату наверх и вылезая сам. Вот тебе и танцы-шманцы – так Витя рассуждал, когда издали заслышался отзвук голосины Льва Лещенко. Теперь они стояли на краю канавы втроем: Витя, Сима и лопата. Сима поежилась, прижалась к Вите плечом, глядя на находку большими испуганными глазами. – Это та самая? – спросила она опасливо. Это именно та самая, думал Витя, потому что не бывает таких совпадений, но для проформы пожал плечами: – Не знаю. Ща проверим. Витя потащил их всех (себя, Симу и лопату) ближе к свету. Сима – тащилась послушно, чуть позади, иногда спотыкаясь, иногда хватая его за рукав, но сильно не отставала. Хотя очевидным было, что никуда Сима идти не хотела и ничего проверять ей было не нужно. Но Витя Симу теперь ни на шаг не отпустит, хватит, допрыгались. Под фонарем Витя осмотрел лопату внимательнее. Та была самой обычной, штыковой, видавшей виды – дерево потемнело и пошло трещинами, металл покрылся рыжими разводами, на черенке были какие-то зазубрины… Но не это привлекло внимание. На металлическом полотне, чуть выше того места, где оно крепилось к черенку, зияла пустота. Там, где должно было быть железное кольцо – «хозяйственная железяка», которую Сима раскопала у лодки, – ничего не было. Только ржавый след да выщербленный край. Да красная изолента, слепившая части лопаты с божьей помощью, замотанная неаккуратно, будто на скорую руку, а потому чуток обтерхавшаяся. – Сомнения? – хмыкнул Витя, ковырнув изоленту и показательно тряхнув лопатой. – Да вроде бы как будто бы нет… – промямлила Сима в ответ. Лопата была ржавой. Хотя нет, прищурился Витя и приподнял черпало ближе к свету, это не ржавчина. Разводы были слишком темные, слишком… бурые. И слишком много их – то были даже не пятна, а подтеки, от края к центру, как будто кто-то плохо вытер (либо вообще не вытирал), а потом сунул в грязь, надеясь, что никто не заметит. Когда Витя, опираясь на свой богатый опыт и недюжинную смекалку, сделал вывод, что разводы – не ржавчина вовсе, а запекшаяся кровь, Симино тельце отшатнулось. И взгляда было достаточно, чтобы рассмотреть, как она побледнела – это было заметно даже в полутьме, даже в желтом фонарном свете. Сима-Сима, подумал Витя, ну куда ж тебя такую затянуло… – Это… – ахнула она, и голос ее сел, превратился в сиплый, испуганный шепот. – Это кровь, да? Это… Это лопатой его ударили? Этой лопатой. Вот этой вот самой, господи помилуй! По голове! Разбили голову ему… А потом… А потом в лодку! Сам или… Или его засунули! А мы… Мы же нашли! Ой-й-й… – Сима, – сказал Витя, чувствуя, как сердце ноет. Но она его не слушала: – Виктор Палыч, а если он жив был? Он же попросту захлебнулся! Его же можно было спасти, если бы… Если бы кто-то был рядом… – она вся сжалась, съежилась, стала маленькой-маленькой. – Бедный человек. Его же убили. – Си-ма, – по слогам повторил Витя и для надежности дернул ее за рукав. – Прекращай. – Он был живой, – выдохнула Сима напоследок. – А его – лопатой. Это так… глупо. И смолкла. Только смотрела на него снизу вверх – затравленно, испуганно, с надеждой, что он сейчас скажет что-нибудь такое, от чего страх отступит и растворится в холодном воздухе. Что Витя, например, заверит: да нет же, дурака не валяй, никто никого не убивал, это все розыгрыш, чтобы в санатории веселее отдыхалось. Или там – это все, Сима, для того чтобы тебя проверить на вшивость: годишься ты в криминальные журналисты или нет. Или вот, как вариант: да никто не умер, вон, гляди! И следом мужик-из-лодки выпрыгивает из-за куста с залихватски разведенными руками: пара-пара-пам, в журнале «Ералаш»! Ничего такого Витя, конечно, Симе не сказал. Вите то ли мозг, то ли сердечную мышцу выгрызала совесть – проснулась, подняла голову, злорадно оскалилась при виде грязного пальто, перепачканной маечки на тоненьких бретельках, дрожащих маленьких плеч и сбившихся в уродливые червяки волос. Бездействовать было выше Витиных сил. А посему он хорошенько размахнулся и швырнул лопату обратно в канаву. Та глухо стукнулась о землю, звякнула металлом и затихла где-то в глубине. Что занимательно, судьба лопаты Симу привела в чувства. – Вы чего, с ума сошли?! – взвизгнула она, вскинув голову. – Это же… Это же вещдок! Улика! Вы же сами говорили… Вы следователь вообще или черт разбери кто?!.. Улики же, а вы!.. – А я выкинул, – согласился Витя. Честно говоря, на пределе своей выдержки. – Выкинули! Надо достать! Я пошла!.. Нет, вы! Вы выкинули, вы и… – Да нахрен нам эта лопата?! – не выдержал Витя (выдержки у него не очень много от природы) и разъяренно засунул руки в карманы плаща. – Ты че, собралась это самое… отпечатки пальцев снимать? – Ну нет, но!.. – Следы все стерлись давным-давно, дождь, Сима, хуярил два вечера