Но меня ты чуть-чуть помни…

Тёмная вода озера была неподвижна, как чёрное зеркало, отражая редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь вечернюю облачность. Воздух пах влажным мхом, холодным гравием и той особой, густой тишиной, что опускается на Хогвартс после отбоя. Джинни Уизли сидела на своём камне — большом, плоском валуне, отполированном временем и ветром, который стал её убежищем. Она не плакала. Слёзы, казалось, закончились неделю назад. Теперь внутри была просто тяжёлая, усталая пустота, которую не могли заполнить ни тренировки, ни шумные вечера в гриффиндорской гостиной. Здесь, у воды, эта пустота хотя бы становилась тихой, почти мирной. Она сидела, завернувшись в собственный тонкий свитер, и смотрела в темноту, не думая ни о чём конкретном. Просто ждала. Зная, что он придёт. Через час, как по негласному расписанию, позади раздались лёгкие, почти бесшумные шаги. Она не обернулась. Знакомый шорох ткани, и на её плечи мягко упала тяжёлая, тёплая ткань — его пиджак из тонкой, но плотной шерсти, пахнущий дымом, кожей и чем-то пряным. Блейз опустился рядом с ней на расстеленный заранее ею старый плед. Он не говорил «привет» или «как дела». Их общение здесь давно перестало нуждаться в таких формальностях. Молча, Джинни протянула руку к небольшой жестяной коробочке у себя на коленях, открыла её и поставила между ними. Внутри аккуратно лежали квадратики тёмного шоколада с морской солью — её небольшое, личное утешение, привезённое из последней поездки в Хогсмид. Блейз, не глядя, достал из внутреннего кармана уже своего жилета приплюснутую, тёмную бутылочку огневиски. Не ту грубую, что пили в слизеринской гостиной, а что-то более изысканное, с лёгким дымным послевкусием. Он отпил прямо из горлышка, вытер его рукавом и протянул бутылку Джинни. Она приняла её, их пальцы не коснулись. Сделала небольшой глоток. Острая, обжигающая теплота разлилась по груди, отгоняя сырой холод ночи. Она передала бутылку обратно, взяла квадратик шоколада. Горьковато-соленая сладость идеально смешалась с дымным послевкусием алкоголя. Так начался их ритуал. Молчаливое подношение. Шоколад и огонь. Пустота и тихая компания. — Говорят, — произнёс наконец Блейз, его голос был низким и ровным, не нарушающим тишину, а становящимся её частью, — старый Филч поймал сегодня парочку пуффендуйцев, пытавшихся пробраться на кухню через портрет с грушами. Один так перепугался, что превратил стал заикаться. Пришлось вызывать Снейпа. Джинни фыркнула, уголки её губ дрогнули. — Неудачники. Надо через рыцаря в доспехах, там проще. Если знать пароль. — А ты знаешь? — в его голосе прозвучал ленивый интерес. — Может быть. Они снова погрузились в молчание, попеременно передавая бутылку и коробку. Разговор тек легко, касаясь всего и ничего: абсурдных слухов о новой преподавательнице магловедения (Блейз утверждал, что видел, как то ее на приеме матери), предстоящего матча по квиддичу (они оба сходились во мнении, что капитан когтевранцев переоценивает свою новую тактику), странного поведения Хагрида, который в последнее время выглядел особенно озабоченно. Ни слова о Гарри. Ни слова о Пожирателях, о войне, нависшей над ними всеми. Ни слова о том, что творилось у каждого внутри. Это было табу. Их пристань у озера была нейтральной территорией, свободной от груза их реальных жизней. — Интересно, — сказала Джинни, разглядывая звезду, мерцавшую в отражении на воде, — почему здесь так тихо? Даже гриндилоу не шумят. — Потому что они боятся меня, — невозмутимо заявил Блейз, отпивая. — Чувствуют врождённое превосходство. — Или потому что ты отравляешь воду своим нарциссизмом, и вся живность сбежала, — парировала Джинни беззлобно. — Это тоже вариант. Она улыбнулась в темноту. Это было легко. Просто. Не было флирта, не было этого нервного, электрического напряжения, которое было с Гарри даже в лучшие времена. Не было и враждебности, которая обычно разделяла их факультеты. Было… признание. Признание того, что они оба — просто два человека, которым нужно тихое место, чтобы перевести дух. И что они нашли это место в компании того, кто, по всем законам логики, должен был быть врагом. — Спасибо, — тихо сказала Джинни, не уточняя, за что. Блейз не ответил. Просто слегка наклонил бутылку в её сторону, прежде чем сделать очередной глоток. Он никогда не спрашивал, почему она здесь. Никто не задавал вопросов. Они просто