Глава 17. Когда всё рушится

      Утро было обманчиво обычным.       Солнце запуталось в кружевных шторах, отбрасывая мягкие полосы света на пол кухни. В воздухе витал лёгкий запах тостов с мёдом. Каэль сосредоточенно лепил что-то из конструктора на полу гостиной, Элия негромко напевала под нос песенку, сочинённую накануне вечером специально для будущей сестры. Всё было как всегда — настолько обычно, что Трис, протирая полотенцем чашку у раковины, невольно подумала: наверное, это самое спокойное утро за последние полгода.       Мысль не успела толком оформиться, когда резкая, острая боль внезапно пронзила живот — будто что-то внутри сжалось в тугой, раскалённый кулак.       Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о край раковины. Трис инстинктивно вцепилась в столешницу, задыхаясь, чувствуя, как перед глазами на мгновение потемнело. — Мама?.. — голос Элии, оказавшейся неподалёку, дрогнул от испуга. — Всё... всё хорошо, — попыталась выдавить Трис, но тут же снова согнулась пополам от второго, куда более сильного удара боли. А следом — что-то тёплое и липкое стремительно потекло по ногам.       Кровь. Слишком много крови для чего-то, что можно было бы списать на случайность. Обычный страх в считаные секунды превратился в настоящий, животный ужас. — Элия, милая, — Трис почти выкрикнула, изо всех сил стараясь не осесть на пол, — позвони папе. Быстро. Скажи, что срочно, что маме очень плохо!       Тобиас ворвался в дом спустя семь минут, которые для него растянулись в нечто, лишённое всякой последовательности, — он не помнил дороги домой, не помнил, как выронил ключи у порога. В голове стучал только пронзительный, испуганный крик Элии по телефону: «Папа, мама плачет, она вся в крови!»       Он вбежал на кухню и увидел Трис — бледную до синевы, сжимающую живот обеими руками, с расширенными от боли глазами. — Началось... слишком рано, Тобиас, — выдохнула она между схватками боли. — Что-то не так, я чувствую.       Он подхватил её на руки, как будто она вдруг стала невесомой и хрупкой одновременно, и в голове набатом колотилась одна и та же мысль: только не сейчас, только не она, только не Люмия. — Держись, слышишь меня? — прошептал он, коснувшись губами её виска. — Я с тобой. Я никуда не денусь.       Он уложил её на диван, стараясь подложить под голову подушку, а сам, не выпуская из виду, другой рукой уже набирал номер скорой. Голос дрожал, но слова выходили быстрыми, чёткими: адрес, симптомы, кровотечение, срок беременности. Диспетчер обещала бригаду через десять-пятнадцать минут.       Пятнадцать минут, которые внезапно показались вечностью.       Он бросил взгляд на детей — Элия стояла в дверях кухни, бледная, в слезах, вцепившись в косяк, а Каэль замер рядом с ней, крепко держа сестру за руку, будто это могло чем-то помочь. Тобиас понял мгновенно: их нельзя оставить одних, а он должен быть здесь, рядом с Трис, до последней секунды перед приездом врачей.       Он набрал номер матери — руки тряслись так, что он дважды промахнулся по цифрам. Эвелин ответила не сразу, а когда ответила, в трубке слышался шум — судя по всему, она была на важной встрече, среди голосов и звуков какого-то офиса. — Тобиас? Я сейчас не могу говорить, у меня... — Мама, — перебил он, и это короткое, редко произносимое слово, да ещё и таким сорванным, отчаянным голосом, заставило её замолчать на полуслове. — У Трис кровотечение. Роды начались раньше срока. Мне нужно, чтобы кто-то был с детьми, пока приедет скорая и пока я буду в больнице. Пожалуйста.       Тишина в трубке длилась не больше секунды. — Я выезжаю, — сказала она, и голос её мгновенно потерял всякий намёк на деловой тон. — Уже еду. Держись, я буду через десять минут, у меня машина рядом.       Она отключилась, не дожидаясь ответа.       Тобиас опустился на колени рядом с диваном, снова сжимая руку Трис, которая то стонала сквозь стиснутые зубы, то замирала в те редкие секунды, когда боль немного отступала. — Мама сейчас будет, — прошептал он, не зная, обращается он к ней, к детям, или просто к самому себе, лишь бы заполнить эту невыносимо тянущуюся тишину между схватками боли.       