Я любить тебя буду — Можно?

Дверь открылась не сразу. Сначала послышалось шарканье, приглушённый вздох, затем щелчок замка. Гермиона стояла на пороге, отвернувшись, явно пытаясь скрыть заплаканное лицо. Волосы взъерошены, мантия смята. Она не смотрела на него. — Что тебе, Малфой? — голос был хриплым от слёз. Драко, стоявший в проёме со своей самой дежурной, отрепетированной в голове небрежностью, вдруг почувствовал, как все его хитроумные отговорки — насчёт расписания патрулей, потерянного пера или сквозняка из окна — рассыпаются в прах. Мозг, обычно такой изворотливый, выдал чистый, незамутнённый идиотизм момента. Он услышал свой собственный голос, звучащий глухо и неестественно: — У тебя… нет случайно соли? В комнате воцарилась тишина. Даже воздух, казалось, застыл. Гермиона медленно, очень медленно повернула к нему голову. Её глаза, красные от слёз, расширились от чистого, неподдельного недоумения. Она смотрела на него так, будто он только что объявил себя королём домовых эльфов и потребовал дань в виде носков. — …Что? — Соли, — повторил Драко, чувствуя, как жар позора поднимается к самым кончикам ушей. Он упрямо смотрел куда-то мимо её плеча, на стену её комнаты, уставленную книгами. — Для… яиц. Вкрутую. На завтрак. Это было хуже, чем если бы он начал извиняться. Хуже, чем если бы просто свалился замертво на пороге. «Для яиц. Вкрутую». В двенадцать часов ночи. Гермиона продолжала смотреть на него. Слёзы на её щеках высыхали. В её взгляде смешалось столько эмоций, что их было не разобрать: остатки боли, ярость, истощение, и поверх всего — полнейшая, абсолютная, вселенская растерянность. Казалось, её мозг, способный решать задачи уровня «Как выжить во временной петле» и «Как основать Г.А.В.Н.Э», на несколько секунд полностью отключился, столкнувшись с этой непостижимой логикой. — У меня, — произнесла она наконец, отчётливо выговаривая каждый слог, — нет. Соли. Для твоих. Гипотетических. Яиц. Вкрутую. Малфой. — А, — выдавил он. — Понятно. Он стоял, не двигаясь, понимая, что должен просто развернуться и уйти. Забыть этот эпизод. Сжечь его в печке памяти. Но его ноги будто вросли в пол. Гермиона вздохнула. Этот вздох звучал не как досада, а как последняя капля терпения, переполнившая чашу абсурда. Она провела рукой по лицу, смахивая остатки влаги. — Слушай, — сказала она, и её голос стал чуть тише, усталее. В нём уже не было прежней стальной брони. Была просто утомлённая девушка посреди ночи. — Если ты пытаешься… я не знаю, что ты пытаешься. Но это самый дурацкий предлог за всю историю предлогов. Даже хуже, чем у Рона в третьем классе, когда он сказал, что его домашняя работа съела слизня. Неожиданно для самой себя, уголок её дрогнувших губ дрогнул. Не улыбка. Ещё нет. Но что-то вроде тени чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы мир не был таким тяжёлым и странным. Драко, увидев это, почувствовал, как какая-то невероятная скованность внутри него ослабла. Он рискнул посмотреть ей прямо в глаза. — Нотт говорил, — пробормотал он, отводя взгляд и изучая узор на ковре в коридоре, — что тебе… возможно, плохо. И что я, как… сосед. Должен… осведомиться. Теперь Гермиона точно улыбнулась. Горько, безрадостно, но улыбнулась. — «Осведомиться» с помощью соли для яиц. Оригинально. — Я не знал, что ещё сказать! — вырвалось у него, и в его голосе прозвучала непривычная нота искреннего раздражения — не на неё, а на всю ситуацию, на себя, на этот дурацкий вечер. — «Ты