были. Два островка спокойствия в бушующем вокруг них море. И в этом молчаливом союзе не было страсти, химии или даже особой симпатии в привычном понимании. Было нечто более редкое и прочное: взаимное уважение к потребности друг друга в покое и понимание, что иногда лучшая поддержка — это просто присутствие. Дружба ли это была? Слишком простое слово для чего-то такого хрупкого и сложного. Это была пристань. И пока бутылка огневиски и шоколад не заканчивались, они оба могли позволить себе забыть, кто они и что их ждёт завтра. Последний глоток огневиски обжёг горло Джинни приятным, знакомым жаром. Она поставила пустую бутылку между ними на камень, как маленький памятник их молчаливому договору. Коробка шоколада тоже опустела. Ритуал был завершён. Обычно в этот момент они молча вставали и расходились — он в сторону подземелий, она к гриффиндорской башне. Но сегодня Блейз не двинулся с места. Он сидел, обхватив колени руками, его профиль был резким и задумчивым в лунном свете. — Уизли, — произнёс он неожиданно, и в его голосе не было привычной ленивой насмешки. — Мм? — Ты когда-нибудь задумывалась, что будет после? Вопрос повис в холодном воздухе. Он нарушил их главное правило — не говорить о будущем, о том, что ждёт завтра. Джинни насторожилась. Она повернулась к нему, пытаясь разглядеть его лицо в темноте. — После чего? — После всего этого, — он сделал неопределённый жест рукой, словно охватывая замок, озеро, весь их мир. — После школы. После войны, которая висит в воздухе, как смрад. После того, как мы перестанем быть просто учениками и станем… кем нам положено стать. Она — дочь Артура и Молли Уизли, солдата Света по праву рождения. Он — Блейз Забини, наследник древнего, нейтрального, но отнюдь не светлого рода, который уже сейчас должен был определять, на чью сторону встать. — Не думаю об этом, — честно сказала Джинни. — От этих мыслей можно сойти с ума. Легче думать о следующем матче. О следующем домашнем задании. О том, чтобы просто… дожить до завтра. — Мудро, — кивнул Блейз, но в его тоне не было одобрения. Была горечь. — Но завтра наступает. И однажды ты проснёшься, и уже не будет выбора. Просто линия фронта. И мы с тобой, — он наконец повернул к ней голову, и его глаза в полумраке казались совсем чёрными, — скорее всего, окажемся по разные стороны этой линии. Я выберу Драко и Тео. Сердце Джинни болезненно сжалось. Не от страха. От признания правды, которую он озвучил. — А здесь? — тихо спросила она, кивнув на камень, на пустую бутылку. — Здесь тоже будет линия фронта? Он долго смотрел на неё, его лицо было нечитаемым. — Здесь — ничья земля. Но ничья земля существует только до первой атаки. И что тогда, Уизли? Ты достанешь палочку, если твой брат или твой… Поттер… прикажут тебе атаковать «пособников Тёмного Лорда»? А я… смогу ли я стоять в стороне, если моя семья примет сторону Сильнейшего? Он не ждал ответа. Ответа не было. Только тяжёлое, неудобное молчание, которое было гораздо громче их обычных тихих разговоров. — Мне нравится наш ритуал, — наконец сказал Блейз, и его голос снова стал ровным, почти безэмоциональным. — Он… предсказуем. В мире, где всё остальное — нет. Но ритуалы заканчиваются. Шоколад съедается. Огневиски выпивается. Он поднялся, его движения были плавными и беззвучными. Он потянулся, и кости хрустнули в тишине. — Я пойду. Филч сегодня особенно рьяно ищет нарушителей. Джинни тоже встала, стряхнула с его пиджака невидимую пыль и протянула ему. Их пальцы на секунду встретились на тёплой шерсти. Он взял пиджак, но не надел, просто перекинул через плечо. — Забини, — остановила она его, когда он уже сделал шаг в темноту. Он обернулся, приподняв бровь. — Завтра, — сказала Джинни, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Завтра шоколад будет с апельсином. Новый сорт попробую. На его лице, освещённом теперь только звёздами, мелькнуло что-то — не улыбка, а скорее тень чего-то, что могло бы ею стать в другом месте, в другое время. — Огневиски будет вишнёвым, — ответил он просто. — С лёгкими нотами тщеславия и моего шарма. Как и положено. И он растворился в ночи, бесшумно, как и появился. Джинни осталась одна у озера. Но пустота внутри уже не была тихой и мирной. Она была наполнена его словами. «По разные стороны линии фронта». Он был прав. Их пристань была иллюзией. Временным перемирием в войне, которая ещё даже не началась по-настоящему.