Элия, всё ещё стоявшая в дверях, заплакала ещё сильнее. Интуитивно она понимала, что происходит что-то по-настоящему серьёзное, хотя и не до конца понимала, что именно. — Мама умрёт? — прошептала она одними губами. — Нет, — резко, почти со злостью на саму возможность такого вопроса ответил Тобиас, хотя эта резкость была направлена не на дочь, а на собственный страх. — Нет, она не умрёт. Просто нужно, чтобы приехали врачи, и чтобы вы сейчас были очень храбрыми, хорошо? Не плачь, солнышко.       Каэль, до этого молчавший, вдруг подошёл ближе — медленно, будто на негнущихся ногах, — и сел прямо на пол рядом с диваном, взяв маму за свободную руку. — Мам, — тихо позвал он. — Мы тут. Мы с тобой.       Трис, сквозь стиснутые от боли зубы, попыталась улыбнуться сыну — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы он увидел эту попытку. — Хорошие... вы такие хорошие... — выдохнула она между спазмами.       Эвелин ворвалась в квартиру спустя, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше восьми минут. Она мгновенно оценила ситуацию одним профессиональным, стратегическим взглядом — Трис на диване, кровь, испуганные дети — и тут же опустилась на колени рядом с внуками, обнимая обоих одним движением. — Идёмте, — сказала она твёрдо, но неожиданно мягко. — Пойдём в вашу комнту. Дадим маме и папе немного места. — Я не хочу уходить, — всхлипнула Элия. — Я знаю, — сказала Эвелин, и в её голосе не было привычной сухости. — Но иногда самое храброе, что можно сделать, — это довериться тем, кто знает, что делать. Врачи скоро приедут и позаботятся о маме. А мы пока позаботимся друг о друге. Договорились?       Именно в этот момент за окном раздался нарастающий вой сирены, и Тобиас, услышав его, почувствовал, как что-то в груди наконец немного разжалось — впервые за эти бесконечные минуты ожидания. — Слышите? — сказал он детям как можно спокойнее. — Скорая уже здесь. Врачи помогут маме.       Дверь распахнулась почти одновременно с последним звуком сирены, и в квартиру ворвалась бригада медиков с носилками — быстрые, отточенные движения, короткие профессиональные фразы, ничего из которых Тобиас толком не улавливал, оглушённый происходящим.       Эвелин, воспользовавшись этим моментом всеобщего движения, увела детей в дальнюю комнату, крепко держа обоих за руки, и, судя по доносящемуся оттуда её ровному, нарочито спокойному голосу, уже рассказывала им что-то отвлекающее — про звёзды, про созвездия, про что угодно, лишь бы не про то, что происходило сейчас в гостиной.       В приёмном покое всё завертелось со скоростью, которую человеческий разум с трудом успевает обрабатывать. Врач скорой помощи, ещё в машине заметив признаки внутреннего кровотечения и падающее давление, по рации предупредил больницу заранее — и когда они въехали на территорию приёмного отделения, их уже ждала целая бригада. — Отслойка плаценты, судя по всему, — быстро сказал врач, помогая переложить Трис на каталку. — Нужна операционная. Немедленно.       Тобиаса остановили у самых дверей — дальше пропускали только персонал. Он успел увидеть лишь мельком, как каталку с Трис ввозят в ярко освещённый зал, где уже разворачивали инструменты для экстренного кесарева сечения, а бригада неонатологов готовила реанимационный столик для ребёнка, который должен был появиться на свет на несколько недель раньше срока.       Двери захлопнулись перед ним с глухим, безжалостным звуком.       Он остался стоять в коридоре — оглушённый, дрожащими руками цепляющийся за спинку ближайшего стула, будто это могло удержать его на ногах. Сквозь стеклянную панель двери он различал лишь силуэты движущихся людей в масках, отблески хирургического света, обрывки быстрых, отрывистых фраз, которые не мог разобрать целиком. — Господи, только бы не потерять их обеих, — прошептал он в пустоту коридора, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Я отдам всё, что угодно. Только верните их мне.       Минуты растянулись в нечто, лишённое всякого смысла и последовательности — он не смог бы сказать, час прошёл или всего пятнадцать минут, когда дверь наконец распахнулась.       