подряд! – Но мы же… – А найдут у нас лопату, кто крайним будет, а? Об этом не думала?! А если убийца ходит и проверяет, на месте ли лопата его ненаглядная в этой канаве чертовой, а мы взяли и забрали – что тогда, м? Мысли, идеи, предложения?! Не думала?! – Сима, судя по всему, вообще думать перестала – ни грамма, что называется, интеллекта в ее круглых, беспомощных блюдцах не угадывалось. Витя выдохнул, сжал кулаки в карманах, разжал и продолжил куда спокойнее: – Мы ничего не находили. Ничего не трогали. Ты просто навернулась в канаву, а я тебя вытаскивал, – тут случилась пауза, поскольку вспоминать о собственном бесславном падении Витя желанием не горел. – Короче, никакой лопаты не было. Поняла? – Слушайте… – Поняла, Сима? Витя взял ее за руку – сначала осторожно, чтобы убедиться, что не впал в немилость безвозвратно, а следом крепче и увереннее, оплетая своими пальцами всю ее крохотную ладошку. Ладошка была ледяной, все еще мелко дрожала, а сама Сима уставилась себе под ноги и не поддалась, даже когда Витя потянул ее за собой в сторону корпуса. Чем дольше он смотрел на нее, тем больше в груди разливалось что-то щемящее, неуместное и практически болезненное. – Сим, – позвал Витя. Совесть, неизвестно кем выпущенная из своего темного чулана, грызть Витю не прекращала – более того, грызла она его без разбора: Вите стало совестливо даже за то, что он на Симу наорал. Витя подумал «ну приехали», а вслух продолжил: – Ну чего ты раскисла-то, а? Ты ж трупака в лодке видела, чего теперь началось-то? Сима тоскливо пожала плечами. – Жалко, – только и выдавила она. – Кого жалко? Трупака? – Да не говорите так! – и для пущей убедительность Сима топнула ножкой по вязкой земле. Земля отозвалась грязными брызгами во все стороны света. Витя решил, что брюки уже ничего не спасет. – Если его и правда… Если должны были вас лопатой по голове тюкнуть, а вместо этого – ничего не подозревающего… Он же просто приехал в санаторий. Оздоровиться. Тут Витя подумал сразу о нескольких вещах. Первое – если все действительно так, как предполагала Сима, то мужику в лодке конкретно так не повезло. Второе – если все так, то в самой концепции оздоровительного санатория «Полянка» (раньше – имени «Глеба Жеглова») была некоторая зловещая ирония. Еще Витя подумал о том, что Симе, конечно, ни при каких условиях нельзя узнать, как много таких вот трупаков, которые просто оказались не в том месте и не в то время. Узнает – сердечко остановится. Оно и так у Симы, похоже, работало на пределе возможностей. Маленькое, сочувствующее сердечко. – Ситуация, – неопределенно качнул головой Витя, отвечая то ли на Симину тираду, то ли на собственные нерадостные мысли. – Ну, с другой стороны, подумаешь, лопата. Я имею в виду… – он покрутил пальцами в воздухе, подбирая слова, но Сима по-прежнему пялилась куда-то мимо. – Ты живая, я живой, у нас-то с тобой – большая зашибака. Остальное – не так уж важно, да? – Да как же не важно, – шмыгнула носом Сима. – Этой лопатой могли треснуть вас. И вы бы умерли. И что бы тогда… Такие, что называется, нарративы вели совершенно не туда, куда надо. Куда же конкретно Вите было надо, он бы объяснить не смог, но осознавал ясно следующее: ему холодно, мокро, мерзко и темно. Околачивание возле места захоронения окровавленной лопаты радости не приносило. Мысли о том, что Витю могли – и все еще могут, – кокнуть в славном санатории «Полянка», позитива не добавляли. Сима тем временем вцепилась в Витину ладонь с такой силой, что та начала неметь. – Пойдем, – тихо повторил Витя и вновь потянул Симу в сторону дорожки к корпусу, постаравшись при этом извернуться так, чтобы сухожилия не спрессовывались железобетонной хваткой расстроенной женщины. Но и на этот раз Сима с места не сдвинулась. – Не могу, – буркнула она. Витя вздохнул и на секунду возвел глаза к небу. – Почему? – Я ногу подвернула, когда падала. Идти, – Сима вскинула голову и зыркнула Вите прямо в глаза, – не могу. Витя браво выдержал напор, отчего Сима напор резко растеряла. Глаза отвела, ссутулилась и засопела совсем страшно. – Правда, – пискнула она спустя полминуты, вжав голову в плечи. – Очень болит. Не могу. Ни шагу. Витя вздохнул еще раз, но потише – так, чтобы Сима не услышала. И, не говоря ни слова, подхватил ее на руки – это оказалось до глупого легко, ведь Сима сама по себе была пушинкой. Мыши́нкой. М-да. Витя тряхнул головой и устроил Симу поудобнее – прижал к груди, и дрожь ее худого, немного угловатого тельца передалась и ему. Сима вцепилась в его шею намертво, впечатала щеку в Витино плечо и замерла. Даже как будто дышать перестала. Только реснички хлопали, щекоча кожу. Так они и побрели в сторону здания санатория под хруст