Часть 6 Когда просыпаются шрамы

      Гермиона перечитала записку, лежавшую на тумбочке у изголовья кровати.       «Вынужден отлучиться. Постараюсь вернуться как можно скорее. Ты свободна делать всё, что угодно. Но не советую применять магию ещё пару дней. У меня к тебе одна просьба — дождись меня: нам надо обсудить множество вещей. Обращайся за всем, что тебе понадобится, к Интри — она мой личный домовой эльф. Д. М.»       Судя по всему, она проспала до утра. За окном дрожал рассвет. Гермиона поднялась и, держась за стену, добрела до душа: она вся была липкая от пота, простыни — сбиты, а тело ещё не простило ей Ядовитого прозрения. Но колокола в голове наконец стихли. Когда она вернулась в спальню, кровать уже была перестелена. На ней лежала светло-жемчужная шёлковая пижама, а рядом стояла древняя эльфийка.       — Мисс, я Интри. Мне приказали приглядывать за вами в отсутствие хозяина.       — Приятно познакомиться, Интри. Меня зовут Гермиона.       — Вы в ужасном состоянии, мисс Гермиона. Вам стоит выпить вот эти зелья — они помогут восстановиться. И я приготовила еду. Вам подать в спальню или пройдёте к столу в гостиной? В этом доме совсем нет места: приходится есть там, где спишь, — с негодованием закончила Интри.       Для эльфийки она вела себя дерзко — совсем не так, как Гермиона представляла себе “эльфов Малфоев”. Добби всплыл в памяти мгновенно и больно, как укол: одно имя — и горло сжалось.       — Благодарю тебя, Интри. Спасибо за еду и за одежду. Мистер Малфой ещё не возвращался?        — Нет, мисс. Он велел ни в чём вас не ограничивать, но очень просил его дождаться.       — Да, я прочитала в записке.       — Повторение — мать учения, — наставительно заметила эльфийка. — Вам помочь переодеться? Как вы себя чувствуете?       — Всё хорошо, не беспокойся. Я сама могу переодеться и пойти поесть в гостиную.       — Хорошо. Тогда я всё подготовлю.       Гермиона впервые за это время имела достаточно ясную голову, чтобы оглядеться. Бордовые стены, ни одной картины — как будто здесь нарочно не оставляли следов. Полки были почти пустыми: несколько книг, и всё. На идеально убранном столе — зачарованное перо и чистые листы. Номер отеля, а не чья-то жизнь.       Она надела пижаму — та оказалась идеально впору. Гермиона в который раз поразилась эльфийской магии. Малфой оставил при ней преданную слугу — значит, даже при желании уйти шанс невелик. Интри способна на многое, чтобы выполнить приказ хозяина.       Но с другой стороны — она здесь не пленница. Гермиона свободна идти куда хочет. Просто сил на трансгрессию пока нет. И он достаточно вежливо попросил дождаться. Один Мерлин знает, сколько это займёт… Ладно. Сначала — поесть. Потом — думать. Драко появился достаточно скоро. Ещё даже не успело окончательно рассвести, а в гостиной раздался характерный звук трансгрессии.       Гермиона лежала на диване и читала одну из книг, найденных на полках. Малфой выглядел откровенно плохо — куда хуже, чем днём. Тёмные мешки под глазами, мертвенная бледность, измождённое выражение лица.       — Малфой? Ты в порядке?              — Нет.       Тут же появилась Интри. Огромные глаза тревожно впились в него.       — Молодой хозяин, вы совсем плохи. Принести восстанавливающие зелья? Подогреть еду? Постель уже ждёт…       — Оставь здесь зелья. И можешь возвращаться к матери.       — Но…       — Это приказ, Интри.       — Хорошо, — всем видом она показывала, что не согласна, но выставила зелья на обеденный стол. — Еда на кухне, — и исчезла.       Малфой залил в себя несколько бутылочек и обессиленно сел на диван. Грейнджер смотрела на него с лицом, где смешались беспокойство и страх. Неужели он настолько плох?       