Даже если нельзя… Буду!

Письмо прибыло не на общем завтраке, а прямо в её спальню, через маленькое окошко под самой крышей. Та же сипуха, тот же ледяной взгляд. Она оставила посылку на подоконнике и исчезла без звука. Гермиона стояла посреди комнаты, держа в руках тяжёлый конверт из пергамента, и её охватывало парадоксальное чувство: жгучего любопытство. Конверт был запечатан воском цвета старого серебра с оттиском фамильного герба. Внутри лежало письмо на плотной, кремовой бумаге с тем же изящным почерком, и… маленькая, изящная шкатулка из чёрного дерева, размером не больше спичечного коробка. На ней явственно ощущалось слабое колебание магии — заклятие уменьшения. «Дорогая Гермиона, Ваша просьба меня, признаться, весьма удивила. Считаю, однако, что благородство обязывает поддерживать… стремление к эстетике, даже в таких интимных сферах. Кто я такая, чтобы отказывать? Потому прикладываю к письму то, о чёме вы просили. Надеюсь, качество кружева и покрой вас не разочаруют. Я позволила себе небольшую вольность — слегка скорректировала ваш первоначальный «эскиз». Вельвет, на мой взгляд, добавит нужной текстуры и согреет в наши сырые вечера, а вырез, полагаю, окажется более лестным, чем вы изначально планировали. Надеюсь, вы простите мою своевольность. С наилучшими пожеланиями, Нарцисса Малфой.» Она взяла чистый лист пергамента и обмакнула перо в чернила. Почерк её был твёрдым и безупречным. «Дорогая миссис Малфой, Приношу глубочайшую благодарность за вашу чрезвычайно любезную помощь. Качество работы и выбранные материалы превосходят все мои ожидания. Ваша коррекция эскиза была не просто уместна — она была гениальна. Вельвет действительно добавляет ту самую недостающую ноту тепла и текстуры, о которой я, по неопытности, даже не подумала. Особенно тронута вашим вниманием к деталям и пониманием того, что истинная элегантность часто кроется в мелочах, невидимых постороннему глазу. Это бесценный урок. С глубочайшим уважением и признательностью, Гермиона Грейнджер.» Она аккуратно сложила письмо, запечатала его обычной, ничем не примечательной сургучной печатью. Уголки её губ приподнялись в выражении, далёком от улыбки. Это была скорее усмешка полководца, оценивающего карту перед решающим манёвром. Он хотел, чтобы она смутилась? Чтобы спряталась? Чтобы чувствовала себя обязанной или униженной? Ошибочка вышла. Вечером, когда они должны были согласовывать график патрулей в гостиной, она выйдет к нему. И на ней будет не её обычная, скромная пижама. На ней будет тот самый тёмно-зелёный прозрачный халат, который она носила поверх простой ночнушки. Халат, который случайно приоткроется, когда она будет наклоняться, чтобы поднять упавшее перо. Или когда будет поправлять волосы. И она будет абсолютно спокойна. Холодна. Деловита. Будто не замечая его взгляда, который, она была уверена, на секунду потеряет свою привычную насмешливую уверенность. Будто этот дар — всего лишь удобная, нейтральная деталь гардероба, не стоящая обсуждения. Драко только что свернул в знакомый коридор, ведущий к башне старост, в голове роились мысли о предстоящей встрече с Грейнджер после того что он выкинул в пустом классе, о том почему сегодня весь день они были в своих телах и надолго ли, как на него с двух сторон, словно тени из самой стены, набросились две фигуры. — Ага! Попался, сладенький! — радостно гаркнул Тео Нотт, хватая его сзади в полушутливый захват, который легко мог стать болевым. С другой стороны к нему пристроился Блейз, заслонив собой путь к отступлению. У Забини на лице играла привычная ленивая усмешка, но в глазах светился азартный огонёк. — Надо поговорить насчёт Хэллоуина, Малфой, — заявил Блейз, припирая Драко плечом к прохладной