гравийных дорожек, тихий шелест влажной листвы и заунывные завывания нафталинового музла из актового зала. То есть брел-то Витя, а Сима, по ощущениям, очень старалась ему не мешать. Голова у Вити была тяжелая, как с похмелья или регулярного недосыпа (и то, и другое имело место быть), в висках постукивало, но в остальном – пусто. Только маленькое мышиное сердечко едва ощутимо колотилось прямо Вите в грудь, прямо туда, где колотилось его собственное. Он принес легкую как воздушный шарик Симу на свой этаж, к двери своей комнаты, с одной стороны, на автопилоте, с другой стороны – потому что куда же еще Симу нести. Не на третий этаж же – и не в номер тридцать три точно. Почему? Ну потому что. Излишнее число вопросов еще никогда никому пользы не приносило. В Витиной комнате было темно и ничем не пахло. Свет включать не хотелось – Витя и не включил, пробрался наощупь (читай, стукнувшись коленом о меблировку пару раз) к кровати и опустил Симу на матрас. Луна светила в окно, демонстрировала грязные разводы на Симиных щеках и ее блестящие черные зрачки. Не дав себе в них утонуть, Витя издал решительное «ну что ж», присел на корты и принялся сосредоточенно расшнуровывать Симин ботинок на пострадавшей ноге. Ботинок был дурацкий, какой-то зимний, высокий, и шнуровки на нем было дофига. Это, в общем-то, все выводы, какие смог сделать Витя, потому что в темноте ничерта не разобрать, а лампу на тумбочке он не собирался включать принципиально. Хотя с лампой было бы удобнее. Но тут такая штука: включить лампу значит сдаться. А Вите упорства не занимать. Он и без лампы разберется. – Вы чего, – сказала Сима, когда Витя случайно завязал шнурки на тройной узел. – Медосмотр, – отвечал Витя, мысленно воздавая себе похвалу за терпение, которого, стоит напомнить, у Вити не было от природы. В гробовой тишине он расковырял-таки шнурки, осторожно стянул обувь, вымазав руки в грязи, ликвидировал вымокший носок, больше смахивавший на половую тряпку. В темени все еще плохо было видно оголенную щиколотку – только то, что она белая, как и вся остальная Сима. Ну и – совершенно обыкновенная щиколотка, без припухлостей и прочих сюрпризов. Он повернул ногу влево, вправо – Сима даже не поморщилась. – Не болит, – констатировал он, поднимая глаза и щелкая одновременно выключателем прикроватной лампы. Свет зажегся, и Симино лицо оказалось по-рачьи красным, от кончиков волос, до кончиков ушей. Даже шея порозовела. Она смотрела куда-то в сторону и ковыряла покрывало. Витя наблюдал все это безобразие с превеликим удовольствием. – Ну не болит же, – повторил Витя. Сима мотнула головой. Потом кивнула. Потом снова мотнула, запуталась окончательно и выдавила, по-прежнему рассматривая отходящие от стены обои: – Уже не болит. Прошло. – А болела? – Не знаю, – и голос ее был неживым. Витя сжал щиколотку крепче – на всякий случай. Вдруг в обморок собралась. – Может, болела, – продолжала Сима глухо. – А может и нет. – Я и не думал, что ты такая врушка, Сима. В ответ она все же выглянула исподлобья – вроде затравленно, а вроде со странным упрямым огоньком, мерцающим под ресницами. Либо Витя все выдумал, и огонек этот – всего лишь отражение света лампы. – Я не врушка, – бормотнула она, а следом заговорила быстрее, скороговоркой, словно не выпалит сейчас – не выпалит никогда: – Мне просто хотелось, знаете… Понимаете… Чтобы как в кино. Глупо, да? Я знаю, что глупо. Но я… Я никогда… Меня никто никогда так… Да что вы вообще понимаете… Она смолкла, закусила губу и снова отвернулась. И даже раздраженно выдернула свою абсолютно здоровую ножку из Витиной хватки. Витя этого почти не заметил – смотрел на Симу, на этот ее упрямый профиль, на острый носик, дрожащие ресницы, напряженную линию губ. На то, как она вцепилась в кровать, как в спасательный круг, пальцами. На капельку воды, а может и пота, которая сорвалась с виска и покатилась по лицу, оставляя за собой чистую дорожку на грязной коже. – Ну вообще, – признался Витя спустя время, – я тебя реально через раз понимаю. Но, если я все-таки чего-то и понимаю, то ты могла просто попросить. – Что попросить? – насторожилась Сима. – Ну-у, – растянул он, неопределенно покачав головой из стороны в сторону. – Ну чтобы я тебя… Ну, – именно в этот момент к Вите пришло острое понимание того, по какой же причине его первая учительница ставила ему по русскому языку одни трояки. – Да в целом, что угодно. Да, Витя не был мастаком слова. Но и Сима, по всей видимости, была очень непритязательной – глядела она на Витю такими глазами… Такими глазами! Огромными и влажными, как будто заранее собралась пустить слезу, но все пошло не по плану. От таких глаз у Вити все внутренности сжались, жалобно заныли, но не