Глава 2. "Первая тренировка"

"Запомни раз и навсегда: здесь жалость — первая роскошь, которую ты себе не позволишь".

Койка Райны в казарме была не просто жёсткой. Она казалась враждебной. Спину леденил матрас, даже через чехол. От него било в нос не свежестью, а едкой сыростью и пылью. Казалось, ледяной холод сочился из самого бетона и целенаправленно искал путь к её костям. Всё тело ныло. Каждая мышца горела тупой, разлитой болью после вчерашней дороги. Голова гудела тяжёлым, несвежим гулом, а в висках давило, будто кто-то медленно закручивал тиски. Райна ворочалась всю ночь — и не только из-за чужих мыслей. Она подошла к той самой стене, откуда доносился скрежет. Приложила ладонь к холодному, шершавому металлу. И почувствовала кожей не просто холод. Глухую, непрерывную вибрацию. Будто сам корабль бормотал что-то на своём непонятном, скрипящем языке. На языке металла, напряжения и вечного льда. За иллюминатором её угла лежала слепая, белая пустота. Под ней — чёрная, плотная вода. Ни солнца, ни звёзд, ни намёка на смену дня. Только вечная ночь подо льдом. От этого зрелища в груди сжималось что-то холодное, а мир перед глазами начинал плыть. В казарме другие курсанты спали, кто-то храпел, пытаясь выдохнуть усталость. Воздух был тяжёлым и спёртым — въевшийся запах чужих тел, пропотевшей за день формы, мокрых от сырости ботинок. Запах коллективного выживания, в котором не было и намёка на что-то личное. Райна встала раньше всех. Не по приказу. Её тело само знало: скоро врежется в тишину сирена, ворвутся конвоиры с криками, начнётся разминка на холодном, враждебном полу. Привычка. Организм выучил этот ритм наизусть, даже против её воли. Она мёрзла. Даже специальное термобельё, выданное на корабле, казалось тонкой, бесполезной паутиной против этого всепроникающего холода. Он подбирался под рёбра, заставлял суставы деревенеть. Душу продала бы за глоток горячего, — пронеслось у неё в голове с мучительной ясностью. Не подделки, не той бурды, что давали в Ковчеге, а настоящего, густого, чтобы пар щипал глаза, а горечь обжигала горло. Райна облизала пересохшие, потрескавшиеся губы, мучительно проглотив сухой комок, подступивший к горлу. Желудок, будто услышав предательскую мечту, отозвался негромким, но отчётливым, сосущим урчанием. Хоть бы кипятка. Просто кипятка, чёрт возьми. Так сидеть и ждать было нельзя. Значило — сходить с ума. Нужно было движение. Райна, стараясь не скрипеть пружинами, сползла с койки на ледяной пол. Босые ноги мгновенно заныли от прикосновения. Она встала во весь рост и потянулась, чувствуя, как позвонки встают на место с тихим, болезненным хрустом. Как же я ненавижу этот холод, — пронеслось у неё в голове с плоской, беспросветной яростью. Разминка была не для галочки, а чтобы разогнать кровь, вернуть телу иллюзию контроля. Наклоны, приседания, вращения — всё делалось медленно, почти беззвучно. Её голубые глаза, цвета того самого океана, что, наверняка, скрывался где-то за экватором от этого проклятого корабля, смотрели в пустоту, отражая лишь тусклый свет ламп. Поймав своё отражение в тёмном стекле, она на мгновение задержала взгляд. Бледное лицо, синяки под глазами, растрёпанные пряди. Давно не красилась, — мелькнула первая мысль. Хотя бы простой тушью. И тут же, вслед за ней, пришла другая, горькая и резкая: красить лицо здесь, в этом ледяном гробу, в мире, где единственная красота — это чистота выстрела и умение не сойти с ума, казалось чем-то чужеродным, почти неприличным. Бессмысленной тратой сил. Но где-то в глубине, под слоями усталости, злости и льда, что-то дрогнуло. Ей, этому её девичьему сердцу, пусть даже закованному в броню цинизма, всё ещё хотелось чуточки красоты. Хоть капли цвета. Не для себя. А для... Нет, Райна. Даже не смей о нём думать. Он не заслужил. Тогда почему же сердце, будто сорвавшись с цепи, начало биться так часто и глухо? Она машинально приложила ладонь к груди, чувствуя под пальцами грубой ткани бешеную, предательскую дробь. Тук-тук-тук... Тук-тук-тук. И в этот момент, словно по какому-то проклятому сигналу, в голове всплыли вчерашние слова Ксандра, сказанные тем низким, игривым тоном, который сводил её с ума. «...