как, Грейнджер, не разнесли ли тебя вдребезги твои идиоты-друзья?» — так, что ли? Улыбка с её лица исчезла. Она снова стала серьёзной, усталой. Но уже не враждебной. — Нет, — тихо сказала она. — Не разнесли. Они… они сами разбиваются. И я не могу их склеить. Просто констатировала факт. Она смотрела на него, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то вроде понимания. Понимания того, что они оба, каждый по-своему, оказались в ловушке. Он — в роли, которую должен играть. Она — в роли, которая её душит. — Ладно, — вздохнула она снова. — Заходи. Если уж пришёл. Она отступила, позволяя ему переступить порог. Драко сделал шаг вперёд, в её личное пространство, пахнущее пергаментом, корицей. — Я… я не надолго, — неуверенно сказал он, оглядывая комнату, такую непохожую на его собственную — заваленную книгами, свитками, с теплым пледом на кровати. — Ясно, — кивнула Гермиона, закрывая дверь. — Тогда садись. И рассказывай, какие ещё кулинарные катастрофы тебя беспокоят в ночное время. Может, тебе ещё перец для тостов понадобился? Или уксус для… не знаю, для полоскания мозгов? И впервые за этот вечер, Драко Малфой рассмеялся. Коротко, сдавленно, но искренне. А Гермиона Грейнджер, к своему собственному удивлению, присоединилась к нему. Это был тихий, усталый смех. И на какое-то время этого было достаточно. Неловкость висела в воздухе гуще, чем запах старых книг и это раздражало и тогда Малфой предложил сходить к себе и взять вина (конечно же лишь только потому что он не хочет, чтобы Грейнджер залила их башню слезами, а для этого ей нужно успокоиться, а вино отлично справиться). Драко, вернувшись из своей комнаты с узкой, элегантной бутылкой тёмно-рубинового вина (никакой огневиски, это было слишком по-братски), неловко держал её за горлышко. Гермиона смотрела на бутылку, потом на два найденных на полке простых стеклянных стакана (изящные бокалы она сочла бы излишеством в данный момент), затем снова на него. —Ладно, —сказала она наконец, и голос её звучал так, будто она соглашалась на рискованный эксперимент. —Но только один. И ты выносишь пустую бутылку. Пошли в гостиную. Он кивнул, словно заключил важное соглашение. И вышел. Первые глотки были церемониальными, почти медицинскими. Они сидели по разные стороны журнального стола. Молчали. Избегали прямого взгляда. Гермиона изучала этикетку («Красный мускат с виноградников Малфоев, урожай ’79…»), Драко – потёртую обложку «Теоретических основ трансфигурации» на краю стола. Звук, который они издавали, – тихий стук стекла о дерево, – казалось, лишь подчёркивал гулкую тишину. Второй бокал сломал лёд. Не полностью, но появились трещины. Драко, почувствовав тепло, разливающееся по жилам, развалился в кресле чуть свободнее. – Если эта Клокворт и вправду заставит нас писать тридцатидюймовое эссе о магловских «стиральных машинах», я лично подброшу в её кабинет Докси, – проворчал он, отхлёбывая вино. Гермиона фыркнула, невольно. – Ты даже не знаешь, как выглядит стиральная машина. – И не хочу. Но тридцать дюймов о вращающемся баке – это преступление против разума. Твой любимый СПВГ должен бы с этим бороться. – СПВГ борется за права существ, а не против скучных домашних заданий, Малфой. Но в её тоне уже не было былой остроты. Была усталая терпимость. Они заговорили о профессорах, о новых глупых правилах Амбридж (которая уже была в прошлом, но её наследие в виде бюрократии жило), о том, насколько отвратительна бывает Лаванда Браун в