Ни минуту, ни месяц, а долго Очень долго, всю жизнь- Понимаешь?

Звон колб, шипение котлов и резкие команды Снейпа наконец стихли. Урок зельеварения окончился, и толпа студентов хлынула в коридор. Драко, не слушая болтовню Блейза и Тео, прижался к холодной каменной стене, глаза пристально следили за дверью класса. Вот она вышла. Грейнджер, с плотно прижатым к груди фолиантом «Сильнодействующие антидоты», что-то быстро говорила Поттеру и Уизли, затем они разделились и Гермиона пошла одна, как кстати в его сторону. Драко оттолкнулся от стены и двинулся наперерез, его движения были резкими, целенаправленными. —Грейнджер, — его голос, холодный и властный, прозвучал у нее над ухом, прежде чем она успела среагировать. Его пальцы впились в ее плечо, оттаскивая от изумленных друзей. Гермиона вскрикнула от неожиданности и боли. —Малфой, отпусти! Что ты... Но он уже тащил ее, не слушая протестов, в темную, глухую нишу между двумя массивными колоннами, скрывавшую их от любопытных глаз. Запах пыли, сырости и старого камня ударил в нос. —Какого черта?! — вырвалось у Гермионы, когда он наконец разжал хватку. Она попыталась вырваться, но он блокировал выход своим телом. Без лишних слов, движением быстрым и грубым, он рванул руку вперед и сорвал заколку. —Ай! — Гермиона болезненно вскрикнула, когда заколка, выдернув несколько волос, оказалась в его руке. — Что ты делаешь, идиот?! Отдай! Ярость, знакомая и горячая, плясала в его груди. —Эта вещь, — прошипел он, и его голос был низким, хриплым от нахлынувших эмоций, — не принадлежит тебе. Ты не достойна ее носить. Глаза Гермионы расширились от непонимания, а затем сузились от чистой, неподдельной ярости. Ее щеки запылали. Нарцисса, что издевается надо мной?! Вот как я должна сейчас вылезти из этого дерьма?! —Что? — ее голос стал опасным, тихим шипением. — Ты совсем чокнулся? Отдай мою заколку, Малфой. Сейчас же. —Твою? — он истерически фыркнул, поднося украшение ближе к ее лицу, как будто это было уликой. — Это не может быть твоим. Это... это не для таких, как ты. В ее взгляде что-то дрогнуло. Ярость никуда не делась, но к ней добавилось леденящее презрение, смешанное с оскорбленной гордостью. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост. —Она действительно не моя в том смысле, что, — выдохнула она, и каждое слово было отточенным, как лезвие. — Это моей бабушки. Драко замер. Слова ударили его, как пощечина. «Бабушки...» — эхо пронеслось в его голове. Не купленная в "Прекрасных чарах Боржина и Беркса", не подарок на день рождения... Реликвия. —И если ты думаешь, — продолжила Гермиона, и ее рука молнией взметнулась вверх, — что имеешь хоть малейшее право судить, достойна ли я памяти своей собственной семьи... Она не стала вырывать. Она просто с силой разжала его пальцы, один за другим, с холодной, яростной решимостью. Ее прикосновение обожгло его кожу. Заколка снова оказалась в ее руке. Она крепко сжала ее, словно защищая от осквернения. —...то ты не просто идиот, Малфой. Ты — законченный, придурок. Не смей ко мне подходить. Затем она резко развернулась, отбросив непослушные волосы, в которые теперь снова была вплетена заколка-пион, и вышла из ниши. Ее шаги отдавались эхом в коридоре, четкие и быстрые, пока не затихли вдали. Выйдя следом за ней Драко обнаружил пустой тихий коридор, даже Тео с Блейзом ушили, у них сто процентов будет много вопросов. —Блять…

***

Холодная формальность стала их новым, негласным договором. После того дня в нише между колоннами Драко и Гермиона не обменялись ни единым словом. Их взгляды, если и пересекались в коридорах или на общих уроках, немедленно скользили в сторону, будто наталкиваясь на невидимую ледяную стену. Даже необходимость координировать обязанности старост не могла заставить их говорить. Общий стол в их уединенной гостиной стал местом для безмолвных переговоров. На нем, как на нейтральной территории, появлялись записки — четкие, лаконичные, лишенные обращения и подписи. «Проф. Снейп требует списки нарушителей из библиотеки за прошлую неделю. К вечеру четверга. Копия лежит в ящике справа». «Флитвик просит проверить запасы пергамента и чернил для практикумов. Отчет нужно сдать завтра до полудня. Я взяла второй этаж». Их почерки контрастировали: ее — ровный, аккуратный, с четкими завитками; его — угловатый, стремительный, с легким наклоном. На этих клочках пергамента разворачивалась вся их скудная коммуникация. Поэтому, когда утром восемнадцатого сентября Драко, выйдя из своей комнаты, увидел на столе новый листок с тем же знакомым, раздражающе правильным почерком, он ожидал очередного бюрократического предписания. Но содержание было иным. «Сегодня ночью на нашу территорию придут скорее всего поздравлять меня с днём рождения. Убедись, что тебя не будет видно. Не выходи из комнаты после двенадцати. Грейнджер.» Желание сорваться, сделать что-нибудь назло, было почти физическим. Он швырнул записку на стол. Она мягко приземлилась рядом с чернильницей. «Не выходи из своей комнаты». Унизительно. Как щенка, которого запирают, чтобы не пугал гостей . Драко был изгнан в свою комнату. По ее слову. И самое мерзкое было то, что он понимал — она была права. Это было самое разумное, самое безопасное для их хрупкого, бумажного мира решение. Но от этого осознания в груди не становилось легче. Там лишь холодно и тяжко оседало новое чувство — не ярость, не презрение, а гнетущее, унизительное осознание границ.