разрешу на одну ночку побыть со мной. В каюте... я могу согреть. Своим теплом. И может, ещё займёмся чем-нибудь... интересным». Было ли это игрой? Циничной провокацией, чтобы унизить, проверить на прочность? Или он говорил всерьёз? Мысль о втором была ещё невыносимее. Потому что за ней тут же, неумолимо, потянулись другие. Какого это... быть с мужчиной? У неё не было такого опыта. Не было времени, не было места, не было желания доверять кому-то настолько. Но с тех пор, как в её жизни снова появился Ксандр, эти мысли стали наведываться всё чаще. Ненужные, навязчивые. Образы, которые она гнала прочь. От этих мыслей по щекам, вопреки ледяному воздуху, разлился предательский жар. Это ощущение собственной слабости окончательно вывело её из равновесия. Нет. Он смеётся надо мной. Это ловушка. И слабость — смерть. Райна с силой выдохнула, и пар от её дыхания на миг скрыл отражение. Теперь можно было ждать. Ждать начала этого нового, ледяного дня. И следующего хода в их игре. Глаза слипались, тело гудело, но когда сирена врезалась в тишину, Райна вздрогнула, и ноги в тяжёлых, не снятых на ночь берцах сами выбросили её с койки на холодный бетон. Сердце колотилось в горле. Привычка. Проклятая, въевшаяся в кости привычка вставать по свистку. Она натянула грубую униформу на покрытое мурашками тело. Термобельё оставалось аккуратно сложенным под тонкой подушкой — его берегли. В казарме поднялась угрюмая, сонная возня. Все одевались на ощупь, в полутьме. Пахло старым потом, страхом и мокрой тканью. Их построили в колонну и повели вглубь корабля. Тяжёлые берцы шлёпали по линолеуму. Райна шла, глядя в спину впереди идущего, чувствуя, как внутри обуви становится тепло и влажно. Потом двери с пневматическим шипением разъехались, и их втолкнули внутрь. Он не был похож ни на что, что она видела раньше. Это была скорее лаборатория по стресс-тестированию людей. Стены и часть пола покрывали гладкие, чёрные панели, на которых в такт какому-то невидимому пульсу двигались и переливались светящиеся схемы. Вместо привычных тренажёров стояли странные конструкции. На одной стене горело огромное табло, где сменяли друг друга голографические изображения чудовищ — скользких, многосуставных, неземного вида. Один из курсантов, Макс, пристёгнутый к платформе, отчаянно целился в них из прикладного пневматического оружия, стрелявшего снопами света. Попадание заставляло монстра на экране взрываться вспышкой, но тут же на его месте возникал новый. Рядом с другим бойцом из стены неожиданно выскакивали вращающиеся шипастые стержни, и он инстинктивно отпрыгивал. В центре зала несколько человек карабкались по странным скалодромам, где вместо зацепов из стен в случайном порядке выдвигались то резиновые полусферы, то острые, колющие выступы. Воздух гудел низким гудением и был напоен запахом озона, горячей пластмассы и человеческого пота. Это был не спортзал. Это был полигон, где проверяли не только мышцы, но и нервы. Впереди уже стоял сержант. Не капрал Куорич. Другой — здоровенный, с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. — Брайтнер! — рявкнул он так, что у Райны вздрогнули позвонки. — Трек выносливости, контур альфа. Пять циклов. Темп ударный. Не вытянешь — прибавлю ещё пять, уже с отягощением. — Он отрывисто кивнул в сторону полосы препятствий. — Курсант Рейн. Сектор «Сила», комплекс "Якорь". Стандартная программа. Всем остальным — распределение по щиту. Быстро! Быстро! Быстро! Рита, стоявшая недалеко, только фыркнула — коротко, презрительно. Пофиг, справлюсь, — читалось во всей её позе. Она метнула в сторону Райны колкий взгляд и рванула к стартовой платформе. Райна подошла к указанному месту. Это была не просто перекладина. Это была установка "Якорь". Она сглотнула, ухватилась. Поверхность гриппа вибрировала едва заметно, сбивая хват. Первый раз она сорвалась почти сразу. Руки, не привыкшие к такому хвату, разжались. Она не успела сгруппироваться и грубо ударилась коленом о металлический пол. Боль, острая и унизительная, пронзила ногу. Она зажмурилась, стиснув зубы. Идиотка. На глазах у всех. Соберись! Она поднялась, игнорируя пульсацию в суставе, и снова схватилась. Вторая попытка. Мышцы спины и рук, и так уже ноющие с утра, отозвались тупой, рвущей болью, но вытянули. Подбородок над перекладиной. Райна опустилась, стараясь не шлёпнуться, чувствуя, как вибрация в гриппе отдаётся в зубах. Третья попытка далась