Не тяни за собою в омут,

Прошли дни. Неделя? Время в их двойном заточении начало терять чёткие границы. Каждое утро — ледяной удар пробуждения в чужой коже. Каждый день — изматывающий маскарад. Каждый вечер — тяжёлая, гробовая тишина в общей гостиной, нарушаемая лишь шелестом пергамента да тихим стуком пера. Но в этой рутине отчаяния начали проступать детали. Мелкие, острые, как осколки, которые резали глубже, чем первоначальный шок. Гермиона привыкла к силе этих мышц, к длине шага, к тому, как свет по-разному ложится на его высокие скулы. Но она стала замечать другое. Как его плечи, обычно такие надменно расправленные, на мгновение сжимаются в коридоре, если сзади раздаётся неожиданный звук. Как его пальцы, держащие вилку за завтраком, иногда слегка дрожат, прежде чем он жёстко сжимает их в кулак, скрывая слабость. Первые дни после обмена были чистыми, неразбавленным адом дезориентации. Но по мере того, как первоначальный шок притуплялся, на поверхность начали всплывать практические, до смешного унизительные проблемы, которые ни один учебник по магии не мог предусмотреть. Для Гермионы (в теле Драко) это стало первым, оглушительным прозрением в биологическую реальность мужского существования. Первый раз она просидела в кабинке мужской уборной добрых десять минут, просто глядя на унитаз с ошеломлённым ужасом, пока её (его) мочевой пузырь не напомнил о себе острой, неотложной болью. Как? Просто… как?— панически крутилось в голове. Она знала теорию. Но теория была беспомощна перед практикой. Первая попытка закончилась тем, что она обрызгала свои (его) дорогие туфли и штаны, и ей пришлось срочно применять Скорус, чувствуя приступ жгучего стыда. Со временем она выработала механическую, лишённую всяких мыслей процедуру. Смотреть в стену. Дышать ровно. Никаких размышлений о физиологии. Это был просто необходимый, отвратительный ритуал по обслуживанию чужого тела. И его неотъемлемой весьма внушительной части тела. Они штудировали библиотеку каждый день, но так ничего и не нашли. Для Драко (в теле Гермионы) проблема была иной, но не менее травмирующей. Сидение. Это было… слишком пассивно. Унизительно. И ещё была эта дурацкая необходимость в бумаге. Однажды он, в приступе раздражения, попытался сделать это «по-старому», стоя. Результат был катастрофическим, мокрым и потребовал немедленного заклинания сушки и ещё более тщательного заклинания очистки. После этого он сдался и с мрачной покорностью принял новые правила игры. Хуже того, через несколько дней его настиг ещё один, совершенно непредвиденный аспект женской биологии — лёгкие, спазматические боли внизу живота и странное, новое эмоциональное состояние, колеблющееся между яростью и плачем. Он провёл ужасный час, лихорадочно роясь в её вещах, пока не нашёл аккуратный, заколдованный кошельё с гигиеническими принадлежностями и маленькую книжечку с графиком. Осознание привело его в тихий, немой ужас. Война, обмен телами, давление отца — и теперь это. Он чувствовал себя окончательно и бесповоротно униженным вселенной. Ох как же он тогда кричал на нее… Воспоминания Вечер в общей гостиной башни старост был тихим, нарушаемым лишь треском поленьев в камине и скрипом пера Гермионы (в теле Драко), которая пыталась закончить сочинение по истории магии, давая себе волю в использовании язвительных комментариев в стиле, который она теперь знала слишком хорошо. Вдруг дверь из её комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Драко. Вернее, её тело. Но вид у него был совершенно негермионовский. Лицо было бледным, с зеленоватым оттенком, под глазами лежали тёмные круги. Его (её) волосы были всклокочены, будто он несколько раз проходился по ним руками в приступе ярости. Он был одет в её самый старый, растянутый халат, и стоял, тяжело дыша, уставившись на неё взглядом, полным чистого, неконтролируемого бешенства. Гермиона отложила перо, насторожившись. Она видела его раздражённым, презрительным, холодным. Но таким… животно-яростным — никогда. Он не говорил. Просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Его молчание было густым, давящим, заряженным тысячью невысказанных проклятий. — Малфой? — наконец осторожно спросила она его низким голосом. — Что… случилось? Он резко дернул головой, словно отгоняя назойливую муху, и шагнул в центр комнаты. Его движения