своих слухах. Обо всём и ни о чём. О войне – ни слова. О факультетской вражде – ни намёка. Это была нейтральная полоса, тщательно вымеренная. Третий бокал сделал разговор плавным, почти естественным. Гермиона, опершись локтем на стол и подперев щёку, вдруг спросила: – А правда, что ты в прошлом году сумел заставить свою метлу на тренировках делать мёртвую петлю? Фред и Джордж божились, что видели. Драко задрал нос с привычной гордостью, но без злобы. – Ещё бы. «Нимбус-2001» не для того, чтобы просто по прямой летать. Хотя, – он сделал паузу, – твой Поттер на своём «Огне» мог бы и не такое… если бы не был занят самобичеванием и геройством. Фамилия «Поттер» повисло в воздухе. Но оно было произнесено без привычной ядовитой интонации. Скорее как констатация факта. Гермиона вздохнула, глубоко, и осушила бокал почти до дна. Вино и ночь сделали своё дело. Стены, которые она так тщательно возводила, дали трещину. – Он идиот, – тихо, но отчётливо сказала она, глядя на рубиновые остатки в стакане. – Полнейший, законченный идиот. Драко приподнял бровь, но промолчал, давая ей говорить. – Разбивает сердце моей лучшей подруги… потому что «так будет безопаснее». – Гермиона выдохнула с презрением. – Как будто Джинни – хрупкая фарфоровая кукла, а не девушка, которая пережила чёртов Дневник. А она… – Гермиона заколебалась, но вино и потребность выговориться перевесили. – Она сейчас… нашла какую-то странную отдушину. У озера. С… – она посмотрела на Драко, – с твоим другом. Забини. На лице Драко не дрогнул ни один мускул. Он просто медленно кивнул, как будто что-то подтвердил для себя. – Блейз. Да, он… ценит тишину. И умеет её хранить. – Это не оправдание для Гарри! – голос Гермионы снова дрогнул от нахлынувших эмоций. – Он отталкивает её, создаёт эту пустоту… а потом удивляется, что её заполняет кто-то ещё! И самый ужас, что я его понимаю! Понимаю его страх, его паранойю… и ненавижу его за это. Ненавижу, потому что он причиняет боль тому, кого любит, и считает это благородством! Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь это были слёзы ярости и беспомощности. Драко долго смотрел в свой бокал. Потом поднял взгляд на неё. Его серые глаза в мягком свете лампы были не холодными, а просто… усталыми. – Понимаешь, Грейнджер, – начал он медленно, подбирая слова. – Я… в прошлом году. С Пэнси Паркинсон. Гермиона замерла, удивлённая этим поворотом. – Это не было… серьёзно. Скорее, удобно. Она была рядом. И она… яснее многих понимала, что происходит в наших кругах. Что от нас ждут. – Он сделал глоток, словно смывая неприятный привкус. – А потом… началось. Настоящее. Она влюбилась. Пэнс мне дорога как друг, мы выросли вместе. Я… я стал отдаляться. Грубо. Намеренно. Говорил гадости. Игнорировал. Делал вид, что она мне противна. Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. – Почему? – тихо спросила Гермиона, уже догадываясь. – Потому что боялся, – отрезал Драко. Его голос стал жёстким, но в этой жёсткости была хрупкость. – Боялся, что если со мной что-то… случится, она будет слишком вовлечена. Что её начнут спрашивать. Шантажировать через неё. Или что она, из упрямства или глупости, попытается вмешаться. И пострадает. Отдалить её казалось… чистым решением. Защитой. Он посмотрел прямо на Гермиону. – Она до сих пор кажется пытается все вернуть. И я её понимаю. Я поступил как подлец. Поттер, видимо, поступает как герой. Но суть, – он горько усмехнулся, – одна и та же. Мы ломаем