***

Холодный камень парапета на одной из высоких, открытых галерей замка въедался в ладони Гарри. Он стоял недвижимо, спрятавшись в глубокой тени арки, и смотрел вниз, к Чёрному озеру. Отсюда, с высоты, два силуэта на том самом валуне казались маленькими и беззащитными — просто две тёмные точки против бескрайней чёрной глади воды. Он видел всё. Видел, как Забини накинул ей на плечи свой пиджак. Как они сидели плечом к плечу, не касаясь друг друга. Как передавали ту самую, проклятую бутылку. Он слышал обрывки их тихих разговоров, унесённые ветром, но уловил тон — спокойный, усталый, без намёка на флирт или страсть, вражду или ненависть. И это было хуже всего. Потому что он, Гарри Поттер, сознательно и методично отталкивал Джинни Уизли. Он делал это грубо, холодно, погружаясь в паранойю и тренировки, чтобы создать между ними максимальную дистанцию. Чтобы защитить. Чтобы, когда придёт его час (а он придёт, он был в этом уверен), её боль от потери была меньше. Чтобы у неё не было иллюзий. И он преуспел. Он видел её опустошённое лицо в столовой, её побеги из гостиной, когда он заходил. Он сделал это. Но он не рассчитывал на это. На то, что пустоту, которую он создал, заполнит кто-то другой. Даже если этот кто-то — надменный, циничный слизеринец, с которым они только и делали, что враждовали, ну вернее с его сердечным другом. Вид этой тихой, странной дружбы резал его глубже, чем если бы он застал их в страстных объятиях. Потому что в страсти была бы хоть какая-то понятная, животная логика. А здесь… здесь было понимание. То самое, которого он ей сейчас так яростно отказывал. «Хорошо, — яростно думал он, сжимая камень так, что пальцы побелели. — Пусть будет Забини. Пусть будет хоть чёрт лысый. Лишь бы ей не было так одиноко. Лишь бы она не смотрела на меня этими полными надежды глазами, которые я должен буду погасить». Мысль была горькой, эгоистичной и от этого ещё более болезненной. Он хотел, чтобы у неё была замена. Чтобы ему было проще. Чтобы его жертва (жертвоприношение их возможного будущего) казалась осмысленней. Внезапное, лёгкое прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть и резко отпрянуть, как от ожога. Его рука инстинктивно рванулась к палочке. — Только не стреляй, это я. Перед ним стояла Гермиона. Но не его Гермиона — взъерошенная, с горящими глазами, готовая читать ему нотации. Эта Гермиона выглядела… усталой. Глубокая усталость лежала в её карих глазах, а её поза была какой-то необычно сдержанной. На её пальце блеснуло серебряное кольцо, которого он раньше не замечал. — Гарри, — сказала она тихо, не как подруга, а как… свидетель. Соучастник. Он вымучил улыбку, которая больше походила на оскал. — Гермиона. Что тут делаешь? Она не ответила на вопрос. Её взгляд скользнул через его плечо, туда, вниз, к озеру, и всё стало ясно. — Ты уже всё решил, да? — спросила подруга. Её голос был ровным, без осуждения, но в нём звучала такая бесконечная, разочарованная грусть, что у Гарри внутри всё сжалось. Он отвернулся, снова уставившись в темноту. Слова