***

Тишина в общей гостиной для старост была нарушена лишь шелестом пергамента, скрипом пера и тихим бормотанием Гермионы, повторяющей про себя магические нумерологические формулы. Она сидела, склонившись над столом, в свете мягкого свечения лампы, полностью погруженная в расчеты. Мысль о дне рождения тревожила ее где-то на периферии сознания, но она отгоняла ее — у нее же была работа, а все эти глупости с поздравлениями, нервировали, она не любила их но точно знала, что навряд ли ее друзья нарушат традицию «поздравлять в 00:00, это обычай и приятно, хватит вредничать», лишь потому что она переехала в другую башню. Внезапный, настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть и поставить кляксу. Девушка нахмурилась, раздраженно взглянула на часы. Пора. Стук повторился, более веселый и нетерпеливый. Сдав вздох, она отложила перо и подошла к двери. Едва она повернула ручку, дверь буквально вырвало из ее рук, и внутрь бурным, шумным вихрем ворвалась компания. «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ГЕРМИОНА!» Перед ней, сияя улыбками и перебивая друг друга, стояли Гарри, Рон, Джинни, Луна и Невилл. Их нарядность в такой час и в таком месте выглядела сюрреалистично. Гарри и Рон, явно неохотно, но подчинившись чьей-то воле, были в серых костюмах у Поттера была рубашка, а Уизли был в футболке. Невилл, краснея, стоял в костюме больше похожий на спортивный крой с подобной Рона футболкой. Луна, как всегда, парила в своем собственном измерении в легком сиреневом сарафане, поверх которого был накинут кардиган с цветами. Но больше всех поражала Джинни. Она сияла, как маленькое солнце, в коротком черном платье-пиджаке. Именно она, казалось, была мотором этого вторжения в столь нарядном виде. —Что вы… как вы… здесь нельзя! Ну вот я так и знала! — выпалила Гермиона, но ее протест утонул в общих возгласах. —Мы знаем! — весело крикнула Джинни, обнимая ее. — Но твой день рождения! Мы не могли просто оставить тебя тут одну скучать над книгами. —Мы принесли торт из кухни, и сливочного пива! — добавил Гарри, поднимая увесистую корзину. —А я нашел волшебные бенгальские свечи, которые горят разными цветами и поют «с Днём рождения», — сказал Невилл, осторожно доставая что-то из кармана. —У меня есть замечательная настоятельная игра, — мечтательно сказала Луна. — Рон, тем временем, уже разливал сливочное пиво в найденные на полке стаканы. —Расслабься, Гермиона. Никто не узнает. Малфой, наверное, спит, как убитый, в своей комнатенке. Выгоним его отсюда, если появится». Именно в этот момент Гермиона почувствовала, как ледяная волна стыда и тревоги накатила на нее поверх радости от неожиданного внимания. Она украдкой бросила взгляд на дверь, ведущую в комнаты слизеринской части башни. Она была закрыта. Но она знала — он там. И он слышит. Каждый смех, каждый возглас, каждый идиотский тост Рона за «лучшую подругу-ходячую-энциклопедию на свете». Она писала ему. Просила, почти приказывала не выходить. Ее праздник, ее друзья — все это теперь было грубым, шумным нарушением того самого молчаливого договора, который они заключили. —Ребята, тише, — попыталась она сказать, но ее голос потерялся в общем гаме. — Правда, здесь… Но было уже поздно. Джинни затянула гимн Гриффиндора, Невилл чиркнул по бенгальским свечам, которые с шипом выбросили струи искр, завывающие что-то неразборчивое, а Рон предложил тост за то, чтобы Слизерин «наконец-то провалился в озеро». Гермиона принимала объятия, благодарила, откусывала кусочек торта, но ее улыбка была натянутой. Она слушала не только своих друзей. Она слушала тишину за той дверью. Тишину, которая внезапно казалась громче любого крика. И в этой тишине ей чудился леденящий, полный презрения взгляд бледного мальчика, который сидел там, запертый по ее же приказу, и слушал, как ее мир — веселый, яркий — празднует, попирая все их негласные правила. Чувство вины, острое и неприятное, смешалось с днем рождения, отравляя радость. Она украла у него тишину. И теперь должна была с этим жить. Она была не вправе обижаться из-за заколки ведь он был прав она была не ее во всех смыслах.