болезненно, а так, по-хорошему, по-доброму, по-теплому даже. – Правда? – все еще с неуверенной, но радостной надеждой переспросила Сима. – Базару ноль, – кивнул Витя. А может, это не Сима непритязательна. Может, не Витя – косноязычный дурак. Может, наоборот, ничерта в жизни Витина учительница не понимала. Тихо так было – так тихо, как не было ни разу за все время пребывания Вити Пчелкина в санатории «Полянка». Не скрипели половицы, не шушукались голоса последних гуляющих за окном, не свистел в щелях сквозняк и не топали чужие шаги по потолку. Тишина звучала отчетливо, всосала в себя все возможные и невозможные звуки и ни коим образом не помогала Вите. А Вите ох как нужно было помочь. Нужно было помочь понять, что же делать дальше. Казалось, вот так вдвоем, Сима – на кровати, Витя – на кортах у самых ее коленок, они могли сидеть до утра, но это что-то не то, что-то не такое, не так, как должно быть. И Витя не нашел лучше решения, кроме как запихать Симу в душ. Он так прямо и сказал – ты, Сима, грязная и мокрая, от тебя, Сима, несет болотом. Это Витя для профилактики сказал, попытался восстановить баланс вселенной. Отчего-то ему чудилось, что баланс этот беспощадно нарушен, и не факт, что ему, Вите Пчелкину, под силу его выровнять.  Сима не возмущалась и не обижалась – стала совсем податливой, послушной, ватной; наверное, она тоже чувствовала, что что-то во вселенной накренилось. Она только попросила не подсматривать, а Витя напомнил о своей чести офицера и усердно смотрел в стену, когда протягивал в приоткрытую дверь свой полосатый санаторный халат. Запоздало он припомнил вот о чем: никакой у Вити чести офицера нет; как и запасного халата. Обдумывая это или не думая вовсе, Витя просидел на кровати минуту, расфокусированно глядя перед собой. Из-за хилой двери шумела вода и мяукали Симины напевания – грустная песенка Булановой про «не плачь». На особенно забирающей ноте Витя поднялся, прошелся по комнате, остановился у окна. Отодвинул шторку – луна висела низко, желтая и усталая. На улице было все так же мертвецки тихо. Один раз только собака гавкнула. Вите было тревожно. Тревожно было настолько, что Витя даже не сразу понял причину. То есть, глобально-то, причина, конечно, имелась. Даже, очевидно, несколько. Где-то по санаторию бродил человек, который имел непосредственное отношение к трупешнику в лодке. Где-то существовали серьезные недоброжелатели, которые рыскали по Витиному следу. Совсем не исключено, а скорее очень вероятно, что эти сущности (человек, оформивший трупешник, и серьезные недоброжелатели) – одно и то же лицо. Во-от, так что поводов для тревоги – завались. Но почему-то именно сейчас Витины нервы взбунтовались сильнее, чем когда он высматривал соглядатаев в кустах. И чем дольше Сима мурлыкала песенку Булановой за закрытой дверью ванной, тем тревожнее себя ощущал Витя. Точно так же, припеваючи и без задней мысли, Сима непостижимым образом за пару дней умудрилась встроиться в Витину жизнь настолько плотно, будто всегда там и была. Между делом встроилась, между завтраком и обедом, между прогулкой и ужином, между раздражением и приподнятым состоянием духа. И как же так – как же быстро! Так вообще бывает? «Бывает-бывает», – съехидничал внутренний голос, который мог принадлежать как совести, так и много раз помянутой и предсказанной шизе. В общем, такие дела. Вода шумела. Буланова страдала. Витя страдал немножко тоже. Он отошел от окна и сел на подоконник. Потом понял, что сидеть неудобно. Встал. Прошелся до двери. Вернулся обратно. Заглянул в чайник – там даже воды не было, откуда ей там быть-то. Закрыл чайник. Потом что-то грохнуло. – Сима? – насторожился Витя. – Все нормально! – радостно отозвалась она. – А че упало? – Я. – М-м. Стоя посреди комнаты и общаясь с пустотой, Витя чувствовал себя дебилом. – Сильно грохнулась? – решил все-таки уточнить он. – Не очень! – да, жизнелюбивый энтузиазм просто девать некуда. – Молодец, – оценил Витя. Они помолчали. Вода стихла, мурлыканье грустной песенки – тоже, Витя торчал осью Земли посреди номера, уперев руки в бока и хмуро рассматривая дверь ванной. Чудилось, что по ту сторону тоже… прислушивались. – Спасибо, что спросили, что у меня там грохнулось, – послышалось наконец из-за двери. – Не за что. Витя потер переносицу. Вообще-то он прекрасно понимал, что происходит. Не в деталях, конечно, детали-то как раз были мутные. Но общий вектор прослеживался. Его тянуло к Симе. Симу… ну, если Витя еще не пропил свою чуйку окончательно, Симу тоже тянуло к Вите. И последнее обстоятельство Витю вполне себе устраивало, но вот первое обстоятельство нагоняло что-то около тоски. Такое, типа: как ты умудрился еще и по этому фронту