Он провёл ладонью по волосам, пытаясь собраться.       — Что случилось?       — Хватит смотреть на меня так, будто я при смерти, — на его лице появилась бледная тень усмешки. Правый уголок губ у него всегда поднимался чуть выше левого.       — Может, ты и не при смерти, но у меня сейчас нет возможности проверить это диагностическими чарами. А выглядишь ты почти так же, как во время войны.       — Возможно, я просто потерял форму. Ночь была сложной. Но бывало и хуже.       — Хватит храбриться и рассказывай уже, — Грейнджер нахмурилась. Когда же он перестанет выпендриваться и просто скажет, что произошло?       Он поднял руки в притворном поражении — хотя в действительности чувствовал себя так, будто по нему прошлись горные тролли и недобили. Кончики пальцев левой руки всё ещё покалывало; темная сила внутри медленно перекатывалась, как тяжёлый, чужой жар.       Убийством сквиба дело не ограничилось. Тётушка потащила его на собрание приближённых: планы, приказы, наказания за задержки и провалы. Ему пришлось лично “вразумлять” несколько низших — Белла не хотела марать руки. И всё это — на фоне истощения, после того как ему пришлось вызвать чёрную чуму и удерживать её аппетиты. За ночь он не сомкнул глаз.       — Беллатрисса вызвала меня и навалила столько работы, что с непривычки я злоупотребил тёмной магией. И вишенка на торте — внеурочное собрание Пожирателей. Грейнджер помолчала. Было видно, как она борется с собой: новости разбудили в ней отголоски войны. Потом, видимо, она приняла решение.       — У нас накопилось много тем для разговора. Ни ты, ни я сейчас не готовы. Поэтому давай отдохнём. Тебе нужно хотя бы несколько часов сна, — мягко сказала она.       Сострадание. Вот чего прежде на её лице по отношению к нему не было. Она положила ладонь на его предплечье в жесте полном заботы. Драко застыл, не понимая, как на это реагировать. Он знал одно: в подробности того, чем он занимался ночью, он не уйдёт. Он слишком ясно видел, как эта мягкость в одно мгновение может смениться отвращением и отвержением. Нет. Сейчас он не хотел, чтобы она меняла отношение к нему. И тот страх на её лице был не за него — дошло до него вдруг — а от него: она не захочет оставаться рядом с человеком, который по уши в крови.       — Хорошо, Грейнджер. Я последую твоему совету и пойду спать.       Но прежде ему нужно было успокаивающее. Мысли о прошедшей ночи и её реакция подняли внутри какой-то ненормальный шквал эмоций: злость, разочарование, страх. Раздражение от мысли, что спокойные дни закончились и он снова втянут в полномасштабную работу Пожирателя. Её забота, от которой он цепенел. И страх — что она отвернётся.       Он изо всех сил держался за привычку смеяться над всем и вся.       — Не знаю, успела ли ты изучить мою “квартирку”, но тут только одна спальня. Если захочешь отдохнуть — придётся вновь разделить со мной постель.       От этой формулировки девушка вспыхнула и дёрнула ворот пижамы, будто защищаясь. Малфой откровенно наслаждался ситуацией — и расхохотался.       — Ты готова или будешь ютиться в гостиной на диване, как бедная родственница Уизли? Если сбежишь — посрамишь честь Гриффиндора. Гриффиндорцы не сбегают от опасности.       С её лица испарилась вся мягкость.              — Малфой, ты еле на ногах держишься — и умудряешься отпускать идиотские комментарии. Иди в свою кровать и оставь меня в покое.       Он удалился в спальню. Гермиона перевела дух и снова раскрыла книгу — но, перечитав один и тот же абзац трижды, отложила её.       Слишком много всего произошло. Подземелье как-то мгновенно переключило её отношение к нему: от настороженной недоверчивости — к готовности проявить заботу. От одиночества последних лет разум, кажется, совсем затуманился: стоит кому-то отнестись к ней по-человечески и назвать по имени, а не “грязнокровкой”, — и она уже готова доверить этому человеку жизнь.       