тяжелее, дыхание сбилось. Четвёртая — она уже чувствовала, как в висках стучит кровь. Пыталась сосредоточиться, отгородиться от хаоса зала. На пятой попытке что-то щёлкнуло в переутомлённых мышцах. Она всё же подтянулась, но опуститься плавно уже не могла — рухнула вниз, едва удержавшись на ногах. Шестая попытка не задалась с самого начала. Дыхание превратилось в хриплые, беспомощные всхлипы. Райна сидела на холодном полу, сгорбившись, трясясь, а мир вокруг плыл в красноватой пелене. Именно в этот момент, когда она была разбита и унижена, тени сапог появились перед её опущенным взглядом. Ксандр. Он оставил стрельбище и теперь стоял здесь. Чёрные, начищенные до зеркального блеска сапоги. Они стояли неподвижно. Затем он медленно, почти небрежно, наклонился к ней. Не присел, не опустился на уровень её лица — просто склонился сверху, и это плавное, почти ленивое движение было унизительным само по себе. Так близко, что серебристый шрам на его щеке, живой в свете ламп, оказался в сантиметре от её кожи. Запах его тела — морозная сталь, утренняя свежесть пены для бритья, крахмал новой униформы — накрыл её волной. И где-то под этим, едва уловимая, витала морская даль, что-то глубокое и убаюкивающее, о чём можно было только догадываться. Райна замерла, и первый смысл его слов прошёл мимо, потерянный в этом внезапном вторжении. — Ты опять не справилась, — прошептал он так тихо, что слышала только она. В его голосе не было ни злости, ни силы — лишь разочарование. Усталое, выдохшееся. И что-то ещё… гадное, липкое, личное, от чего её кожу мгновенно покрыли мурашки. — Кажется, без своей сыворотки ты совсем жалкая. Просто кусок дрожащего мяса. Внутри у Райны что-то сорвалось с цепи. Ублюдок! Слово прожгло сознание, как раскалённая игла. Не прощу. Никогда! Но тут же, из самой глубины, поднялось другое, предательское чувство — та самая мысль, что она ненавидела больше всего. Простит. Ведь именно эта его дерзость, эта ледяная грубость всегда цепляла её за живое, заставляла трепетать внутри и будила целую бурю. Парадокс, от которого хотелось выть. Хотелось плюнуть ему в это надменное лицо. Рейн резко подняла голову. Дыхание ещё сбито, пот заливал виски, делая белые пряди у лица тёмными и влажными. И она бросила на него взгляд — волчий, немой, насквозь пропитанный чистой ненавистью. Её голубые, холодные глаза, казалось, высекли искры в спёртом, пропахшем потом воздухе зала. Он выдержал его. Пару долгих секунд. Его собственное лицо оставалось каменной маской — ни тени отклика. Но в глубине здорового глаза, того самого, острого и всевидящего, что-то шевельнулось. Не гнев, не насмешка. Признание. Полное, безоговорочное признание её ненависти. И, возможно, тихое, жестокое одобрение того, что в ней ещё теплится эта сила. Потом Ксандр медленно выпрямился, отступил на шаг, разрывая эту удушливую близость. Его тень перестала давить на неё. — Встать, курсант! — прозвучало уже громче, командным тоном, рассчитанным на весь их угол зала. — Очистить снаряд. И после занять место в конце очереди. Она поднялась, игнорируя дрожь в ногах. Механически взяла с пола тряпку, подошла к «Якорю» и стала протирать грипп, смахивая капли своего пота. Не тупое животное подчинение. Скорее, чтобы успокоить нервы. В ушах всё ещё гудел его шёпот. Кусок мяса. Жгучая боль в ладонях и спине отступала перед новой, холодной и ясной волной внутри. Она повернулась к нему. Он стоял в метре, спиной почти к ней, наблюдая за другими. — Командир ван Хейс. Её голос, хриплый от напряжения, прозвучал неожиданно чётко в тишине зала. Она увидела, как под тканью формы напряглись мышцы на его спине. Он развернулся — медленно, неспешно, всем видом показывая, что это она нарушила его покой, а не наоборот. Давая ей понять, что слушает. И в этот миг её пронзила мысль, острая и неуместная: какой он статный. Красивый и холодный, как отточенная сталь. Неприступный. Руки, сложенные за спиной, широкая, уверенная стойка — всё в нём дышало военной выверенностью и силой, которой не нужна суета. Ему всегда шла форма, — мелькнуло в голове у Райны, и она едва не потеряла нить собственного вопроса. — Разрешите вопрос? Он кивнул. Один раз. Коротко и резко, будто отрубил. — Для чего такая сложная конструкция? — Райна сделала паузу, глядя прямо на него поверх «Якоря». — Можно