Я люблю тебя очень — Сложно?

Полуночный Лондон проплывал за окном частной квартиры в виде расплывчатых золотых и красных огней. Квартира, которую приобрел Снейп, была на удивление светлой и не большой: нейтральные светлые стены, минимум мебели (стол, два кресла, камин). Легкой свежестью пионов. В принципе это именно то что и хотела Нарцисса, Северус постарался. Женщина нервно перебирала ткань от подола платья ожидая прибытия гостьи, утром она послала к ней фамильную сову с адресом и просьбой о встрече, оставалась лишь надежда, что девушка примет приглашение. Когда Гермиона апарировала в назначенную точку она уже была там. Нарцисса Малфой стояла у камина, в котором тлело несколько поленьев, не давая тепла, но отбрасывая тревожные тени. Она была без мантии, в простом черном платье с длинными рукавами, и выглядела не просто бледной, а прозрачной, как фарфор, готовый треснуть от малейшего прикосновения. Ее изящные руки были сцеплены перед собой, пальцы так сильно впились в кожу, что костяшки побелели. При виде Гермионы она вздрогнула, но не сделала ни шага навстречу. Ее взгляд —глаза цвета зимнего неба — скользнул по фигуре девушки, будто ища скрытое оружие и оценивая попутно внешний вид. Красный свитер на запах и ботинки, синие джинсы клеш, вполне не дурно на ней смотрелись. — Мисс Грейнджер, — голос Нарциссы был тихим. — Вы… пришли. — Леди Малфой, — кивнула Гермиона, не сдвигаясь с места. Ее собственный голос прозвучал резко и слишком громко в этой давящей тишине. Она чувствовала, как каждый мускул в ее теле напряжен, как разум кричит об опасности. Она Пожирательница. Она лжет. Она хочет заманить тебя в ловушку. — Я не знаю, с чего начать, — сказала Нарцисса, отводя взгляд к огню. — Альбус… профессор Дамблдор сказал, что вы согласились выслушать. Это… больше, чем я могла надеяться. — Профессор Дамблдор считает, что ваши мотивы заслуживают внимания, — отчеканила Гермиона, все еще держась на расстоянии. — Мои мотивы — убедиться, что это не угроза для моих друзей и для школы. Говорите. Резкость, вероятно, была ожидаема, но Нарцисса все равно слегка вздрогнула, будто от удара. Она медленно подошла к столу и опустилась в одно из кресел, ее движения были усталыми, лишенными привычной грации. — Вы ненавидите меня, — сказала она не как обвинение, а как констатацию факта. — И вы имеете на это полное право. Вы ненавидите моего мужа. Моего сына. Мою семью. Я… я даже не знаю, как оправдаться. Оправданий нет. — Тогда зачем все это? — спросила Гермиона, оставаясь стоять. — Если не оправдание, то что? Страх? Вы увидели, куда ведет ваша «преданность чистой крови», и испугались за свою шкуру? Горькая, беззвучная улыбка тронула бескровные губы Нарциссы. — Если бы дело было только в моей «шкуре», мисс Грейнджер, я бы, наверное, нашла способ приспособиться. Как приспособилась за эти годы. Нет. — Она подняла на Гермиону глаза, и в них вспыхнул странный, яростный огонь. — Это Драко. Они сломают его. Люциус уже почти сделал это. Он продает его, как ценную вещь, в уплату за свои прошлые ошибки и будущие милости. Он видит в нем не сына, а инструмент. Она замолчала, глотая воздух, будто ей не хватало дыхания. — Вы не видели его в тот день… после того, как Люциус объявил, что Драко будет «удостоен чести» присутствовать при возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть. В глазах моего сына не было гордости. Не было страха, даже. Была… пустота. Как будто дверь внутри него захлопнулась. И я поняла, что если я сейчас ничего не сделаю, то я получу обратно не сына, а изящную марионетку с холодными глазами и душой, выжженной дотла. Или… или вообще не получу