***

Полночь. Старый флигель у Чёрного озера дышал сыростью и молчанием веков. Ни единого звука снаружи — даже ветер, казалось, замер, не смея шелохнуть листья на стоящих навытяжку кипарисах. Это была не природная тишина, а та, что создавалась искусственно, удушающим коконом мощнейших маскирующих и звуконепроницаемых чар. Снаружи, для любого наблюдателя, это здание было лишь размытым пятном в тумане, мимо которого взгляд скользил, не задерживаясь. Внутри, в единственной комнате, где ещё оставалась цела каменная плита пола, было холодно. Не просто прохладно — ледяной холод, исходящий от самого камня и от магии, которую собирались здесь призвать. В центре помещения, на полу, мелом, смешанным с серебряной пылью и, как подозревала Нарцисса, с её собственной, высушенной кровью, Снейп вычертил три концентрических круга, испещрённых рунами. Они светились тусклым, болезненным сиянием, как гниющее дерево. Сам Северус стоял у стены, за пределами ритуального пространства . Он не двигался, слившись с тенями, только глаза, тёмные и невероятно усталые, отслеживали каждый её шаг. Он был якорем. Стабилизатором. И потенциальным палачом, если всё пойдёт не так. Нарцисса стояла в центре внутреннего круга. Она сняла мантию, оставаясь в простом тёмном платье. В её левой руке лежали два кольца — серебряное с чёрными лепестками и матово-серое, похожее на асфальт. Они были холодными. Мёртвыми. Сейчас. — Ты уверена, Цисси? — голос Снейпа прозвучал в тишине негромко, но с металлической твёрдостью. — Даже сейчас, в последний момент, можно отступить. Мы найдём другой способ. — Другого способа нет, — ответила Нарцисса. Её голос был ровным, но внутри всё сжималось. — Это единственный шанс заставить его увидеть. Не услышать, не понять умом, а прочувствовать на собственной шкуре. — Он может возненавидеть тебя за это, — заметил Снейп. — За вторжение. За насилие над его волей. — Пусть ненавидит, — в голосе Нарциссы дрогнула едва уловимая нота. — Лишь бы выжил. Лишь бы не стал монстром. Ненависть можно пережить. Мёртвого… или сломленного — нет. Она вздохнула и закрыла глаза, собираясь с духом. Ритуал требовал не только магической силы, но и предельной искренности намерения. Любой фальшивый звук, любая тень сомнения — и связь могла исказиться, порваться или, что хуже, обратиться вспять. — Начинай, — приказала она себе шёпотом. Она подняла кольца на уровень сердца. Сначала серебряное — для Гермионы. Она сосредоточилась на образе девочки: на её умных, горящих решимостью глазах, на её беспокойстве за друзей, на её страхе, смешанном с отвагой. Нарцисса не желала ей зла. Она желала ей… понимания. Защиты. Чтобы та сила, что жила в этой «грязнокровке», стала щитом для её сына, когда он окажется в её шкуре. — Per aspera ad astra… через тернии к звёздам… пусть чужая боль станет уроком, а не раной… — зашептала она слова на древнем языке, который выучила по полуистлевшему манускрипту. Кольцо в её правой руке начало слабо теплеть. Затем она перевела внимание на серое кольцо — для Драко. Образ сына вспыхнул перед внутренним взором: не надменный наследник, а маленький мальчик, который боялся грозы и прибегал к ней в спальню; юноша, с тревогой глядящий на отца, чьей любви он так жаждал и так боялся не заслужить. Она желала ему смирения. Не унижения, а горького, очищающего прозрения. Чтобы он увидел мир без призмы спеси и страха. Чтобы он почувствовал, каково это — быть тем, кого он презирал. — In tenebris lux… свет во тьме… пусть падение станет полётом, а чужая кожа — зеркалом для души… Теперь самый страшный этап. Ключ. Её вина и её любовь. Острым серебряным кинжалом, который Снейп положил рядом, она провела по ладони. Боль была острой и чистой. Тёмно-алая кровь выступила каплями. Она сжала кулак, позволив крови стечь по пальцам и упасть в самый центр диаграммы, между двумя кругами, где лежали кольца. — Sanguis meus, vita mea… кровь моя, жизнь моя… связующая нить и расплата…— её голос окреп, наполнился силой отчаяния. — Пусть моя вина станет мостом, а моя любовь — страховкой. Я связываю их пути, не для вреда, а для спасения. Я плачу своей болью за их шанс! Кровь, коснувшись рун, вспыхнула ярким алым светом. Свет побежал по линиям мела, зажигая их изнутри, заполняя комнату пульсирующим багровым сиянием. Кольца поднялись в