были резкими, угловатыми. — Ты, — прошипел он её голосом, но с его интонацией, сдавленной от ярости. — Это всё из-за тебя. — Из-за меня? — Гермиона вскинула брови. — Что я сделала? — Всё! — он сделал ещё один шаг, и теперь они были почти лицом к лицу. Она, в его высоком теле, смотрела сверху вниз на своё собственное, искажённое гримасой лицо. — Твоё убогое, неудобное тело! Твои дурацкие, непредсказуемые гормоны! Твои… твои внутренности, которые решили устроить сейчас, в самый неподходящий момент, бунт! Гермиона моргнула, не понимая. Гормоны? Внутренности? — Ты говоришь загадками, Малфой. Конкретнее. Он зажмурился, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Видно было, как он борется с собой, пытаясь подобрать слова. — У меня… — он выдохнул, и в выдохе было столько страдания, что стало почти смешно. — У меня сегодня… истеричные дни. В комнате повисла тишина. Гермиона уставилась на него, её мозг медленно перерабатывал информацию. — У тебя… что? — переспросила она, не веря своим ушам. — ИСТЕРИЧНЫЕ! ДНИ! — выкрикнул он, ткнув пальцем в свой (её) живот. — Понимаешь? Цикл! Красная армия! Проклятие Евы! Как там вы, женщины, это ещё называете?! Понимание, наконец, медленно и неотвратимо, как ледник, сползло в сознание Гермионы. Уголки её губ задрожали. — О… — произнесла она. — «О»! — передразнил он её, его голос сорвался на фальцет. — Да, «о»! Целый день у меня всё болит, ноет, тянет! Я чуть не расплакался на полуслове у Снейпа! Я хочу убивать всех, кто смотрит на меня косо! А этот… этот кошмар с принадлежностями! Я нашёл твой запас, Грейнджер, нашёл! Но я БЛЯДЬ НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТИ ШТУКИ РАБОТАЮТ! Последнюю фразу он выкрикнул почти с отчаянием, и в его глазах, её глазах, стояли настоящие, неконтролируемые слёзы ярости и беспомощности. Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Потому что это было одновременно ужасно и до смешного иронично. Драко Малфой, наследник древнейшего рода, будущий пожиратель, террорист магического мира, стоит перед ней и рыдает от того, что не может справиться с прокладкой. — Я… я предполагаю, что инструкции на упаковке не помогли? — спросила она, стараясь говорить максимально нейтрально. Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему решить проблему, протанцевав джигу. — На упаковке нарисована счастливая женщина в белых штанах, прыгающая через скакалку, Грейнджер! Это не инструкция, это издевательство! Я пытался… я пробовал… — он сглотнул, и его лицо исказилось от гадливости. — Всё испачкал. И себя, и… ну, всё. Это мерзко. Это унизительно. Это хуже, чем любое заклинание пыток, которое я могу представить! Теперь Гермиона уже не могла сдержаться. Короткий, сдавленный смешок вырвался у неё. Драко замер, и в его взгляде вспыхнула чистая, первобытная ярость. — Ты… ты смеёшься? ТЫ СМЕЁШЬСЯ НАД ЭТИМ?! Я ТУТ СХОЖУ С УМА, А ТЫ… — Ладно, ладно, прости! — она подняла руки в умиротворяющем жесте, но её плечи всё ещё подрагивали. — Просто… ситуация. Ты сам должен признать, это… — НЕТ, Я НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ! — оборвал он её. — Я требую немедленного решения! И… и обезболивающего. Какое-нибудь зелье. Сильное. Чтобы я мог функционировать и не думать о том, что мои… что твои внутренности пытаются вывернуться наизнанку! Гермиона вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Практическая часть её мозга уже анализировала проблему. — Во-первых, успокойся. Истерика только усилит спазмы. — НЕ ГОВОРИ МНЕ, КАК МНЕ СЕБЯ ЧУВСТВОВАТЬ В МОЁМ… В ТВОЁМ ТЕЛЕ! — Во-вторых, — продолжила она, игнорируя его вопль, — сейчас я покажу тебе, как пользоваться… средствами гигиены. Это не алхимия, Малфой, это простая механика. А насчёт боли… — она подошла к своему столу и открыла потайной ящик, в котором хранились её личные вещи. Там, среди прочего, была маленькая синяя склянка. — Вот. «Усмиритель судорог». Моё собственное изобретение. Две капли в чай. Действует через пятнадцать минут. Не даст полного обезболивания, но сделает жизнь терпимой. Она протянула ему склянку. Драко схватил её, разглядел и бросил на неё подозрительный взгляд. — Это не отравит меня? Не превратит в слизняка? — Если бы я хотела тебя отравить, у меня было бы сто способов изящнее, — сухо заметила Гермиона. — А теперь идём. Пятиминутный