то, что, как нам кажется, слишком хрупко, чтобы пережить бурю. И делаем это заранее. Чтобы потом не было больнее. Не знаю нахрен я тебе все это рассказываю, и уверен потом я об этом пожалею и возможно подумаю о том чтобы стереть тебе память, но пока как то так. Гермиона слушала, не отрывая взгляда. В её глазах горел сложный огонь: гнев, понимание, жалость. К Пэнси? К Драко? К Гарри? Ко всем им сразу. – Это трусость, – выдохнула она, но уже без прежней обвинительной силы. – Маскирующаяся под заботу. – Возможно, – согласился Драко неожиданно легко. – Но когда на тебя давит весь этот груз… ожиданий, долга, страха… разумные решения отступают. Остаётся инстинкт. А инстинкт говорит: отгони своих подальше от эпицентра взрыва. Даже если для этого нужно их ранить. Он допил вино и поставил стакан со звонким стуком. – Так что твой Поттер – не уникальный идиот. Он просто… следует тому же дурацкому сценарию. Разница лишь в том, что моя Пэнси теперь любит и ненавидит меня молча, а твоя Джинни… – он махнул рукой в сторону окна, за которым лежало озеро, – ищет тихую гавань в странном месте. Может, ей в этом смысле повезло больше. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не неловкой, а тяжёлой, наполненной непривычным признанием общей боли, общей человеческой глупости, которая не делала скидок на фамилии и факультеты. – Я не знаю, что хуже, – прошептала Гермиона. – Видеть, как рушится чужое счастье из-за тупости… или понимать логику этой тупости. – Добро пожаловать в мир взрослых решений, Грейнджер, – сказал Драко, и в его голосе снова прозвучал привычный, циничный оттенок, но теперь он казался скорее защитой, чем оружием. – Он отвратителен, несправедлив и полон глупцов, разбивающих сердца во имя спасения душ. Он поднялся, взяв пустую бутылку. – Мне пора. Спокойной ночи. – Спокойной ночи, Малфой, – ответила Гермиона, не поднимая на него глаз. Когда дверь за ним тихо закрылась, она сидела ещё долго, глядя на два пустых стакана, стоявших рядом – её и его. Отражение в тёмном стекле было смазанным, нечётким. Как и границы между правильным и неправильным, врагом и… кем-то, кто просто оказался в той же штормящей лодке, пусть и на другом её конце. «Нотт ещё ответит за это», — подумал он с тупой яростью, глядя на свое отражение в зеркале. Но даже эта мысль была какой-то вялой, формальной. А потом, уже лёжа в кровати в своей комнате, глядя в темноту, он поймал себя на странной мысли которая не имела никакого смысла, но от которой он не мог избавиться. Она выглядела ужасно. С заплаканными глазами, опухшим лицом. Совершенно не так, как всегда. В этом была какая-то своя, искажённая, но всё же непримиримая красота. Красота чего-то несломленного. Даже когда всё внутри, казалось, уже разбито. Он резко перевернулся на бок, стараясь выкинуть эту чушь из головы. Завтра он будет снова тем, кем должен быть. Холодным. Но сегодня… сегодня он видел в ней что-то ещё. Что-то, что заставило его подойти к её двери с самым дурацким предлогом в истории магии. И что-то, что, возможно, на секунду, заставило её забыть о причине своих слёз. И как бы он ни злился на себя, на Нотта и на весь мир, где-то в самой глубине, в том месте, которое он никогда никому не показывал, теплилось крошечное, непрошенное чувство. Не гордость. Не удовлетворение. Скорее… тихое, неуместное удивление. От того, что даже в самом абсурдном и унизительном поступке иногда может скрываться что-то, что не является полностью бессмысленным.