ничего. Ее голос дрогнул. Она сжала руки еще сильнее, чтобы они не тряслись. — Я долгие годы закрывала глаза. На убеждения мужа, на его дела, на ту атмосферу ненависти, в которой рос Драко. Я утешала себя тем, что это «политика», «традиция», что я защищаю его, обеспечивая ему положение, безопасность. Какую безопасность? — она горько рассмеялась, и звук вышел коротким и надломленным. — Безопасность стать целью для мстителей со стороны света, который мы презирали? Или безопасность быть растоптанным тем, кому мы поклоняемся? Гермиона слушала, все еще настороженно, но волна первоначальной ледяной враждебности начала давать трещины. В словах этой женщины не было пафоса, не было попыток себя обелить. Была только голая, неприкрытая боль и отчаяние, настолько глубокое, что его почти невозможно было подделать. — А ваш муж? — спросила Гермиона, наконец делая шаг вперед, но не садясь. — Вы разочаровались и в нем? Нарцисса отвела взгляд в сторону, к темному окну. — Люциус… — она произнесла имя медленно, словно пробуя его на вкус и находя его горьким. — Я когда-то думала, что он сильный. Что он знает, как управлять миром. Теперь я вижу, что он лишь мелкий честолюбец, который так боится оказаться на обочине, что готов бросить в топку все, что у него есть, включая семью. Он не видит в Драко сына. Он видит продолжение своей фамилии, пешку на доске. И он настолько ослеплен желанием вернуть былое влияние, что не замечает, как паутина, которую он плетет, затягивается на его собственной шее… и на шее нашего ребенка. Разочарование? — Она покачала головой. — Это слишком мягкое слово. Это… крах. Крах всего, во что я наивно верила, ради чего закрывала глаза. И теперь я боюсь не только за Драко. Я боюсь того, во что может превратиться мой муж, хотя его уже как будто и не спасти… В комнате повисло молчание. Тлеющие поленья потрескивали. Гермиона медленно, будто против своей воли, опустилась в кресло напротив. Она все еще не доверяла. Но теперь она видела. Видела не карикатурную злодейку из рассказов Рона, а изломанную, испуганную женщину, загнанную в угол собственной жизнью и готовую на отчаянный прыжок в неизвестность, лишь бы спасти своего ребенка. — Профессор Дамблдор упомянул… о Лили, матери Гарри, — осторожно начала Гермиона. При имени подруги лицо Нарциссы исказила гримаса такой острой боли , что Гермиона начала жалеть о вопросе. — Лили… — она прошептала, и ее глаза наполнились слезами, которые, однако, не пролились. — Я предала ее. Предала нашу дружбу. Позволила семье, убеждениям, страху разлучить нас. Я наблюдала со стороны, как ее мир рушился, и сделала ничего. А потом… потом ее не стало. И данное ей обещание защитить Гарри стало моим вечным призраком. Призраком, который молчал годами. Пока я не увидела тот же самый страх, ту же самую смертельную тень, нависшую над моим собственным сыном. И призрак заговорил. Он кричит теперь по ночам, мисс Грейнджер. Кричит, что я уже однажды позволила свету погаснуть. Что я не имею права позволить этому случиться снова. Даже если единственный свет, который я могу спасти, — это искорка в душе моего запутавшегося, испорченного мальчишки или спасения Гарри, так тому и быть. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони резким, почти злым жестом. — Я не прошу у вас прощения. Не жду дружбы. Я прошу… возможности. Шанса. Я буду передавать все, что услышу. О планах Пожирателей, о движениях Люциуса, о всем. Я стану вашими глазами и ушами в доме, который вы ненавидите. Взамен… — ее голос стал тише, умоляющим, — …взамен я прошу, чтобы Орден, когда придет время, попытался спасти Драко. Не как героя. Не как раскаявшегося. А как… как заложника. Как жертву. Вырвать его из этого. Дать ему шанс увидеть, что мир не делится только на господ и тех, кто им служит. Это все, о чем я молюсь. Гермиона смотрела на нее. Тонкая нить доверия, хрупкая, как паутинка, все же протянулась между ними. Не дружба. Не симпатия. Но понимание. Информация из самого сердца стана врага — это то, о чем Орден мог только мечтать. — Я не могу давать обещаний от имени Ордена, — сказала Гермиона четко. — И я буду проверять каждую крупицу информации, которую вы передадите. Один неверный шаг, один намек на ложь, и все кончено. Вы понимаете? Нарцисса кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде слабой надежды. — Понимаю. Больше чем понимаю. — Как будет происходить связь? — спросила Гермиона, переходя в практическую плоскость. — Через цветы, — ответила Нарцисса. — Белые лилии — срочное сообщение, требуется встреча. Красные розы — информация передана в тайник, место будет здесь, в этой квартире под диваном, встречи также будут происходить тут. Можем писать письма друг другу, пока их не проверяют конечно. И да мисс Грейнджер никто не должен знать о том, что я вам здесь говорю. Это было продуманно. Минимизация контактов, условные сигналы. — Хорошо, — Гермиона встала. Встреча подходила к концу. Она чувствовала себя истощенной, будто провела несколько часов в дуэли не на чарах, а на нервах. — Я доложу профессору Дамблдору о нашей беседе. Нарцисса тоже поднялась. Она выглядела немного менее хрупкой, будто гора отчаяния, давившая на нее, слегка сдвинулась. — Спасибо, мисс Грейнджер. За то, что пришли. За то, что слушали. В следующий раз обсудим крестражи. Думаю завтра будет вполне удобно в это же время до начала обучения осталось совсем мало времени. Гермиона кивнула, уже поворачиваясь, чтобы апарировать. Но на пороге она обернулась. — Леди Малфой… — та замерла. — Драко… он хоть что-то подозревает? О ваших… действиях? На лице Нарциссы мелькнула печаль. — Я не знаю. Мы… мы разучились говорить. По-настоящему. Но я надеюсь, что где-то глубоко внутри он еще способен удивиться. Если я смогу дать ему этот шанс. Больше говорить было не о чем. Гермиона сделала последний вдох воздуха этой безликой, тайной комнаты и исчезла с тихим хлопком. Оставшись одна, Нарцисса Малфой еще несколько минут стояла неподвижно, глядя на место, где только что была девушка. Потом она глубоко, с легкой дрожью, выдохнула. Первый, самый страшный шаг был сделан. Мост, хлипкий и опасный, был переброшен. Теперь нужно было идти по нему, не оглядываясь.

***

Вернувшись в Нору с легким хлопком апарации, Гермиона мгновенно ощутила на себе два пристальных, вопросительных взгляда. Гарри и Рон сидели в гостиной, явно поджидая ее. Перед ними лежали волшебные шахматы за которыми они коротали время ее ожидания. — И куда это ты опять исчезла? — Рон поднял бровь, отложив фигурку коня, которая тут же разбила пешку дубиной. — Второй раз за неделю пропадаешь по вечерам. У тебя что, тайный поклонник? — Не будь идиотом, Рон, — отмахнулась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал естественно, и снимая куртку. Внутри все еще колотилось от встречи. — Просто… занятия. Йогой. Оба мальчика уставились на нее. — Йо… чем? — переспросил Рон, морща лоб. — Йогой. Это такая магловская практика. Упражнения для тела и ума. Дыхательные техники, позы… — она занервничала под их взглядами. Это была не совсем ложь. Она и правда брала несколько уроков прошлым летом у тети, пытаясь справиться со стрессом. И иногда практиковала простые асаны в их комнате с Джинни, чтобы успокоиться и держать себя в теле. Но сейчас это звучало глупо и натянуто. — Это