Он пришёл сегодня с тем же лицом, что и тогда, когда они “работали вместе”. Тогда она не позволяла себе сочувствовать. Тогда он был для неё лишь Пожирателем, который по своим причинам помогал им — и от этого не становился другим. Тогда она была девчонкой. И хоть никогда не делила мир на чёрное и белое, вынуждена была держать его именно так, иначе бы сошла с ума. Сопереживать Пожирателю? Впустить его?       Она закуталась в плед.       А эти его тупые шуточки… Мерлин, он невыносим. Она — с открытой душой, а он опять за своё. Отталкивать её — его хобби со школьных времён. Гермиона выдохнула, раздражённая.       Спустя чашку чая и полчаса ей удалось снова сосредоточиться на книге. Это не знакомая с детства “книжка про основателей”, а чужая, старая версия — шершавая, злая и очень неканоничная. Староанглийский с примесью французского давался тяжело, но Гермиона упрямо продиралась строка за строкой.       Хельга здесь была не светлой святой, а колдуньей, которой подчинялись силы земли: спокойной — пока её не злят. Автор без стыда писал о мести и жестокости, будто перечислял факты.       Не такая уж благородная, как принято считать, усмехнулась Гермиона.       Но про чашу — ни слова.       Зато подробно расписывалась история диадемы Ровены Рейвенкло — и с неё тоже снимали ореол непогрешимости. Ради диадемы она соблазнила сильнейшего мага, а потом жестоко бросила его, добившись своего. Диадема якобы обуздала её темперамент и перенаправила силы на сложные задачи.       Но история была ещё запутаннее…       Вскоре, по словам автора, Ровена принимает предложение другого своего поклонника — чародея даровитого и прославленного. В браке этом рождается дочь, Хелена. И тут же летописец, не щадя Ровену, замечает: в этот раз она просчиталась. Муж её оказался тираном — умным, искусным в чарах и потому особенно опасным: не тот, кто бьёт сгоряча, а тот, кто ломает методично.       Ровена попыталась оставить его, но он возвратил её — не мольбою, не раскаянием, но властью, законом и страхом. Так повторилось не раз. И тогда, говорит книга, Ровена перестала ждать милости: она освободилась сама. Сие освобождение не было красивым.       Она убила мужа — хитростью, ибо ум её был острее его силы.       После этого она удалилась в дом родителей, надеясь найти там прежний покой, однако покоя не обрела. Мир не изменился — изменилась она. И тогда Ровена наложила чары на диадему: не ради тщеславия, но ради тишины. Диадема, по её замыслу, должна была успокаивать ум и удерживать мысль, когда память и страх разрывают сознание. Так, пишет автор, её разум будто высвободился: и Ровена стала способна на деяния великие.       Слава о ней разнеслась широко. К ней явились Гриффиндор и Слизерин — и воззвали к ней, дабы создать школу. Она согласилась и отправилась строить новое будущее, взяв с собой Хелену, которой было три года.       Ровена была прекрасна, умна и искусна — и Слизерин, по словам книги, воспылал к ней чувствами. Некоторое время они жили в согласии, но затем Ровена отвергла его. “Говорят”, — добавляет летописец, — “сей отказ стал одной из трещин, что позже разошлись расколом между основателями”.       Хелена же росла рядом с великой матерью — и рядом с диадемой, которую в книге описывают почти как знак власти. Ровена была занята учением и делами, и не смогла (или не захотела) воспитать дочь так, чтобы та не мерила любовь собственностью. И потому, по версии автора, Хелена травит мать — ибо только так могла отнять диадему.       