Врач в маске, стянутой на подбородок, с усталым, но не убитым горем взглядом, шагнул к нему. — Девочка родилась. Маленькая, недоношенная, с поддержкой аппарата, но дышит сама, — сказал он быстро. — С мамой сложнее. Была большая кровопотеря, сердце на несколько секунд остановилось уже здесь, на столе, но мы его запустили. Она будет переведена в реанимацию.       Мир на мгновение сжался до размера этих фраз, растянувшихся, казалось, на целую вечность.       Ожидание в коридоре реанимации оказалось холодом иного рода — не физическим, а тем, что поселяется глубоко под кожей, когда человек не знает, в каком мире проснётся уже через минуту.       Тобиас сидел на жёсткой больничной скамье, прислонившись затылком к холодной кафельной стене. Рядом стоял забытый пластиковый стакан с давно остывшим кофе. В руках он держал крошечный вязаный носочек — тот самый, который Трис связала для Люмии всего пару дней назад, смеясь, что спицы слушаются её хуже, чем раньше. Он даже не помнил, когда и как успел его взять с собой. Носочек казался почти игрушечным, слишком маленьким для настоящей ноги, и от этого сжимало горло сильнее любых слов.       К нему вышла та же врач, что оперировала Трис, — уже без маски, с глубокими тенями усталости под глазами. — У вашей жены была массивная кровопотеря, — сказала она тихо, присаживаясь рядом на край скамьи. — Организм пережил серьёзный шок, а на короткое время, ещё во время операции, останавливалось сердце. Мы вывели её, но мозг некоторое время оставался без достаточного кровоснабжения, и сейчас мы не можем точно предсказать, как он отреагирует на пробуждение. Поэтому мы намеренно ввели её в медикаментозную кому — это защищает мозг, снижает нагрузку, пока тело восстанавливается после шока. Нам нужно время, прежде чем начнём постепенно снижать седацию и смотреть, как она справится. — А дочь? — выдавил он. — Стабильна, — врач впервые за разговор позволила себе слабую улыбку. — Маленькая, ей нужен инкубатор и помощь с дыханием, но она борется. Учитывая обстоятельства, она держится куда крепче, чем мы ожидали.       Он вспомнил, как этим самым утром Трис смеялась, гладя живот, и шептала: «Кажется, она уже поворачивается головкой вниз, готовится...» — а теперь её руки были неподвижны где-то за этой стеной, и никто не мог обещать ему, когда они снова шевельнутся.       Домой он вернулся только на следующее утро — не спав всю ночь, небритый, с осунувшимся лицом и покрасневшими от беззвучного, изматывающего напряжения глазами.       Дверь открыла Эвелин. Она, судя по всему, тоже почти не спала, оставшись с детьми на ночь после звонка. Аккуратное пальто, в котором она приехала накануне, теперь висело на спинке стула в прихожей, а сама она выглядела непривычно домашней в наспех позаимствованной у Трис толстовке. — Как она? — спросила Эвелин тихо, прежде чем он успел произнести хоть слово, и в её голосе звучало не дежурное беспокойство, а что-то куда более личное — вопрос женщины, которая прекрасно понимала цену того, что произошло. — Стабильна, вроде, — сказал Тобиас, чувствуя, как голос садится от усталости. — Врачи ввели её в кому. А Люмия... в отделении недоношенных, на аппаратах жизнеобеспечения, но борется.       Эвелин на секунду прикрыла глаза, будто вбирая в себя эту информацию целиком. — Какой кошмар. Тобиас... это будет долгий путь, — сказала она тихо, — но у них есть все шансы.       Тобиас не стал отвечать. Он как никто другой понимал значение этого «кошмара». Ни одни слова не передали бы всю внутреннюю боль, какую он пережил за последние сутки. — Дети спят? — спросил он вместо продолжения того диалога. — Спали, — кивнула Эвелин. — Хотя, подозреваю, тоже не слишком крепко. Элия просыпалась дважды за ночь, спрашивала про маму. Тобиас потёр лицо ладонями, чувствуя, как усталость навалилась ещё сильнее при одной мысли о предстоящем разговоре с детьми. — Мне нужно с ними поговорить, — сказал он. — Сказать хоть что-то, прежде чем они придумают себе что-то худшее сами. — Иди, — сказала Эвелин, но, когда он уже шагнул в сторону детской, вдруг придержала его за рукав. — Тобиас.       