помогает сосредоточиться. Особенно перед учебным годом. С новыми обязанностями… — промямлила она намекая на пост старосты. Рон фыркнул. — Звучит скучновато. Не лучше бы просто полетать на метле или сыграть в квиддич? Или хотя бы поесть нормально, а не извиваться, как червяк на коврике. — Это не «извиваться», — огрызнулась Гермиона, чувствуя, как на щеках выступает румянец досады и вины. Врать друзьям было отвратительно. — Это дисциплина. И… и медитация. Очень полезно для памяти и ясности ума. Гарри смотрел на нее чуть более внимательно, чем Рон. В его взгляде читалось не столько недоверие, сколько легкое беспокойство. — Ты в порядке, Гермиона? Ты выглядишь… уставшей. Или взволнованной. «Потому что я только что тайно встречалась с матерью Драко Малфоя, и она плакала у меня на глазах, и теперь мы заговорщики», — пронеслось в голове. Она заставила себя улыбнуться. — Все в порядке, Гарри. Просто… много нового. И мои занятия иногда требует концентрации. Вот и устаю. — Ну, ладно, — Гарри, кажется, удовлетворился, хоть и не до конца. — Просто… если что, ты знаешь, мы тут. — Да, конечно, — теплота в его голосе заставила ее чувствовать себя еще более мерзко. — Спасибо. Я… я, пожалуй, пойду наверх. Нужно кое-что проверить перед сном. Она быстро прошла мимо них. На лестнице девушка услышала, как Рон сказал Гарри: — Йога. Ну надо же. Дожили. Скоро, глядишь, и мы с тобой начнем медитировать. — От тебя, Рон, любая медитация сойдет с ума через пять минут, — усмехнулся Гарри. Их смех, привычный и родной, преследовал ее до самой комнаты. Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина и одиночество навалились на нее после давящей близости друзей и ледяной напряженности встречи с Нарциссой. Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. «Главная староста. Шпионка. Посредник». В этот момент в комнату вошла Джинни с каким-то поникшим выражением лица. —Милая, с тобой все хорошо? Выглядишь не очень, я тебя совсем не вижу эти дни. —Гермиона села на кровать к подруге и похлопав по покрывалу призвала к себе. —Все так странно, мне кажется мы вот вот разойдемся с Гарри. Он стал холоднее, ему это все как будто не нужно, мне кажется мы только все усложняем. — Джинни, — Гермиона положила руку на плечо подруги. — Гарри… он несет на себе груз, который нам даже не понять. И иногда он закрывается не потому, что не доверяет. А потому, что боится задеть этим грузом тех, кого любит. — Но я же не слабая! — вспыхнула Джинни, и в ее глазах блеснули слезы гнева и обиды. — Я пережила все это! Я была у него в руках! Разве я не имею права разделить это с ним теперь? — Имеешь. Конечно, имеешь, — мягко сказала Гермиона. — Но он — Гарри Поттер. И иногда его любовь выглядит как попытка отгородить тебя стеной. Глупо, да. По-мужски. Но… это он. Джинни вытерла глаза тыльной стороной ладони. — А ты? Почему ты исчезаешь? Вопрос повис в воздухе. Ложь, готовая слететь с языка, обожгла ее. Но солгать Джинни сейчас, когда та была так уязвима и честна, казалось самым страшным предательством. — Я… я не могу рассказать. Пока. Но это важно. Поверь мне. Джинни долго смотрела на нее. — Это опасно? Гермиона не смогла ответить. Просто опустила голову. — Хорошо, — неожиданно просто сказала Джинни. — Когда сможешь рассказать — расскажешь. А пока… будь осторожна. Ради всего святого, будь осторожна. Мы и так можем потерять друг друга в любой момент. Она обняла Гермиону быстро и крепко, а потом поднялась с кровати. — А я попробую поговорить с Гарри снова. Без упреков. Может, так получится. Дверь закрылась за ней. «Будь осторожна», — сказала Джинни. «Если что, мы тут», — сказал Гарри.