проебаться, дружище… Поскольку Витя свою чуйку все-таки еще не пропил, ясно было вот что: тянуло его к Симе совершенно не так, как тянет к профессионалкам. И даже не как к симпатичной девчонке, с которой можно поболтать, посмеяться, пофлиртовать, привести все это дело к логической кульминации и разбежаться с богом и с легким сердцем. К Симе Витю тянуло глупо, наивно и по-детски. Нелепо, одним словом. Вот найдешь, например, на ялтинском пляже самый обыкновенный камушек. Камушек как камушек, таких там миллионы. Но именно этот почему-то суешь в карман, потом везешь через полстраны, потом перекладываешь с полки на полку и каждый раз думаешь: а ведь выкинуть давно пора. И не выкидываешь. Или как тот розовый куст у предков на даче. Каждую весну возни с ним… Укрыть, открыть, подвязать, обрезать. Нормальный человек давно бы выкопал к чертовой матери. Но когда появляются первые бутоны – ходишь кругами как дурак и проверяешь по пять раз на дню. Или как… Ну, тоже далеко ходить не надо: береза на даче перед Витиными окнами росла. Росла и росла, пользы от нее особой не было, дела до нее – тоже нет. Еще и пыльца эта желтая весной, Витя от нее чихал. А потом однажды березу спилили – и что-то сразу не то. Будто кусок привычного мира вынули и выбросили. Короче, подытоживая, это все Вите не нравилось. Витя осложнения не любил. Осложнение тем временем вывалилось из ванной при всем параде. В безразмерном полосатом халате Сима тонула, болтались рукава, воротник настойчиво сползал с плеча, и Витя молился, чтобы не сполз. Белая шея, не укрытая волосами, казалась ужасно, гипертрофированно длинной, а на голове была закручена чалма из полотенца. Смотрелось это все по-дурацки трогательно, и Витя невольно потянул уголок рта вверх. – Чего? – спросила Сима, запахиваясь поплотнее. – Ничего, – ответил Витя. И спрятался в ванной. Надо сказать, это было очень неумное решение. Витя это понял, когда обнаружил, что из чистой одежды у него не было ничего, последний халат – и тот на благотворительность пожертвовал. Он угрюмо рассмотрел собственную физиономию в замызганном зеркале, стянул некогда парадную, а теперь походившую на лохмотья рубашку, сбросил брюки, отшвырнул майку и постарался утрамбовать все это в лаконичную кучку. Кучка у Вити удалась на славу. От этого стало еще обиднее – собственные мозги он вот так собрать не смог. Залез в душ, встал под воду, температуру выкрутил почти до кипятка. Если в санатории «Полянка» был установлен лимит на горячую воду, то пизда лимиту – тут Витя Пчелкин оздоравливается. Пар затянул зеркало, по конечностям полилась коричневая грязь, стекла в поддон, растворилась в воде и ушла в слив. Витя медленно и механически скреб кожу, тер лицо, мутузил волосы до боли. Отмылся. Постоял еще пару минут – и решил отмыться еще разок. Витя не псих, не двинутый головой чистюля, просто, если есть время подольше поторчать в закрытом от Симы пространстве, почему бы не воспользоваться возможностью. Но все когда-нибудь заканчивается. А Витя уже не в школе, чтобы ныкаться от девчонок (или других проблем) в туалете. Все-таки волю в кулак собрать мог. – Сима! – гаркнул Витя. Гарканье, как всегда считал Витя, придает голосу особые ноты уверенности. – Я тут! – Простыню, – скомандовал он, высунув руку из-за приоткрытой двери. – Какую? – с той же готовностью затупила Сима, но быстро реабилитировалась: – А, на кровати то что? Сейчас! Сейчас-сейчас! Витина распаренная рука уже успела околеть, когда на нее спустя минуты три повесили простыню. – Виктор Палыч, как же вы будете спать, если… – Сима, – одернул ее Витя. – Да я просто подумала, может, вам халат отдать? Я его почти не намочила, и… – Сима! – повторно прикрикнул он. – Молчу-молчу. Одному господу богу известно, как Вите было тяжело. С моральной точки зрения, конечно же, физически-то Витя был в полном порядке, к счастью. Или к сожалению? Если бы у Вити прямо сейчас подскочила температура или если бы, например, отвалилась голова, было бы очень кстати – ни мыслей, которые, как тараканы, все норовили разбежаться, ни, так сказать, возможности напортачить. С каких пор это все называется «напортачить»? В общем, тяжело Вите было, Витя морально страдал. Еще и одежда эта чумазая – опять. И простыня эта уродская. Как там ее древние греки повязывали? Черт их разберет. Витя глядел на себя в вытертое ладонью зеркало вновь и чувствовал подступающее бешенство. Или не бешенство это вовсе? Бессилие какое-то. У Вити бешенство и бессилие обычно под руку гуляют – бессильным он себя чувствовал редко, но если уж чувствовал, то пух и перья, пух и перья летели… – Вы выглядите достаточно импозантно, – заметила Сима, когда он нарисовался в комнате в своем самодельном