Глава 17. Разговор.

Министерство магии в утренние часы напоминало улей, потревоженный не до конца. Люди двигались быстро, но без прежнего ожесточения; говорили тише, чаще оглядывались по сторонам. Драко Малфой прошёл через рамку контроля, позволив заклинаниям скользнуть по коже привычным холодом. Его больше не задерживали и не проверяли дольше положенного. Это было странно и почти тревожно. Он даже поймал себя на мысли, что скучает по открытому недоверию: с ним было как будто проще и привычнее жить. В отражении зачарованного стекла он мельком увидел себя: аккуратный костюм, усталое лицо, слишком взрослое для того мальчишки, которого когда-то водили по этим же коридорам под руку. Теперь его узнавали иначе: как журналиста, как того самого из «Искры». Писал он посредственно, но читатели все равно его, вроде как, любили. Ну, или Симусу так казалось. Короче говоря, Малфой довольно прочно прирос к креслу в кабинете редакции. — Ты сегодня рано, — голос Гермионы настиг его у поворота. Он обернулся и почти улыбнулся. — У меня дедлайн только вечером. Решил притвориться полезным с утра. Она выглядела уставшей, как человек, который давно полноценно не отдыхал. Волосы собраны небрежно, под глазами тени, которые не скрывали даже чары. — Дети? — спросил он, кивая на эти тени. Он уже не помнил, когда она в последний раз говорила о том, что ее по-настоящему интересовало в работе: о женском здоровье, о магических беременностях. — Всегда, — ответила она с легким раздражением. — А у тебя? — Скорпиус решил, что четыре часа утра — идеальное время для вафель. Гермиона тихо усмехнулась, и они пошли рядом, не спеша, позволяя потоку служащих обтекать их, как вода камни. Разговор не был важным, именно поэтому он был так нужен Гермионе. Они болтали о проверках, о том, как Министерство снова меняет формы отчётов, о том, что Симус придумал гениальные идеи для газеты, но Гермиона сказала, что маглы придумали это уже давным-давно. И Драко закатил глаза. И лишь к концу разговора, уже сидя в кафетерии они заговорили о том, что всплески магии у детей стали… другими. — Иногда мне кажется, — сказала Гермиона, глядя прямо перед собой, — что мы зря ищем в этом отклонение. Возможно, это и есть новая норма. Драко посмотрел на неё внимательно. — Ты сейчас пытаешься меня успокоить или себя? — Себя, — честно ответила она. — Но если тебе тоже поможет, не возражаю. Помнишь, я сказала, что если я окажусь права, ты узнаешь о моей гипотезе вторым. Так вот, я думаю, чт оя права. Она бросила взгляд в окно, за которым медленно проплывали зачарованные облака атриума. — Магия изменилась. Дети изменились. Они растут в мире, который слишком рано показал им страх. Было бы странно, если бы это никак не отразилось. Он кивнул, спорить не хотелось, хоть он и не был до конца с ней согласен. — Вопрос в том, — продолжила Гермиона тише, — что делать с теми, у кого нет семьи, способной это выдержать. Слова были сказаны почти небрежно, просто как мысль вслух. — Министерство снова обсуждает варианты, — добавила она. — Временные решения. Наблюдение. Возможно… центр. — Гермиона не смотрела ему в глаза, когда говорила об этом. Драко хмыкнул. — Министерство обожает центры. Здания, комиссии, таблички на дверях. Создаёт иллюзию контроля. — Иногда иллюзия — это всё, что у нас есть, — спокойно ответила Гермиона. Он пожал плечами, не придав сказанному значения. Слово скользнуло мимо, не зацепившись. Их разговор прервал патрульный, окликнув Гермиону по имени, она вздохнула. — Мне пора. — Конечно. Они разошлись в разные стороны коридора, буднично и без неловкости попрощавшись. Драко шёл к выходу, думая не о центре и не о Министерстве. Он размышлял о том, как естественно сегодня всё сложилось: еще один разговор без напряжения. Когда-то каждое слово между ними было оружием или щитом, теперь слова были просто словами. Он поймал себя на странном ощущении: если бы кто-то сказал ему десять лет назад, что однажды он будет спокойно идти по коридорам Министерства рядом с Грейнджер, обсуждая детей и усталость, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. И, возможно, еще и плюнул, ну так, на всякий случай. Драко не знал, когда именно это произошло, он не помнил момента, когда враждебность сменилась осторожностью, а та — чем-то похожим на доверие. Он только понимал, что это случилось незаметно, как заживает старая рана: сначала перестаёт болеть, а потом ты вдруг ловишь себя на том, что больше не ищешь её языком. Он остановился у дверей, оглянулся на коридор, где уже не было Гермионы, и почувствовал тихую, непривычную благодарность.