инструктаж. И, пожалуйста, постарайся не сломать ничего… ценного. Она повела его в свою комнату. Последующие десять минут были, возможно, самыми сюрреалистичными в её жизни. Она, Драко Малфой, объясняла себе, Гермионе Грейнджер, как правильно крепить прокладку к белью. Он слушал, смертельно бледный, с выражением человека, присутствующего на лекции по продвинутой некромантии, кивал и задавал уточняющие вопросы с ледяной, почти научной отстранённостью, как будто изучал устройство сложного артефакта, а не гигиеническое средство. Когда инструктаж был завершён, он стоял посреди её комнаты, сжимая в одной руке склянку с зельем, а в другой — пачку прокладок, как трофеи после тяжёлой битвы. — И это… каждый месяц? — спросил он голосом, в котором звучало почтительное ужасание. — Примерно так, — кивнула Гермиона. — Как вы, женщины, вообще выживаете? — выдавил он, и в его вопросе не было насмешки. Было искреннее, глубокое недоумение. — Привыкаешь, — пожала она его широкими плечами. — И учишься планировать. Календарь в тумбочке. Отмечай. И… запасись шоколадом. И помогает. Он кивнул, уже поворачиваясь к выходу, но задержался на пороге. — Грейнджер . — Да? — Если ты кому-нибудь, *когда-нибудь*, проболтаешься об этом… я найду способ отомстить. Даже если для этого мне придётся использовать твоё тело, чтобы записаться в клуб защиты гиппогрифов и целовать Уизли в обе щеки. Понятно? Гермиона снова едва сдержала улыбку. — Понятно. Ваша тайна в безопасности, милорд. Он фыркнул и исчез за дверью. Каждый вечер оставшиеся 4 дня он получал невероятное удовольствие когда по вечерам они возвращались в свои тела и Драко мог отдохнуть немного от Ада в женском теле.

***

Однажды после уроков, когда они с Тео Ноттом остались вдвоём в пустом классе Трансфигурации (Макгонагалл оставила их переписывать проваленные работы), Тео, не глядя на неё, лениво бросил: — Кстати, насчёт твоей соседки по башне. Наблюдаю. Гермиона (в теле Драко) насторожилась, стараясь сохранить равнодушный вид. — И что там наблюдать? Она ходит, читает, пишет, портит воздух своими моральными принципами. — Именно, — Тео ухмыльнулся, наконец подняв на неё взгляд. — Но в последнее время… стала спокойнее. Меньше лезет. Даже вид другой. Волосы как-то иначе лежат. Не так взъерошено. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Может, наша ледяная башня старост её всё-таки растопила? Или, — его голос стал сладким и ядовитым, — может, она наконец-то открыла для себя какие-то… более приятные способы проводить время? Особенно учитывая, что единственная компания у неё там — ты. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она заставила себя рассмеяться — коротким, саркастическим смешком, который, как она надеялась, был похож на Малфойский. — Ты слишком много фантазируешь, Нотт. Грейнджер и «приятные способы»? Её единственная страсть — это правила и пергамент. Если она и выглядит иначе, то, наверное, открыла новый, сверхэффективный метод зубрёжки, от которого даже волосы ложатся ровнее. — Страсть к правилам, — протянул Тео, играя словами. — Интересная формулировка. А я слышал, у некоторых именно такая строгость, такая… недоступность и раздражает больше всего заставляет задуматься, что же скрывается под всеми этими слоями морали и вязаных свитеров. Может, там настоящее пламя? Или просто ещё больше правил? Он смотрел на неё, и в его глазах светился холодный, аналитический интерес. Он проверял не только Драко, но и его отношение к Грейнджер. И обсуждал *её* сексуальность, её привлекательность, с человеком, который был ею. Это было сюрреалистично и невыносимо оскорбительно. — Мне всё равно, что там у неё под свитером, — отрезала Гермиона, стараясь вложить в голос ледяное презрение. — Пламя, лёд или библиотечный каталог. Это не моя забота. И не твоя. Лучше подумай, как не завалить зельеварение, а не размышляй о маглорождённых. Тео усмехнулся, удовлетворённо, как кот, который понял, что дёрнул за правильную ниточку. — Как скажешь, Драко. Как скажешь. Просто показалось, ты стал о ней много думать. Но, видимо, мне показалось. Он ушёл, оставив Гермиону одну с трясущимися руками и жгучим желанием доказать Тео Нотту, что под свитером у неё действительно было пламя — способное испепелить его высокомерную ухмылку. В это время у Драко же было жгучее желание отделаться от Уизли.