облачении – распаренный и в простыне. – А у вас совсем нет запаски? – Совсем, – хмыкнул Витя. – Надо вам раздобыть, – задумчиво кивнула она. – Давайте я… – Не надо. Сима еще раз кивнула. Подтянула халат со всех сторон, скомкала поясок, покусала губы. Она сидела на кровати, поджав ноги, полотенце с головы сняла – волосы висели мокрыми сосульками, капали на одежду, на покрывало, но ей, кажется, было все равно. В комнате – опять тишина, только часы тикали где-то в коридоре. Еще кто-то разок кашлянул за стенкой. Не помогло. – Я вот что подумала о нашем… преступнике… – Давай не сейчас, – скривился Витя. В этом он был предельно искренен – голова у него вновь налилась тяжестью, от воспоминаний о проблеме – реальной проблеме, еще одной проблеме, той самой проблеме, о которой надо бы думать, а не отмахиваться, – ощущались рвотные позывы. Впрочем, как говорится, критикуешь – предлагай, а предложить Вите было совершенно нечего. То есть было что. Но все-таки нечего. – Ладно, – согласилась Сима очень легко. Будто бы только того и ожидала. – Я пойду тогда, Виктор Палыч. Уже поздно. А завтра рано вставать, зарядка, завтрак… – Ты на зарядку ходишь? – вяло изумился Витя. – Все ходят на зарядку. Только вы не ходите. Так что… – Куда сейчас пойдешь-то? – перебил он. Сима глупо похлопала глазками. – В комнату номер тридцать три. – С твоим везением никуда ходить больше нельзя, – на самых серьезных щах говорил Витя, и, что примечательно, то, что он говорил, контролировал он слабо. – Тебя дверью, Сима, прихлопнет. – Ну не доводите до маразма, – нахохлилась Сима. – Не я в канаву свалился, – ловко напомнил Витя. Сима, по всей видимости, очень серьезно задумалась над перспективой быть прихлопнутой дверью. Лицо у нее было в полной мере озадаченным, поэтому Витя решил не объяснять, что это он образно. Он решил взрастить семя сомнения. Почему? По кочану. – Ты, Сима, не забывай, у нас тут по санаторию душегуб бродит, – на это Сима согласно подергала своей мокрой головушкой. – Так что мне как минимум придется тебя провожать. Я как тебя провожать пойду? – Как? – сочла нужным уточнить она. – Вот так? – охотно подбросил подсказку Витя, показательно дернув себя за простыню. – Непотребства какие, Сима. По всему казалось, что Сима от Вити чуточку устала. Что, как тут же подумал Витя, для Симы совсем не свойственно. Это наблюдение Витю немного огорчило и даже заставило сердце стукнуть лишний раз. И убедительно (и слишком поспешно, но спишем на состояние аффекта) сказать: – Оставайся. А потом зачем-то еще добавить: – Ну, в смысле, если хочешь. Витя не был любителем шахмат, но что-то где-то все-таки подглядел. Сейчас он мог бы назвать ситуацию положением пат. Да, пат – с какой стороны ни посмотри. Если Сима сейчас скажет «нет» – что он будет делать? Пойдет провожать, да? В простыне, ядрён-батон? Или уговорит остаться? А как уговорит? Не угрожать же ей пистолетом, припрятанным под матрасом (Витя визуализировал ситуацию и едва не хихикнул). А если скажет «да» – что тогда? О, что тогда, Витя думать отказывался. Не дай бог Сима скажет «да». Ну, Сима «да» и не сказала. Она сказала: – Ну ладно, – а потом еще добавила: – Но вы только ничего такого не думайте. Ну что уж тут Витя подумает. Скрипнула кровать – Сима сбросила покрывало и перелезла на другой край, освобождая место. Потом – тишина. Потом – снова скрип: так она устраивалась, поджала ноги, натянула халат до самого носа. Кровать была одноместная – узкая, скрипучая, с продавленным матрасом. На такой вдвоем не развернешься. А они, как подсказывала логика, вдвоем. А Витя, который морально страдал и которому было тяжело, не был уверен, что готов к чему-то «вдвоем» с Симой. Не был уверен, что Сима готова к чему-то «вдвоем» с ним. Так что Витя вздохнул. Выключил лампу. Следует напомнить, что он продолжал морально страдать, поэтому (или вопреки этому), не глядя на Симу, но прихватив с собой покрывало, обогнул кровать, расстелил на полу, рядышком. Лег. Вот теперь он был уверен сразу в ряде утверждений: пол – твердый, пол – холодный, и лежать на полу – идиотская идея. Но Витя уже лежал, лежал на спине, глядя в потолок, который теперь был совсем далеко, потому что с пола до потолка – расстояние больше, чем с кровати. А вот расстояние от Вити до Симы было совсем небольшим – его было недостаточно, чтобы не слышать каждое ее движение: как Сима поворачивалась с боку на бок, как тихонько вздыхала, как теребила край одеяла. Что еще хуже, сам Витя – Витя Пчелкин, который где только не ночевал, от чужих хат до задних сидений иномарок, – чувствовал себя пионером в летнем лагере, который никак не может сомкнуть глаз, потому что боится, но мечтает подвалить к девчонке из другого