было сделать простой турник. А здесь — гравитационная компенсация, вибрация, регулируемый угол. Это не просто для силы. Это для чего? Ксандр замер, изучая её. Казалось, он взвешивал, стоит ли отвечать. Потом уголок его рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а что-то вроде тени ледяного интереса. — Для лазания по деревьям, — повторил он ровным тоном, но теперь в нём зазвучала хирургическая ясность. — Точнее, чтобы тело запомнило движение в невесомости. Там нет низа и верха — есть только вектор тяги и инерция. Как по стволу, где каждая ветка живёт и может сломаться. Гриппы — это неровная кора. Вибрация — турбулентность или обстрел. Вы учитесь не просто подтягиваться. Вы учитесь держаться, когда мир трясётся и все привычные законы лгут. Он сделал шаг ближе, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её дрожащим, но сжатым в кулаки рукам. — Теперь ты знаешь, для чего. Может, это поможет тебе больше не падать. А теперь — очистить снаряд. В конец очереди, курсант. Ксандр жестом указал ей на длинный металлический стол у дальней стены, заставленный разобранными винтовками. — Разобрать, почистись, собрать. Без хронометра, — отрубил он, глядя, как она подходит, еле волоча ноги. — Покажи, чему тебя научили. Она молча кивнула. Руки дрожали от изнеможения, но это было знакомо. Оружие. Здесь она была на своей территории. Взяла первую попавшуюся винтовку, и её пальцы, только что беспомощные на гриппе, ожили. Движения стали быстрыми, точными, почти элегантными. Щелчок отсоединённого магазина, лязг затворной рамы, мягкий свист вынутой пружины — всё слилось в отлаженную, беззвучную симфонию. Грязь счищалась жёсткой щёткой без лишних движений, каждая деталь протиралась насухо, смазывалась тончайшей плёнкой масла. На сборку ушло меньше минуты. Она поставила собранную винтовку на стол, стволом от себя, и отступила на шаг. И — предательски, почти против воли — бросила быстрый, краем глаза, взгляд на Ксандра. Никогда тебя не хвалили, Райна. Никто. И всё равно ждёшь? — с горечью пронеслось внутри. Ждёт. Жаждет хоть одного живого слова, а не этой вечной, леденящей придирки. Чтобы он увидел не «кусок мяса», а того, кто умеет это делать. По-настоящему. Чтобы сказал… нет, даже не «молодец». Просто признал. Ксандр наблюдал молча, скрестив руки. Его лицо ничего не выражало, но его взгляд был прикован к её рукам, к каждому отточенному движению. Не с оценкой. С чем-то другим. С тем же напряжённым вниманием, с каким смотрят на опасный, но идеально сбалансированный механизм. — Приемлемо, — произнёс он наконец, голос сухой, как пыль, но в самом этом слове, произнесённом без привычной едкой горечи, уже была награда. — Скорость на уровне. Чистота исполнения — выше среднего. По крайней мере, руки помнишь, как использовать. Похвала. Если это можно было так назвать. Сухая, деловая, без единого намёка на тепло. Но внутри у неё что-то ёкнуло — коротко, болезненно и глупо. Довольна? Словно побитая собака, радуйся, что не ударили. И тут же нахлынула волна стыда за эту мгновенную, жалкую слабость. Она не заметила, как на долю секунды его взгляд смягчился, увидев эту её внутреннюю борьбу — и тут же снова стал непроницаемым. Хватит, — будто говорил этот взгляд. Здесь нет места для этого. Не сейчас. Не здесь. Мужчина не стал развивать тему, не дал этой слабости ни шанса. Вместо этого сделал едва заметный, резкий жест пальцем своему помощнику — угрюмому сержанту, стоявшему в тени. Тот шагнул вперёд, и в его руках Райна увидела длинную чёрную повязку из плотной, непроглядной ткани. — Что это? — вырвалось у неё, прежде чем она успела сдержаться. Она оглянулась — никто из других курсантов, копошившихся за соседними столами, ничего подобного не получал. Сержант, не дожидаясь дальнейших команд, обошёл её сзади. Холодные пальцы втянули её волосы, грубо отодвинули их, и прежде чем она успела протестовать, повязка плотно легла на её глаза, погрузив мир в абсолютную, густую черноту. — Эй! — её голос прозвучал резко, протестующе. Она инстинктивно потянулась к повязке. — Для чего это? У других так не… Её запястье схватила чья-то рука — не сержанта. Хват был стальным, обездвиживающим. Пальцы Ксандра. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь форму, слышала его ровное дыхание. — Ты — не «другие», Рейн, — прошептал он ей прямо в ухо, так тихо, что содрогнулась не только кожа, но и что-то внутри. Его голос был низким, в нём не было ни гнева, ни насмешки. Только непреложный, леденящий факт. — Так что замолчи. И приступай снова. Он отпустил её запястье. В темноте её слух обострился до болезненности. Она слышала, как он отступил на шаг. Слышала, как сержант сдвигает на столе детали другой винтовки, смешивая их в беспорядок. — Теперь — собери его, — сказал Ксандр уже обычным, командным тоном, но для неё эти слова прозвучали из полной, беспросветной тьмы. — Вслепую. По памяти. По весу. По звуку. Ты учишься доверять не глазам. Они лгут, когда в них летит песок, кровь или вспышки взрывов. Ты учишься доверять рукам. Чтобы не сорваться. Чтобы выжить там, где логика земли ведёт к гибели. Райна замерла на секунду, поглощая эту тьму. Потом медленно, очень медленно протянула дрожащие руки вперёд, нащупывая край стола, холод металла, первую незнакомую деталь. Её пальцы, нащупывая пазы и выступы в полной темноте, нашли последнюю деталь. Затворная группа с глухим, победным щелчком встала на место. Она замерла, всё ещё не снимая повязки, чувствуя, как пот стекает по вискам и смешивается с кровью на ладонях. Тишину нарушил только её собственный тяжёлый, ровный выдох. — Достаточно, — раздался его голос где-то слева. Повязку с её глаз грубо стянули. Мир вернулся — размытый, залитый резким светом. Первым, что она увидела, было его лицо. Он стоял рядом, изучая собранную винтовку. Его собственные пальцы легли на ствол, проверили соединения. — Приемлемо, — констатировал он без эмоций. — Не идеально, конечно, но в темноте сойдёт. Командир отступил, взгляд скользнул по её изодранным ладоням — безразлично, будто фиксируя факт. — Итак, сейчас семь сорок пять. Через тридцать минут — построение и завтрак. — Он отчеканил, глядя на часы. — Успеем. Теперь — M110 SASS. Полная неполная разборка. Норматив — девяносто секунд. Приготовиться. Что за хрень?! Да он издевается! — пронеслось у Райны внутри болезненным ознобом. Он снял со стойки длинную снайперскую винтовку. Металл заскрипел. Прежде чем протянуть, он на миг задержал оружие, и в его обычно пустых глазах мелькнуло сухое восхищение. Это задело её глубже любой команды. — Хороший зверь, — пробормотал он себе под нос. — Точный. Послушный. И тут краем глаза она поймала движение у дальнего тренажёра. Рита. Замолчала на середине подхода и смотрела прямо на них. Её взгляд — прищуренный, с лёгкой, ядовитой усмешкой — скользнул с лица командира на Райну и обратно. Попала под раздачу, бедняжка, — словно говорил этот взгляд. Ну как, нравится быть его любимой игрушкой? В груди у Райны что-то ёкнуло — уже не от ярости, а от бешеного, унизительного стыда. Ей дико захотелось развернуться и послать ту суку ко всем чертям. А лучше — швырнуть эту винтовку ей в идеальную, самодовольную морду. Но она лишь стиснула зубы, чувствуя, как жар заливает щёки. Командир резко выпрямился. Секунда человечности кончилась. — Норматив для этого калибра — сто двадцать, — вырвалось у Райны тихо, но остро, на «ты». — И ты это знаешь. Холодные глаза впились в неё. — Для оператора, который не ноет о калибрах — девяносто! Вы считаете себя оператором, курсант Рейн? Или новичком, который боится тяжёлой игрушки? — Нет! — выдохнула она, и её голос прозвучал громче, чем нужно — на всю залу. — «Нет» что, курсант? Уточните! — Нет, командир ван Хейс, я не новичок! — Тогда проблем нет! — Он с силой протянул винтовку через стол. — Принять оружие! Покажите, на что способны! Приклад нацелился прямо на неё. Захотелось рвануть на него, врезать прикладом по зубам. Заткнуть раз и навсегда его командный рот. Или, черт возьми, просто плюнуть ему в лицо перед всей этой сворой. Но она лишь взяла винтовку. Вес обрушился на руки. Это был вес его пренебрежения и их любопытных глаз. — Отсчёт пошёл! Она набросилась на оружие. Пальцы скользили. Она боролась с винтовкой, как с ним самим. Чувствовала на себе взгляды со всего зала. Особенно — Риты. Ждала провала. Штифт не поддавался. Пружина вырвалась и грохнулась о стол. Тишина. Унизительная. Она стояла, сжимая ствол, и дышала. Горячее пятно стыда ползло по шее. Смотрите, полюбуйтесь. Дикарка с окровавленными руками. — Пятьдесят секунд! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты не успеваешь. Ты проигрываешь. Проигрываю... Ненавижу это слово, оно ранит сильнее ножа, — пронеслось ураганом в голове Райны. — Пошёл ты в жопу, Ксандр! — прошипела она сквозь зубы, точно волчица, защищающая свою территорию. Но её никто не услышал. В зале было шумно. Все остальные резко отворачивались, делая вид, что усердно тренируются. Только Рита с дальнего силового рама не отводила взгляда, и уголок её рта подрагивал от сдерживаемой усмешки. Он не стал ждать. Не шагнул — ринулся. Не вокруг стола, а через него, одним резким движением. Отчего она вздрогнула, но так и не смогла сдвинуться с места, точно парализовало колени. Зацепка рукой за край, толчок ногой — и он пересёк препятствие, не потеряв ни грамма контроля. Земля под ногами Райны дрогнула от тяжёлого удара его сапог о пол. Оказался сбоку так близко, что его плечо почти касалось её плеча. Но прежде чем коснуться оружия, он замер. Его взгляд упал не на её руки. Он упал на её грудь, которая судорожно поднималась и опускалась под тканью камуфляжа. — Если только в твою, детка. Потому что, чёрт возьми, — его голос был низким, нарочито медленным, — мне нравится, как это предложение звучит. Только после этого её тело отреагировало. Оцепенение прошло. Райна рванула назад, наткнувшись спиной на стену. Дрожь пробежала по рукам. Её взгляд, пытаясь найти точку опоры, чтобы не утонуть в его, метнулся в сторону — и наткнулся сначала на усмехающуюся Риту, а потом, будто ища спасения, на Макса. На его напряжённой позе, на том слишком личном, слишком защитном выражении в его глазах. Ксандр проследил за её взглядом. Уловил этот молчаливый обмен. Его собственный взгляд стал ещё холоднее, а уголок губ на мгновение опустился, теряя и намёк на прежнюю игру. — Курсант Керроу, — его голос рявкнул через весь зал, резкий как удар. — Разве задание по скоростной сборке на платформе B7 выполнено? Макс выпрямился, лицом мгновенно стало пустым и подчинённым. — Никак нет, командир ван Хейс. — Тогда немедленно приступить. Без права на ошибку. Вторая задержка — и вы отправитесь на ночную чистку дренажных систем. Понятно? — Так точно! — Макс бросил последний быстрый взгляд на Райну — уже не защитный, а почти извиняющийся — и резко развернулся к тренажёру. Только тогда Ксандр медленно повернул голову обратно к Райне. Вся минутная игривость исчезла без следа. Его лицо было каменной маской, а в глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Возьми себя в руки, Рейн, — произнёс он тихо, но так, чтобы слышала только она. — Мы не одни. И теперь, благодаря этому спектаклю, твоя дрожь и твои взгляды видны каждому. — Ты первый начал меня провоцировать! Голос мужчины стал ещё ровнее, отстраненнее, прорезая панику. — Выравнивай дыхание. У тебя в руках не граната. Это инструмент. Ты управляешь им, или он — тобой? Дыши! Его слова, грубые и властные, ударили не только по слуху. Они отозвались низким, тёплым толчком где-то в самой глубине, заставив внутренности сжаться от противной, невыносимой реакции. Райна резко, со свистом втянула воздух, пытаясь загнать обратно дикую панику, что колотилась под рёбрами. В горле стоял ком, а на глазах — предательская влага от бессилия. Не сейчас. Только не сейчас, при всех. Только тогда он двинулся. Не стал брать винтовку. Он положил свою широкую, жёсткую ладонь поверх её сжатой в белых костяшках пальцев. Его пальцы обхватили её пальцы, прижали их к металлу, заставили почувствовать не вес, а форму. Его хватка была абсолютной, но не грубой — точной, как захват хищника, который не ломает кость, а лишь лишает её воли. — Направление — вот, — он вдавил её руку вместе со своей, и упрямый штифт дрогнул. — Сила — здесь. Контролируемая. Точечная. Чувствуешь? Она не чувствовала ничего, кроме жара его кожи на своей, грубой силы его захвата, низкого голоса, что вибрировал у самого её виска, и этого настойчивого, позорного пульса внизу живота, который не желал затихать. От этого противоречия — его почти интимной близости и ледяного тона — в груди сжималось что-то тёплое и тошнотворное одновременно. Она кивнула. Под его жёстким давлением штифт с глухим щелчком зашёл на место. Ксандр тут же одернул свою руку, будто обжёгшись, и сжал её в кулак у своего бедра. Отступил на шаг. Лицо командира было напряжённым. — А