Он обернулся. — Ты можешь позволить себе не разрываться на три части сразу. Я останусь с детьми и сегодня вечером, сколько понадобится. Тебе сейчас нужно быть с Трис и с Люмией. Ты не обязан ещё и держать здесь фасад ради детей, если внутри тебя ничего не осталось на это.       Тобиас посмотрел на неё долгим взглядом — не привычно настороженным, а по-настоящему благодарным, тем взглядом, каким смотрят на человека, неожиданно оказавшегося опорой именно тогда, когда её меньше всего ждали. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не благодари, — покачала головой Эвелин. — Просто иди к детям. А потом — к ней.       Элия, ещё толком не проснувшаяся, сразу бросилась к нему, едва он вошёл в детскую. — Где мама? Ты сказал, что скорая приехала, а потом никто ничего не рассказал! — потребовала она сквозь слёзы, всё ещё помня утренний испуг, крики, вой сирены под окнами накануне.       Каэль молчал, стоя чуть позади сестры, но взгляд у него был неожиданно взрослым — слишком взрослым для четырёхлетнего ребёнка, будто он уже успел додумать самое страшное сам, пока ждал всю ночь.       Тобиас опустился на корточки, обнял обоих разом. Слова застревали в горле, царапали изнутри, как горящие угли, которые никак не удавалось проглотить целиком. — Мамочка сейчас очень устала, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Её тело сражалось изо всех сил и очень устало от этой борьбы. Ей нужно поспать подольше, чем обычно, чтобы набраться сил. А ещё у нас родилась Люми — но она появилась немного раньше, чем должна была, и сейчас она в специальном тёплом домике в больнице, который помогает ей дышать, пока она подрастает. — Мама умерла? — Элия зажмурилась, готовясь к самому худшему. — Нет, милая, нет, — Тобиас крепче обнял её. — Мама жива. Она просто спит очень глубоко, а врачи заботятся о ней рядом, ни на секунду не оставляя одну. — Мы можем прийти к ним? — тихо спросил Каэль.       Тобиас сжал его ладонь. — Пока нет. Но я буду приходить туда каждый день. И буду приносить им ваши рисунки, и петь им те песни, которые вы для них уже сочинили. Чтобы они знали: вы их очень ждёте. Он достал из кармана телефон и показал им фотографию — Люмия, завёрнутая в тонкую пелёнку, вся в проводах, крошечная настолько, что казалась почти ненастоящей. Дети смотрели на экран, затаив дыхание. — Она совсем как маленький птенчик, — прошептала наконец Элия. — Но она будет сильной. Как мама.       Эвелин, стоявшая в дверях всё это время, молча наблюдала за этой сценой, не вмешиваясь, — но когда Тобиас поднялся, чтобы уйти обратно в больницу, она коротко сжала его плечо. — Поешь хоть, — попросила она. Позже Тобиас снова вернулся в больницу — сначала к инкубатору. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как Люмия слабо, едва заметно шевелится под мягким светом ламп. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, малышка. Папа будет рядом столько, сколько понадобится, — пока ты не станешь достаточно сильной, чтобы громко плакать и требовать морковное пюре у всех подряд.       Он не знал наверняка, слышит ли она его вообще. Но продолжал говорить — тихо, ровно, каждый вечер, будто эти слова сами по себе были частью её лечения.       Потом он прошёл в другую палату — к Трис.       Здесь царила совсем другая тишина: монотонный, безэмоциональный писк приборов, полная неподвижность там, где раньше всегда было хоть какое-то движение — дыхание, вздох, случайный жест во сне.       Он взял её руку — холодную, непривычно тонкую на ощупь — в свои. — Вернись, пожалуйста, — прошептал он, наклонившись ближе. — Я не справлюсь без тебя долго. Я притворяюсь сильным перед детьми, но внутри разваливаюсь на части. Люмии нужна ты. Близнецам нужна ты. И мне... — голос сорвался на мгновение, — мне ты нужна больше, чем я готов был признать вслух хоть раз в жизни.       Слеза скатилась по его щеке и упала на её запястье. И где-то в глубине — едва заметный, почти неразличимый вздох. Может быть, случайность. А может — первый, самый тихий проблеск надежды.