***

Гермиона проснулась от странного ощущения во первых она была в своем теле– во вторых её щеку давила не привычная подушка, а что-то твёрдое, теплое и… ритмично поднимающееся. Запах. Не корица и пергамент. Чистый, холодный, с едва уловимыми нотами дорогого мыла и чего-то ещё, глубокого и пряного – запах Малфоя. Она открыла глаза, и мозг, обычно такой быстрый, на секунду завис в попытке обработать данные. Тёмно-серый, почти чёрный бархат дивана в гостиной старост. А не её клетчатое покрывало. Потолок с резными балками. А не её книжные полки. Она медленно потянулась, и её пальцы вместо пустого пространства наткнулись на что-то… живое. Кожу. Теплую, гладкую кожу щеки, легкую щетину, четкую линию скулы. Осознание ударило, как ледяной душ. Она резко дёрнулась, отпрянула и скатилась с дивана на пол, завернувшись в край собственной, изрядно помятой, мантии. Сердце колотилось где-то в горле. На диване, развалясь с непринуждённостью, достойной римского патриция на пиру, лежал Драко Малфой. Его рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, волосы, обычно идеально уложенные, сейчас падали на лоб мягкими прядями. И на его лице расцветала самодовольная, ленивая улыбка, а в серых глазах стоял неприкрытый, довольный интерес. – Ах, просыпается, – произнёс он, голос был хрипловатым от сна и вина, но полным невыносимого торжества. Он медленно приподнялся на локте, изучая её с головы до пят. – И с такой энергией. Приятно видеть. Гермиона, всё ещё сидя на полу, пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Что произошло? Они пили вино. Говорили. Потом он ушел к себе… а дальше пустота. И вот это. – Что… – она сглотнула, пытаясь придать голосу твёрдости. – Что произошло? Почему я… мы… – О, ничего такого, что нарушало бы устав Хогвартса или твои пуританские принципы, не волнуйся, – он махнул рукой, и его улыбка стала ещё шире, ещё более дразнящей. – Ты просто… перестала бороться с гравитацией где-то на третьем допросе о моральных принципах спасателей гиппогрифов. А я, в безграничном великодушии, решил не оставлять старосту-напарницу валяться на полу. Диван показался цивилизованнее. Он сделал паузу, позволив её воображению нарисовать картину, от которой кровь ударила ей в лицо. – А потом, – продолжил он, притворно задумчиво, – ты во сне что-то бормотала про «несправедливые системы оценок» и… нашла мою грудь весьма подходящей подушкой. Кто бы мог подумать. Ладно расслабься все не так было, наверное а может и да. «Горячая ты оказалась, пингвиненок». Фраза прозвучала с такой ясностью. От этого ей стало ещё жарче. – Ты… ты что-нибудь… мы не… – она не могла даже выговорить. – Целовались под луной и клялись в вечной любви? – он закончил за неё, приподняв одну белокурую бровь. – Увы, да. Ты потом храпела. Тихо, но факт. Разочарована? В его тоне было столько наглого, самовлюблённого веселья, что ярость наконец прорвалась сквозь шок и смущение. – Я не храплю! – выпалила она, поднимаясь на ноги и отряхивая мантию с таким видом, словно стряхивала с себя его присутствие. – И ты… ты специально! Ты мог разбудить меня! Или… или уйти! И почему ты меня не отталкивал?! – И лишить себя такого зрелища? – он притворно ужаснулся, наконец спуская ноги с дивана и сидя, глядя на неё снизу вверх. – Проснувшаяся Грейнджер, дезориентированная и румяная – это бесценно. Это лучше, чем утренний кофе. Он встал, потянулся, и суставы хрустнули. Его движения были плавными, полными уверенности в себе, которая сводила её с ума. – А что касается «специально»… – он наклонился к ней, снизив голос до интимного, дразнящего шёпота. Его дыхание пахло мятой. – Может, мне просто понравилось, как ты прижимаешься, когда теряешь контроль над своими моральными устоями. Не ожидал, что под этой мантией бушует такой огонь, пингвиненок. И он подмигнул. Откровенно, нагло, победно. Прежде чем она успела извергнуть поток проклятий, или, что более вероятно, швырнуть в него ближайший тяжёлый том, он уже ленивой походкой направлялся к своей комнате. – Не забудь расписание патрулей на сегодня! – бросил он через плечо уже почти у двери. – И, Грейнджер… спасибо за компанию. Это было… освежающе. Дверь в его комнату закрылась с тихим щелчком. Гермиона осталась стоять посреди гостиной, вся пылающая, с взъерошенными волосами и умом, который лихорадочно пытался восстановить события вечера и одновременно вытеснить эту… эту картинку: она, спящая на его груди. «Пингвиненок». Чёрт побери. Чёрт побери его, его улыбку, его запах и этот… этот бархатный диван!