теперь, — его голос снова стал громким, командным, но в нём проскальзывала хрипота, — повтори! Сама. С самого начала. И дыши, чёрт тебя побери, ровно! Как будто от этого зависит твоя жизнь! Потому что так оно и есть! Начали! Второй раз. Движения уже не были яростным штурмом. Это была осада. Медленная, выверенная, жестокая к себе. Она заставляла себя делать глубокий, шумный вдох перед каждым шагом. Выдох — и щелчок затвора. Вдох — и снятый магазин. Выдох — и ствол, покорно скользящий в направляющие. Руки всё ещё дрожали, но уже не от беспомощности, а от чудовищного напряжения воли. Она боролась не с металлом. Она боролась с собственной яростью, с его пристальным взглядом, что прожигал её спину. И заставляла их всех замолчать. Один за другим. Когда последняя деталь встала на место с финальным щелчком, в комнате повисла звенящая тишина. Нарушаемая только её собственным ровным, тяжёлым, победным дыханием. — Восемьдесят семь секунд, — произнёс Ксандр сзади. Его голос прозвучал сухо, но без прежней ледяной остроты. — Теперь — приемлемо. Чисто. — Он сделал паузу. — И дышать, наконец-то, научилась. Один навык в плюс. Это «научилась» ударило её, как приклад в солнечное сплетение. Глухо. Отнимая воздух. Потому что он заметил. Заметил не просто результат. Он заметил всю битву — за каждый вдох, за каждое движение мысли. Он вторгся в сам её хаос — и заставил его подчиниться. Выровняться. Стать оружием. Командир посмотрел на часы. Семь сорок пять. За дверью уже были слышны удаляющиеся шаги. Он, командир, должен был отпустить и её. Но почему-то медлил. Возвращая оружие на стойку. И в этой натянутой паузе в ней что-то оборвалось. — Ты бываешь настоящим мудаком, Ксандр! — вырвалось у неё, голос сорвался с хрипоты на высокую, звонкую ноту. — Неужели? — лёгкая усмешка, точно колючее издевательство. — Именно! Ты заставил меня нервничать перед всеми! Нарочно! Как последнюю салагу! Чтобы все видели, как я лажаю! Бесишь! Это была последняя капля. Точка кипения. Слова вылетали, грубые и личные, прежде чем она успевала их обдумать. Она видела, как его взгляд, до этого рассеянный, резко сфокусировался на ней. Как будто наконец-то заметил. Не курсанта — её саму. И от этого осознания, от этой внезапной, опасной внимательности, её затрясло ещё сильнее. Она резко прошла мимо, намеренно врезаясь плечом в его плечо, пытаясь вышибить хоть каплю этой ледяной уверенности. Направлялась к двери, к воздуху, к спасения. И услышала за спиной. Негромкий, низкий звук. Один короткий, хриплый выдох. Не просто усмешку. Почти одобрение. И от этого ещё нестерпимее. Её рука уже легла на холодную ручку, пальцы впились в металл. — Райна. Ксандр назвал её по имени. Без звания. Голос был тихим, но он прозвучал не как слово, а как рука, легшая на её плечо сзади. Тяжёлая, неумолимая, знающая, что она не уйдёт. Рейн замерла, не оборачиваясь. Спина напряглась, ожидая удара. Насмешки. Приказа. — Ты оборачиваешься, когда командир обращается, курсант, — голос Ксандра прозвучал прямо у неё за спиной. Он подошёл бесшумно. Жар от его тела донёсся до её кожи сквозь ткань. В интонации не было прежней железной стяжки. Была усталая, живая ровность. Как будто Ксандр устал играть в командира. Хотя бы на минуту. Она медленно повернулась. Ксандр стоял близко. Слишком близко. Не у стола, а в полушаге от неё, полностью блокируя путь к выходу. — Сейчас мы одни, — она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Запах его — сталь, мороз, власть — ударил точно прикладом по голове. — Не обязательно всегда кичиться своим званием. Что ещё? — Ты не такая, как все остальные, — сказал Ксандр, и его взгляд был физическим касанием. Он скользнул по её разгорячённому лицу, по сжатым губам, по вздёрнутому подбородку. — Остальные боятся. Боятся оружия, боятся меня, боятся провала. Ты — нет. Ты горишь. Ненавидишь оружие, когда оно не слушается. Ненавидишь меня, когда я ставлю тебя в тупик. Пожираешь свой провал изнутри. Ксандр сделал крошечный, почти незаметный шаг вперёд, сократив и без того ничтожную дистанцию. Теперь она видела серебристый шрам, рассекавший его левую бровь и уходящий вниз по скуле, напряжённую челюсть. — Ненависть — это не слабость. Это топливо. Самое едкое и неудержимое. Его не выбьешь тренировкой. Им можно только управлять. Или