С сокровищем она бежит. Но не в Румынию — в Словению. Там, в зачарованном замке у озера, Хелена прячет диадему среди хлама, словно вещь, что не оправдала ожиданий. Ибо диадема, как сухо говорит книга, “не творит мудрости из пустоты”: ума у неё от этого не прибавилось.       Позднее Хелена перебирается в Румынию. Там её находит юноша, влюблённый в неё. И любовь его, в этой истории, не спасает: он закалывает её — и тем заканчивается та нить, что началась с брака Ровены и кончилась кровью.       Гермиона со стуком захлопнула книгу.              Словения. Зачарованный замок. Озеро.       Вот где может быть ещё один крестраж. Это надо обдумать — но после нескольких часов напряжённого чтения тяжесть снова подступила к голове. Она отложила книгу и тихо, как ребёнок, прокралась в спальню.       Спать хотелось отчаянно — после зелий, которые она снова в себя влила. Она могла бы прекрасно лечь и в гостиной, но желание быть не одной подталкивает ее к дверям комнаты, где он мирно спал.       Сейчас лицо не казалось таким уставшим, хотя даже во сне он плотно сжимал губы. Никогда не расслабляется…       Грейнджер поддалась искушению и, наплевав на все прежние рассуждения, скользнула под одеяло.       Она не могла быть всегда “мозгом операции”. Иногда она была просто одинокой женщиной, которая делает глупости.       Малфой мгновенно открыл глаза и на автомате схватился за палочку — но, поняв, кто рядом, положил её обратно. Потом подмял под себя девушку — и снова провалился в сон. Гермиона подчинилась этому потоку событий — и тоже уснула, ощущая спиной тепло и тяжесть его тела.

***

      Рассеянный свет падал на мраморный пол через высокие окна. Туда он старался не смотреть. Его взгляд был устремлён вверх: арочные своды уходили высоко к потолку. Его притащили в один из самых больших бальных залов. Раньше здесь танцевали. Сегодня здесь заседал Тёмный Лорд.       Драко снова было семнадцать. Внутри — тревога, как натянутая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Кресло во главе стола пустовало, но сегодня был день Беллатрисы играть хозяйку в его доме.       Он услышал, как она одёрнула его резким голосом:       — Хватит пялиться вверх! У нас сегодня такие замечательные гости. Покажи, чему я тебя учила. Отрабатывай заклинания. Практикуйся.       Его подташнивало: в серебристом свете утра он видел, как по безупречно красивым чёрным жилам благородного белого камня расползаются ручейки крови.       На полу валялся человек, которого уже несколько часов мучили Драко и Белла. Некогда здоровый мужчина — теперь жалко свернувшийся, едва слышно постанывающий. Спина истерзана так, что не видно живого места. Куски кожи свисали.       — Я хочу, чтобы ты добрался до его печенки! Раны должны быть глубже. Уничтожь ему печень, Драко. Или желчный пузырь. Ну же…       Он послушно поднял палочку. Точка под рёбрами — как мишень. Маленький взрыв. Так хотя бы всё закончится быстрее. Его колотило. Руки дрожали. Он чувствовал пот на спине, на лбу, в подмышках. И — стыдливую, мерзкую мысль: он сам так же отвратителен, как этот никчёмный грязнокровка. Он заставил голос не дрогнуть.       — Дивелириум!       Зал пронзил высокий, пробирающий до дрожи крик. Крик сорвался — и на долю секунды стал тоньше, выше, знакомее.       И когда Драко моргнул, на мраморе корчилась уже не жертва. Девчонка. Такая же “грязнокровка”. Та самая, что всё время попадалась ему под руку в школе.       Это её печень он разорвал. Это её кровь и ошмётки на мраморе. Её спина сожрана чёрной магией. Она стояла на коленях — опиралась ладонями о пол, потом руки подломились и прижались к боку, который заливало ярко-красным. Она орала не своим голосом. Изо рта текла кровь.       И вот она подняла на него огромные тёмные глаза.       