воздух, начали медленно вращаться друг вокруг друга, оставляя за собой светящиеся шлейфы — золотой и серебряный. Воздух затрепетал. Камни под ногами загудели низко, на грани слышимости. Нарцисса чувствовала, как магия вытягивает из неё силы, как будто высасывает душу через рану на ладони. Она едва держалась на ногах, но не прекращала шептать заклинания-связки, слова, которые должны были сплести сознания двух подростков воедино. — Северус… — её голос стал срываться. — Держи… связь… Снейп, не сходя с места, резким движением вытянул перед собой руку. Из кончика его волшебной палочки вырвался тонкий луч чёрного, вязкого света. Он не коснулся кругов, но обволок их снаружи, создав вторую, контролирующую матрицу. Его лицо исказилось от напряжения. Быть мостом, проводником и одновременно предохранителем для такой тёмной, личной магии — это было чудовищным напряжением даже для него. — Я держу, — его голос прозвучал сдавленно. — Но торопись, Цисси. Энергия нестабильна. Нарцисса собрала последние силы. Она должна была не просто активировать кольца. Она должна была «зарядить» их временем и условием. Солнечный цикл. От заката до рассвета. — *A solis occasu usque ad auroram… от заката солнца до утренней зари… тело станет вместилищем для чужой души, два взгляда сольются в один… пусть то, что разделено, соединится, чтобы в разъединении обрести целостность! Она вскрикнула от боли и опустошения, выталкивая из себя последние слова. Круги вспыхнули ослепительно белым светом, смешанным с золотом и серебром. Кольца на мгновение слились в единое светящееся кольцо, а затем с тихим, чистым звоном, похожим на звук разбитого хрусталя, упали обратно на камень. Свет погас. В комнате остался лишь тусклое свечение люминесцентного грибка на стенах и тяжёлое, прерывистое дыхание Нарциссы. Она опустилась на колени, обессиленная, держась окровавленной рукой за холодный пол. Кольца лежали перед ней. Они снова выглядели просто как куски металла. Но теперь в них была заключена бомба замедленного действия. Зеркало, которое разобьётся ровно в полночь 19 сентября, отразив одного человека в другом. Снейп медленно опустил руку. Пот стекал у него по вискам. Он подошёл, помог ей подняться, его пальцы, холодные и цепкие, сжали её локоть. — Готово, — сказал он хрипло. — Связь установлена. Разорвать её теперь могу лишь я. Ты понимаешь, что ты наделала? Нарцисса кивнула, не в силах говорить. Она понимала. Она связала своего сына и невинную девочку паутиной из самой тёмной магии, движимая любовью и страхом. Это был акт безумия. И акт последней надежды. — Теперь… теперь нужно, чтобы они надели их, — прошептала она. — Драко получит своё с соответствующими инструкциями, — кивнул Снейп. — А насчёт Грейнджер… Дамблдор уверен, что любопытство и чувство долга заставят её принять «жест примирения» от тебя, каким бы нелепым он ни казался. Особенно после её встречи с тобой. Он отпустил её, достал из складок мантии маленький пузырёк с зеленоватым зельем. — Выпей. Это восстановит силы. И займись рукой. Нарцисса машинально приняла зелье. Горьковатый вкус распространился по телу, принося с собой слабое, дрожащее тепло. — А если… если это не сработает? Если он станет только злее? Если она сломается? — Тогда, — Снейп посмотрел на неё без тени сочувствия, только с холодной констатацией факта, — ты получишь то, что заслужила. Двух сломанных детей и вечную расплату. Но если сработает… ты получишь шанс. Как и они. Он повернулся и направился к выходу, его чёрный силуэт растворялся во тьме коридора. — Убирай следы. И возвращайся в поместье до рассвета. У Люциуса нюх на ложь, как у гончей. Нарцисса осталась одна в холодной комнате. Она смотрела на свою окровавленную ладонь, на затягивающуюся под действием зелья рану. Физическая рана заживёт. А та, что она только что нанесла душам своего сына и уже такой радной девочки? И своей собственной? Она подобрала кольца, завернула их в чёрный шёлковый платок и спрятала в карман. Они жгли кожу через ткань, будто напоминая о своей новой, страшной природе. Ритуал завершён. Мост построен. Оставалось только ждать, когда два путника невольно ступят на него и увидят мир глазами друг друга. Или сорвутся в пропасть. Утром Драко Малфой и Гермиона Грейнджер обнаружили небольшие бархатные коробочки на своих прикроватных тумбах.