***

Рон, красный как мак и потупя взгляд, подошёл к ней (к нему в теле Гермионы) в теплице после пары, когда они были относительно одни. — Эм, Гермиона, — начал он, ковыряя носком ботинка ворс еле заметной травы. — Можно тебя на минутку? Только, чур, Гарри не говорить. Драко (в теле Гермионы) насторожился. Что теперь? — Конечно, Рон, что случилось? — он постарался сделать её голос мягким, обеспокоенным. — Видишь ли… — Рон покраснел ещё сильнее. — Это насчёт… девчонок. Драко почувствовал, как его (её) внутренности свела судорога. Блять, ну нет! — Я… ну… я вроде как встречаюсь. С Лавандой Браун, — выпалил Рон. Внутренне Драко простонал. Он знал эту Браун. Пустоголовую, хихикающую, с маниакальной любовью к розовому. Идеальная пара для Уизли. — Поздравляю? — неуверенно произнёс он, не зная, какова должна быть правильная реакция Грейнджер. — Да не «поздравляю»! — прошипел Рон, оглядываясь. — Всё ужасно! Она… она всё время хочет целоваться! Везде! В коридорах, на уроках, в библиотеке (тут Драко поморщился)! И она называет меня «Бон-Бон»! Это же отвратительно! Драко едва сдержал хохот. Это было слишком прекрасно. — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — осторожно спросил он. — Я не знаю! Ты же девушка! — почти взмолился Рон. — Объясни, что ей от меня надо? Почему нельзя просто… гулять и болтать о квиддиче? Зачем все эти… прикосновения и дурацкие прозвища? И как мне ей сказать, чтобы она остановилась, но при этом не… не обиделась? Просто ее слишком много… Драко смотрел на рыжего, отчаявшегося мальчишку и впервые в жизни почувствовал к Рону Уизли что-то вроде… жалости. Он был так искренне потерян. Так же, как сам Драко был потерян в этом теле. Он вздохнул — её лёгкий, усталый вздох — и сказал, выбирая слова, которые, как ему казалось, сказала бы Грейнджер: — Рон, я думаю, ты ей просто нравишься. И она выражает это… очень энергично. Попробуй поговорить с ней спокойно. Скажи, что тебе приятно, но что ты немного растерян от такого внимания на людях. И… насчёт «Бон-Бона»… — Драко на секунду представил, как кто-то осмелился бы дать ему подобное прозвище, и внутренне содрогнулся. — Можешь сказать, что предпочитаешь, чтобы тебя называли по имени. Честность — обычно лучшая политика. Даже в… таких делах. Рон слушал, широко раскрыв глаза, как будто ему открыли великую тайну. — Честность… — повторил он задумчиво. — Да, пожалуй. Спасибо, Гермиона. Ты… ты сегодня какая-то особенно понимающая. Он ушёл, немного окрылённый, оставив Драко в полном недоумении от только что произошедшего. Он, Драко Малфой, только что давал советы по сердечным делам Рону Уизли. И, что ещё невероятнее, этот совет, кажется, был не так уж плох. Позже, когда они с Гермионой (в его теле) обменивались вечерними отчётами в башне, он упомянул этот случай. Сначала она смотрела на него с недоверием, затем её лицо (его лицо) исказила гримаса не то смеха, не то ужаса. — Ты… ты давал Рону советы, как обращаться с Лавандой? — переспросила она. — Он просил «женского» совета, — пожал он её узкими плечами. — А я, на данный момент, наиболее квалифицированная «девушка» в его окружении. Они смотрели друг на друга, и внезапно оба рассмеялись. Это был невесёлый, нервный, почти истерический смех, но в нём было освобождение. Абсурдность ситуации достигла такого накала, что её уже нельзя было воспринимать всерьёз. Это был первый раз ког было весело и ей и ему, в первый раз они услышали настоящий смех друг друга.