давили на грудь, вырываясь наружу с трудом. — Так будет лучше. Для неё. Для меня. Для… всех. — Он произнёс это как приговор, как мантру, которую повторял себе каждую ночь, чтобы заснуть. Тишина за его спиной была красноречивее крика. Потом он услышал её шаги — она подошла и встала рядом, тоже опершись о парапет. — Ты не имел никакого права решать за неё, Гарри. Он резко обернулся, готовый взорваться, найти оправдание — война, долг, опасность. Но её взгляд остановил его. В нём не было гнева. Была только эта странная, взрослая печаль. — Она ведь не твоя вещь, — продолжила Гермиона, глядя куда-то вдаль. — Не трофей, который можно спрятать на полку, чтобы сохранить в целости. У неё есть своя голова. Своё сердце. Которое ты сейчас разбиваешь с какой-то… идиотской, мальчишеской идеей рыцарства. — Я пытаюсь её защитить! — вырвалось у него, и голос прозвучал хрипло, с надрывом. — От чего? — Гермиона повернулась к нему. Её лицо в лунном свете казалось высеченным из бледного мрамора. — От себя? От того, что может с тобой случиться? Гарри, мы все в опасности. Каждый день. Ты не можешь оградить от этого тех, кого любишь, просто оттолкнув их. Ты только делаешь больнее. И заставляешь их искать утешения в самых неожиданных местах. Её взгляд снова метнулся к озеру. К Забини. Гарри сглотнул ком в горле. Он ненавидел, что она права, впрочем как и всегда. Ненавидел эту проницательность Гермионы, которая видела его насквозь. — Меня очень расстроил твой выбор, — сказала она, и теперь в её голосе прозвучала знакомая, тёплая нота — нота их дружбы, испытанной годами. — И твой поступок. Это трусливо. И эгоистично. Даже если ты делаешь это из любви. Он не нашёлся что ответить. Просто стоял, чувствуя, как стыд и ярость борются внутри. — Но я приму его, — тихо добавила Гермиона. — Потому что это твой выбор. Твоя ноша. И потому что ты мой друг, даже когда ведёшь себя как полный идиот. Она положила руку ему на руку, лежащую на камне. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. — А Джинни… я буду рядом с ней. Пока ты играешь в мученика. Я буду рядом, когда ей будет больно. И буду надеяться, — её голос стал тише, почти шёпотом, — что когда-нибудь ты одумаешься. Прежде чем будет слишком поздно и она действительно найдёт то, что ищет, в объятиях кого-то, кто хотя бы не боится быть с ней рядом. Она отняла руку, ещё раз посмотрела на него — долгим, печальным взглядом — и тихо ушла, растворившись в тёмном коридоре замка. И он, Гарри Поттер, Избранный, победитель василиска, стоял наверху, и чувствовал себя самым большим глупцом во всём Хогвартсе. Потому что он только что получил всё, чего хотел: Джинни была в безопасности, далеко от него, и у неё, возможно, был кто-то, кто скрашивал её одиночество. И от этой победы у него внутри была только горькая, всепоглощающая пустота. И тихий, предательский голос, шептавший, что Гермиона была права. И что, защищая Джинни от будущей боли, он нанёс ей боль настоящую. И отнял у них обоих что-то, что могло бы стать спасением в надвигающемся кошмаре.