отряда. Разница только в том, что та девчонка из другого отряда спала в соседнем корпусе. Сима же спала в Витиной комнате. В его постели. И в его халате. И стоило только протянуть руку… – Виктор Палыч, – сказала в темноте Сима, которая, естественно, не спала. – М? – жалобно отозвался он. – А вам не холодно на полу? – Нормально. – А вы не хотите на кровать? – Нормально, – повторил Витя, чувствуя, как пол оттягивал тепло из спины, как затекала шея, как хрустели позвонки, когда он пытался устроиться поудобнее. – Просто у меня тут места… ну-у, хм-м, м-да… ну, не особо много, конечно. Но я могу поджаться. Я маленькая. Я вообще мало пространства занимаю. Вот увидите. Я могу даже в комок свернуться. Как ёжик. Только без колючек. Ну, почти. У меня волосы немножко колючие, когда не высохли. А они уже высохли. Наверное. Я не проверяла. – Сима, – сказал Витя в потолок. – Спи. Она замолчала. На минуту. И даже на две. Потом кровать скрипнула – Сима повернулась на бок, и Витя почувствовал, как она смотрит на него сверху вниз. Он даже не скосился, ему не нужно было видеть – он знал. И знал он, что смотрят на него огромными, блестящими глазами, в которых отражался лунный свет, даже если никакой луны нет. – А если я попрошу… – сказала она тихо-тихо, почти шепотом. – Вы же сказали, что надо просто попросить. Если я попрошу вас поцеловать меня. Еще раз. Вы поцелуете? Витя закрыл глаза. Полежал секундочку в тишине и покое. Потом сел и с трудом, скрипя позвонками, повернул голову: Сима лежала на краю кровати, свесив руку вниз, медленно, но несколько нетерпеливо ей покачивая, так и норовя задеть Витино плечо. Лицо ее было в темени, но глаза и правда светились – два фонарика в темноте, два окошка, в которые он смотрел и не мог наглядеться. – Ну попроси, – ответил он, и голос прозвучал хрипло – Витя и сам не узнал его. Сима потянулась и коснулась его щеки – пальцы ее были теплыми, мягкими и совсем сухими. – Вот я и прошу, – шепнула она. – Поцелуйте меня, пожалуйста. Витя думал недолго. Честно говоря, мыслительный процесс Витю уже замучил. Думать вообще иногда – вредно. Единственное, на что хватило мощи Витиного уставшего за этот день – за эти дни, – мозга: да и хрен с ним. Да и хрен с ним, только и подумал Витя и, приподнявшись на правой руке, Симу поцеловал. Сима почему-то ошалела, словно не особенно верила в свою задумку, но подалась навстречу. Безразмерный халат распахнулся и сполз с ее плеч, Витя Симу целовал, Сима Вите отвечала, и путем странных, нелепых телодвижений Витя заполз на кровать. Сима была маленькой, это не новость, но Витя все равно удивился. Под его телом она терялась: вот Сима есть, а вот, немного подвинуться если – все, закончилась Сима. О том, что она все же есть, напоминало колотящееся прямо под Витей – прямо в Витю, – маленькое сердечко. Кровать истошно скрипела под их весом, пружины жалобно выли, но плевать было и на шум, и на тесноту, и на то, что такими темпами (и с такой-то шумоизоляцией) они перебудят всех чутких соседей за стенками. Может, кто-то уже прижался ухом к обоям, затаив дыхание. Да хрен с ним, только и думал Витя. И еще Витя думал о том, что Симу, похоже, очень легко нарисовать: черточка-черточка – это ключицы; вертикальная палочка посередине – это складочка от груди до пупка, чтобы, наверное, было легко Симу свернуть пополам и сунуть в кошелек или, что приятнее, во внутренний карман пиджака; две короткие дужки – грудь, маленькая, чисто, что называется, символическая, но все же кругленькая и очень аккуратная; и еще можно уронить две серые кляксы, акварельные, полупрозрачные – это глаза будут. Эти огромные, доверчивые глаза смотрели на Витю без страха и с глупым благоговением, словно Витя собой являл, ну, что-то святое. От этого стало и легко, и страшно – легко, потому что Вите в эту секунду больше ничего в жизни не было нужно; страшно – по той же причине. Вот такая нехитрая Сима, из нескольких схематичных штрихов, простенькая и ничем не примечательная, выгибала спину так, что между телом и простыней можно было просунуть Витин несуразный кулак. Эта же Сима обхватывала его ногами и вела согнутыми коленями вверх-вниз, и каждый нерв на Витиных боках отзывался коротким, но приятным спазмом. Она накрывала ладошками Витин затылок, закапывалась в его волосы, как будто собралась пустить корни, и худые острые локти постукивали по его плечам. Между вздохом, вязким касанием, поцелуем и скрипом пружин Сима отвернулась и закрыла глаза (Витя счел это призывом к действию и прилип к жирафьей шее), а когда она заговорила, голос ее завибрировал на Витиных губах: – Вы же мне с самого начала понравились, – говорила она тихо, но не позволяя себе сорваться на шепот. – С первого