оно сожжёт тебя изнутри дотла. Сегодня я показал тебе, где находится краник. Как его приоткрыть, чтобы не обжечься, но чтобы хватило энергии действовать. Он помолчал, давая ей прочувствовать тишину, которая звенела в ушах. — Пока ты здесь — можешь ненавидеть. Винтовку. Меня. Твоё право. Но когда окажешься там, и по ту сторону прицела будет не мишень, а живой, настоящий враг, который хочет тебя убить... ненавидеть будет нельзя. Это станет непозволительной роскошью. Потому что она слепит. Она заставляет видеть только меня, а не его. Взгляд Ксандра стал безжалостно честным, почти обнажённым. — Пульс в висках, эта дрожь по коже, стук в груди — это шум. Лишний, громкий, эгоистичный шум. Он заглушает тихие звуки: скрип половицы за дверью, щелчок затвора в ста метрах, сбой в собственном дыхании. Он крадёт у тебя долю секунды на принятие решения. А этой доли часто хватает, чтобы либо выжить, либо нет. — Я не замедлилась, — вырвалось у неё, голос глухой от сдавленных слёз и злости. — Я справилась. В конце. — Справилась? — Ксандр едва заметно склонил голову, и в его глазах вспыхнуло что-то острое. — После того, как я вложил тебе в руку направление силы. После того, как моё дыхание стало твоим ритмом. Ты справилась с инструментом. Но не с причиной. Причина — здесь. — Он не ткнул пальцем, а провёл им по воздуху, начертив линию от своей груди к её. — Твоя неукрощённая ярость. Она выплёскивается через край и обжигает всё вокруг. В том числе тебя саму. Ксандр отвернулся, сделав шаг к столу и опершись на него ладонями, будто давая ей и себе передышку. Голос снова стал практичным, но теперь в нём слышалось нечто новое — усталая настойчивость учителя, который видит потенциал и бьётся о глухую стену. — Я не требую, чтобы ты отключала чувства. Их не отключить, Райна. Я требую, чтобы ты научилась их изолировать. Запереть в бронированный ящик. Вот здесь. — На этот раз Ксандр прижал кулак к собственной груди, к тому месту, где под тканью билось сердце. — Чтобы в нужный момент ты не чувствовала ничего, кроме веса оружия в руках, ветра на щеке и цели в прицеле. Абсолютно ничего. Чувства придут потом. Со всей своей силой. И тогда ты либо выплачешь их, либо выкричишь, либо просто переживёшь. Но только если выживешь. Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде, сквозь ледяную усталость, промелькнуло нечто похожее на жёсткую, почти больную заботу. — Ты хочешь, чтобы я видел в тебе солдата, а не «девчонку»? Она резко кивнула, даже не думая. Да. Больше всего на свете в эту секунду. — Хорошо, — Ксандр выдохнул, и в этом выдохе была тяжесть. — Солдат — это не тот, кто не боится. И не тот, кто не ненавидит. Солдат — это тот, кто умеет делать свою работу, пока страх и ненависть орут у него в голове. Сегодня ты сделала шаг. Маленький, дрожащий. Но сделала. Когда перестала бороться против и на секунду начала управлять. И дыханием. И этой бешеной силой внутри. За дверью послышались чёткие, приближающиеся шаги. Время кончилось. Ксандр выпрямился во весь рост, и с него, как плащ, спала личная усталость, сменившись привычной, отполированной до блеска непробиваемостью. — На построение, курсант Рейн. Она не двинулась с места. Стояла, впившись в него взглядом, переваривая каждое слово. Всё внутри ещё булькало обидой и яростью, но его последние фразы — про ящик, про крик в голове — попали в самую глубь, в какую-то потаённую, жаждущую правды струну. Это была не просто отповедь. Это была... карта. Карта к самой себе. К той, которой она хочет быть. — А ты... — её голос сорвался на шёпот, став вдруг беззащитным. — Ксандр. Ты тоже так... изолируешь? Когда нужно? Он замер. Его лицо, обычно такое невыразительное, на мгновение стало пустым экраном, на котором промелькнула тень. Веки опустились, будто закрывая от неё что-то тяжёлое и тёмное, слишком личное. Ответа не последовало. Ни слова. Вместо него прозвучала уже знакомая, беспощадная практичность, но теперь в ней слышался новый, почти что заветный оттенок: — Помни. Штифт — это всего лишь штифт. Научишься управлять гневом на нём — сможешь управлять и страхом перед всеми. И ненавистью. И всем остальным. Теперь иди, курсант. Она кивнула. Коротко, по-солдатски. Развернулась и пошла к двери, чувствуя его взгляд на своей спине. Не как унижение. Как клеймо. И как обещание.