***

Гермиона, стараясь сохранить ледяное достоинство, преследовала Малфоя вопросами при каждом удобном случае: в гостиной старост, в пустом коридоре после зельеварения, трансфигурации и даже на лестнице, ведущей в библиотеку. – Малфой, это серьезно. Я имею право знать, что произошло. – Произошло то, что ты украла мой сон и половину дивана, Грейнджер. Больше никаких претензий не имею, – отмахивался он, не замедляя шага. – Мы просто… уснули? И всё? Ты ничего не делал? Он останавливался, поворачивался к ней, и на его лице расцветала та самая невыносимо самодовольная улыбка. – «Делал»? О, какие интересные фантазии тебя посещают. Может, расскажешь подробнее, что именно ты подразумеваешь под «делал»? Так, для протокола. Она краснела до корней волос и злилась на себя за эту слабость. Она развернулась и ушла.

***

Наконец, когда она, уже отчаявшись, приперла его к стене в пустом классе Защиты от Тёмных искусств (эхо от их шагов звучало гулко и угрожающе), он, похоже, устал от игры в кошки-мышки. – Грейнджер, – сказал он, скрестив руки на груди и глядя на нее с преувеличенным терпением. – Перестань. Это бесполезно. – Я не перестану, пока не узнаю правду! – Правда в том, – он наклонился к ней, и его голос стал низким, почти ласково-ядовитым, – что я скорее подружусь с твоим святым Поттером. Буду ходить с ним за ручку, обсуждать светлую магию и совместно вышивать крестиком гербы наших семейств. Стану лучшим другом Вестнику Света и буду на «ты» с его золотым мракоборцем-крёстным. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул азартный, хищный блеск. – Я скорее это сделаю, чем расскажу тебе. Гермиона замерла, ловя каждое слово, пытаясь отделить правду от насмешки. – Почему? – выдохнула она. – Почему нельзя рассказать? Потому что, дорогая моя, – он улыбнулся, и эта улыбка была чистой, безжалостной радостью охотника, – это моя козырная карта. Моя страховка от твоего праведного гнева. Мой личный, маленький чёрный ящик. Пока я его не вскрываю, у тебя в голове будут крутиться самые дикие, самые нелепые предположения. Ты будешь краснеть при одной мысли обо мне. Будешь ловить мой взгляд и отводить глаза. Ты будешь нервничать. Он сделал шаг назад, к двери, уже чувствуя победу. – А если я всё расскажу… станет скучно. Исчезнет этот восхитительный, пунцовый оттенок на твоих щеках. Пропадёт та дрожь в руках, когда ты пытаешься делать вид, что ничего не было. Я потеряю возможность время от времени намекнуть на «ту самую ночь» и наблюдать, как из тебя вылетает пар. А это, поверь, – он подмигнул ей, последний, дерзкий аккорд, – лучшее развлечение в этом унылом замке. И он вышел, оставив её одну в пустом классе, с головой, полной хаотичных, стыдных образов, и с твёрдым, горьким пониманием: он выиграл этот раунд. Он владел информацией, а значит, владел ситуацией. И самое противное было в том, что он наслаждался этим. Наслаждался её замешательством, её унижением. Она сжала кулаки. Хорошо. Пусть. Пусть думает, что держит её на крючке. Но Гермиона Грейнджер не та, кто сдаётся. Она найдёт способ выяснить правду. Или… найдёт способ сделать так, чтобы его «лучшее развлечение» обернулось против него самого. Мысль об этом заставила её губы тронуть подобие улыбки. Не такой беззаботной, как у него. Более хитрой, более расчётливой. Игра только начиналась.