дня, честно. В том зеленом плаще, в шарфике… И вы на меня посмотрели, и я подумала – это он. Но я даже не ждала, что вы… Что ты… Тоже… Тут с Витей начало происходить что-то совсем уж странное. Что-то такое, что он и по сей день объяснить не может. И если бы его усадили в допросной комнате за металлический стол, врубили бы лампу, светили бы ей в рожу и спрашивали: «Пчелкин Виктор Палыч, какого рожна вы вытворяли?» – Витя бы отвечал: «Не знаю. Не помню. Я невменяемый». В том числе поэтому Витя не нашел лучше ответа, кроме как снова прижаться губами к Симиным губам. Она улыбнулась в поцелуй, и невменяемый Витя так и не смог оторваться от этой улыбки. Не отлипая ни на секунду, он стащил с нее халат – тот давно уже сбился, висел на локтях, мешал, путался в руках. Сима только выдохнула и прижалась ближе, пока Витя ладонями вел по ее спине, пальцами – пересчитывал выступающие позвонки. Кожа у нее была мягкая, бледная, прохладная, но под его руками горячела, и это тепло передавалось ему, разливалось по груди, спускалось ниже, сбивало дыхание. И, кажется, наоборот, взаимно – замкнутый круг какой-то. Небольшая заминка случилось на этапе ликвидации простыни – тут они оба запутались, сбились, зафыркали и захихикали, но это так, моментное отступление – а потом Витя снова целовал длинную шею и очерчивал языком бьющуюся жилку. Волосы у Симы пахли его шампунем – то есть местным шампунем, дешевым, с каким-то резким запахом, который Витя ненавидел все дни в санатории. А теперь ничего, то ли на Симе раскрылся по-другому, то ли дело не в самом шампуне было. Он вообще стал сверхчеловеком, обострились все органы чувств, и он слышал буквально каждый звук и отзвук: тональности скрипа пружин, обрывы в Симином дрожащем дыхании, беспорядочную дробь ее пульса. Сима откинула голову, открыла горло, а из горла вырвался незнакомый, немыслимый для Симы до этого момента звук – тихий, почти неслышный, но Витя-то услышал (и чуть не умер). Он извернулся, попытался заглянуть в ей в глаза, чтобы убедиться, что не послышалось, но Сима накрыла ладошкой пол-лица, только щеки горели. И Витя перехватил ее руку, поднес к губам – пальцы маленькие, тоненькие, с обкусанными ногтями и мелкими царапками, которые остались после бесславного падения в канаву, – и целовал каждый из них, не глядя, а она засмеялась – тихо, смущенно, прячась у него в плече. А потом она его позвала, не по имени, а как-то иначе, но Витя снова услышал. Он даже что-то ответил, что-то нежное и глупое, потому что совсем не привык отвечать, ему всегда это было без надобности. И Сима, отзывчивая Сима, расчудесная и прекрасная Сима изогнулась, как ивовая веточка. Витя замер, Сима схватилась крепче, Витя обнял, Сима распахнула глаза, Витя потерял остатки вменяемости. Они двигались сначала неуклюже, сбиваясь, касаясь друг друга в темноте неумело и наощупь. Витя спрашивал, Сима отвечала, Витя прислушивался, Сима благодарно прижималась лбом к его лбу. Касания на коже жгли как тавро, и Витя пытался успеть все: подставить больше кожи под ее руки, надышаться ее горячим дыханием вдоволь, пройтись губами везде, где можно было дотянуться, не потерять только-только совпавший ритм. Он целовал ее в губы, в щеки, в уголок глаза, где скапливались слезы, и чувствовал на губах соленый вкус – или ему казалось. Она все шептала и шептала, не умолкала, как будто не ждала ответа, как будто в пустоту. Сбивчиво шептала, неразборчиво, и он слышал только свое имя, а может, и не его, а может, не имя вовсе – какая разница. Какая уже разница, Вите без разницы, Вите все неважно. А когда все Симины нехитрые черточки пошли рябью и оплели Витю собою совсем крепко, когда ручки на его шее перехлестнулись одна на другую, добравшись до его лица пальцами, когда ее шейка натянулась почти до треска, когда Сима ахнула – вот примерно тогда, или все-таки немного загодя, Витя решил, что совсем не хочет, чтобы это все заканчивалось. Вообще никогда. И после, когда они лежали рядом, тяжело дыша, перепутанные ногами и руками, – он не мог вспомнить, как его зовут. Может, его вообще не существовало. И санатория этого не существовало. И всего, что с этим санаторием связано – тоже. Ну, кроме Симы, конечно – более настоящего Витя сейчас придумать бы не сумел. Он прижал Симу к себе, зарылся носом в ее волосы и уставился в стену. Не в саму стену, конечно, но куда-то в ту сторону, сквозь обои и бетонный слой. Или из чего тут вообще были сделаны стены, в этой богадельне? Так и смотрел туда – час, два, черт разберет, за часами не тянулся, далеко. Голова была пустая и счастливая. Только к рассвету туда забралась какая-то неприятная, обидная даже, мысль, но Витя ей не позволил разбухнуть и вовремя успел уснуть.