Нет. Нет, нет, нет.       Это не ты. Это не я. Я с тобой этого не сделал.       Его вывернуло. Скрутило агонией — будто он сам себе порвал печень. Он упал на пол и закричал.       Его обнимали сзади — крепко, двумя руками под рёбра, так, будто держали его в этом мире. Тепло чужого тела не давало провалиться обратно в белый мрамор. Он рванулся вдохнуть — и не смог: воздух цеплялся в горле, как будто там стояла пыль. Простыни под ним были мокрые, липкие; кожа мерзла, хотя на спине было горячо.       — Тихо. Тихо, Драко. Всё хорошо. Я с тобой. Ты в безопасности. Ты дома. Я здесь, - ее тихий шопот отдавался в его сознании.       Постепенно в тело начало возвращаться тепло.       Он с трудом развернулся — и тут же в его руки вцепились длинные тёплые пальцы, крепко сжали.       — Драко. Я с тобой. Всё хорошо. Всё хорошо. Я рядом.       Он жадно смотрел в её лицо. Она была здесь. И с ней действительно ничего не случилось. В сумеречном свете её глаза казались почти чёрными. Это напомнило тот другой взгляд — там, где зрачки были расширены от боли. Но сейчас это была просто игра света и тени. На губах — ни следа крови. Они приоткрыты, и изо рта вырывается прерывистое дыхание.       Он наконец вдохнул — глубоко, по-настоящему. И его чуть-чуть отпустило.       — Грейнджер…       — Да. Это я. И я здесь. Я никуда не уйду.       Его дрожь не прекращалась. Она прошлась ладонью по его лицу — коротко, без нежностей, как проверяют: живой. И снова сжала его руку. Он еще раз вдохнул полной грудью и прикрыл глаза. Всё хорошо.       — Мне иногда снятся кошмары, — выдавил он. — Извини.       — Мне тоже. Нечего извиняться.       Он сглотнул. В горле было железо — будто он и вправду вкусил той крови, которую видел.       — Но в них ты… — он зажмурился. — В них ты не… не там.       Она не дала ему договорить. Не словами — движением: подтянула одеяло выше к его груди, пригладила, как будто закрывала не тело, а дыру в памяти.       — Смотри на меня, — тихо сказала она. — Вот она я. Здесь. Сейчас.       Его взгляд метнулся по её лицу — по губам, по шее, по глазам. В сумеречном свете зрачки казались почти чёрными, и на секунду это снова ударило: те другие глаза — расширенные от боли. Он дернулся.       — Нет, — она поймала его подбородок пальцами, удержала. — Не туда. Сюда.       И повторила, медленнее:              — Дыши со мной.       Он вдохнул — наконец глубоко. Ещё раз. И только тогда слова прорвались.       —— Мне снилось… Это было как будто… — он сгреб простыню в кулак. — Белла учила меня. Мы… мы мучили магглорожденного. Я разорвал ему печень. А потом… — он осёкся и глухо выдохнул, — а потом на его месте оказалась ты. Блядь. Я этого не хочу. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то подобное — и тем более от моей руки.       Она молчала секунду — не “подбирая правильный ответ”, а просто удерживая его ладонь, пока дрожь не стала тише. Потом чуть ближе придвинулась, чтобы её дыхание было у него под ухом.       — Это сон. Не воспоминание и не будущее. Просто кошмар. Мне тоже они часто снятся.       Она провела большим пальцем по костяшкам его пальцев — один раз, второй.       — Я тоже просыпаюсь так. Я тоже задыхаюсь. Я тоже вижу Беллу. Я вижу Гарри и Рона. Иногда — тех, кто уже умер. Иногда — тех, кто жив.       Он слушал, не моргая.       — И мне снятся люди, которых я убила, — добавила она ещё тише. Слово “убила” не выделила — просто положила на воздух, как тяжесть. — Я травила. Делала бомбы. Я использовала Аваду.       Она сглотнула, и пальцы на его руке дрогнули, но не разжались.       — Но однажды… я убила человека, которого знала. И к которому не питала ненависти.       Она подняла глаза.       — Я… убила Пэнси Паркинсон, Малфой.