***

Тяжёлая, бархатная тишина в гостиной старост была нарушена лишь тихим перестукиванием хрустальных бокалов и редкими, ленивыми репликами. Драко развалился в кресле у камина. Напротив, в подобной позе непринуждённого декадентства, восседал Теодор Нотт. Между ними на низком столике стояла уже наполовину опустошённая бутылка выдержанной огневиски с Тёмных островов. Это был их ритуал. Чётко оговорённое время, когда Грейнджер отсутствовала, и они могли позволить себе расслабиться, не играя роли. — Итак, — тянул Тео, вращая бокал так, чтобы огонь играл в тёмной жидкости. — Новый преподаватель магловедения совсем скоро будет тут. Ты всё ещё утверждаешь, что я не смогу к ней подкатить? — Клянусь сокровищами Слизерина, нет, — буркнул Драко, делая глоток. Тео усмехнулся, собираясь что-то ответить, но в этот момент дверь в башню с грохотом распахнулась. В комнату ворвалась Гермиона. Её лицо было залито слезами, которые она яростно смахивала кулаком, глаза были дикими, полными такой боли и ярости, что оба слизеринца инстинктивно замерли. Она пронеслась через гостиную, не глядя по сторонам, с громким стуком захлопнула дверь в свою комнату, и наступила тишина. Гробовая. Тео и Драко сидели, словно два изваяния, с бокалами в руках. Даже огонь в камине будто притих. Тео медленно перевёл взгляд с захлопнутой двери на Драко. — Что, — произнёс Нотт с абсолютно невозмутимым лицом, — это, чёрт возьми, было? Драко, всё ещё ощущая на языке вкус огневиски и странный осадок от вида слёз в чужих глазах, просто покачал головой. — Не имею ни малейшего понятия, — пробормотал он. И это была чистая правда. Он был здесь, пил с Тео. Значит, там, с Грейнджер случилось что-то… серьёзное. Тео отхлебнул из бокала, поставил его со звонким щелчком и поднял на Драко вопросительный взгляд. — И что, — спросил он с лёгкой, едва уловимой насмешкой, но также и с искренним любопытством, — ты не подойдёшь? Драко моргнул, переводя взгляд с двери на Тео, как будто тот предложил ему пойти и обнять гиппогрифа. — Подойти? К ней? — переспросил он, не веря своим ушам. — Нахера? Тео развёл руками в красноречивом жесте. — Ну, она же твоя коллега. Староста. Ты с ней, к несчастью, живёшь под одной черепицей. И, — он кивнул в сторону двери, за которой теперь была тишина, — она явно не в порядке. Это вроде как… логично? Элементарные правила сожительства, даже вынужденного. Драко уставился на Нотта, пытаясь понять, не спятил ли его обычно проницательный друг. — Тео, — произнёс он медленно, вкладывая в каждое слово всю мощь своего недоумения. — Ты придурок? Ты в курсе, кто я? И кто она? — В курсе, — невозмутимо кивнул Тео. — Вы — Драко Малфой и Гермиона Грейнджер. Заклятые враги. Но сейчас вы также — соседи по несчастью. И только что одна половина этого благородного дуэта влетела сюда с видом человека, которому только что сказали, что его любимого пуфа́рска пустили на жаркое. — Я шесть лет, — продолжил Драко, его голос приобрёл металлические нотки, — шесть лет лично доводил её до слёз, злорадствовал, издевался и мечтал, чтобы она сгинула с моего горизонта. А сейчас я должен, по твоему мнению, встать, подойти и… что? Похлопать по плечу? Предложить платок? Сказать «не плачь, Грейнджер, всё будет хорошо»? — Он фыркнул, и в звуке было столько сарказма, что, казалось, воздух покрылся инеем. — Да она скорее сама себя «Экспеллиармусом» швырнёт в стену, чем примет утешение от меня. Да и я… — он запнулся, не находя слов для той глубины абсурда, которую предлагал Тео. Тео наблюдал за ним с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким изучал сложное заклинание. — Интересная реакция, — констатировал он. — Не «она этого не заслуживает» или «мне плевать». А «она меня не примет». И «я не могу». Любопытный сдвиг акцентов. Драко налил себе ещё огневиски, игнорируя комментарий. Он не собирался копаться в этих «сдвигах акцентов». Не сейчас. Не когда в соседней комнате рыдала Грейнджер из-за чего-то, что он не мог контролировать. Тео вздохнул, поняв, что спектакль, судя по всему, окончен. Он поднялся, поправил мантию. — Ну, дело твоё. Жаль, вечеринку нам подпортили. — Он направился к выходу, но на пороге обернулся. — Кстати, если что… у меня есть сильное успокоительное. Без вкуса и запаха. На случай, если её истерика помешает тебе спать. Просто скажи. И с этими словами он вышел, оставив Драко наедине с тишиной, ему было о чем подумать наедине с собой и наконец-то в своем теле. Например, о том, почему вид её слёз вызвал у него не злорадство, а странное, тягостное ощущение в районе желудка, очень похожее на сочувствие?