каменной стене. — Точнее, насчёт того, что происходит после официального пира в Большом зале. Тео, не отпуская захвата, добавил с преувеличенным энтузиазмом: — Мы тут с Блейзом придумали кое-что эпическое. Но для полного антуража нужна локация. Уединённая. Со своей… атмосферой. — Он многозначительно поднял брови. Драко, стараясь сохранить маску безразличия, хоть и чувствовал, как у него начинает чесаться в кармане рука, тянущаяся к палочке, фыркнул: — Ваши «эпические» затеи обычно заканчиваются тем, что Филч моет полы в нашем крыле ещё месяц. Нет. И вообще, отвалите. Но Блейз лишь обвёл взглядом роскошный гобелен на стене и потолок с резными арками этого, относительно приватного, крыла. — О, мы уже всё обдумали. Неофициальная вечеринка. Только сливки. Только наш курс. И место идеально подходит. — Он кивнул в сторону массивной двери в башню старост в конце коридора. — У тебя же там целых… две комнаты, своя большая гостиная. И вид отменный. И главное — никаких назойливых глаз преподов. — Вы с ума сошли? — прошипел Драко, наконец вырвавшись из хватки Тео. — Это же личные апартаменты старост! — Именно! — воскликнул Тео, как будто это был решающий аргумент. — А значит, туда не сунется ни один любопытный первокуршка или зануда-префект. Только по приглашению. Идеальная тайная вечеринка в Хогвартсе. Мечта! — И, — добавил Блейз, его голос стал сладковато-интимным, а взгляд скользнул к двери, — мы надеемся, твоя… соседка по несчастью тоже будет там. — В его тоне явно сквозило больше, чем просто интерес к расширению компании. Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысль о том, что Грейнджер, Уизли и, что хуже всего, Поттер будут топтаться по его половине гостиной, слушая, как Тео пытается читать рэп под воздействием странных зелий, а Блейз флиртует с кем ни попадя, была хуже любого кошмара. — Ни за что, — выдавил он ледяным тоном, в котором не осталось и тени сомнения. — Это даже не обсуждается. Вы оба окончательно рехнулись. Грейнджер скорее согласится стать моей личной служанкой, чем позволит устроить в её святая-святых ваше пьяное сборище. Тео притворно огорчился, но в его глазах прыгали весёлые чертики. — Ну, Драко… Не будь занудой! Ты же теперь староста. Должен уметь… налаживать межфакультетские связи. Это почти твой долг. Блейз лишь усмехнулся, поймав взгляд Драко. Он явно наслаждался его дилеммой: либо взбунтоваться против друзей, либо попытаться продавить невозможное — договориться с Грейнджер, которая в данный момент, скорее всего, мечтала превратить его в головастика. — Подумай над этим, — сказал Блейз, слегка похлопав Драко по плечу. — Пока есть время. Но место — идеально. Мы это уже решили. Осталось только… уладить формальности с совестью Гриффиндорской Принцессы. —Разберайтесть на эту тему с ней сами, она наверняка сейчас там.— Он приглашающим жестом руки направил в сторону входа в башню и они двинулись в путь. Дверь в башню старост отворилась с тихим щелчком, разрезая воздух, наполненный их саркастическими перепалками. Следующее мгновение застыло в кристальной, оглушительной тишине. Трое слизеринцев замерли на пороге, будто наткнулись не на гостиную, а на границу иного, более опасного и прекрасного измерения. Гермиона Грейнджер стояла в центре комнаты, освещённая мягким светом от камина и нескольких парящих свечей. Она не позировала. Она владела пространством. На ней было то самое тёмно-зелёное бельё — сокрушительный удар по воображению из бархата и кружева. Оно облегало её фигуру с дерзким, безупречным изяществом, подчёркивая линии, о которых они, возможно, и не догадывались. Сверху был накинут полупрозрачный халатик из зеленого шифона, скользивший по коже, скорее намекая, чем скрывая. Но шок вызывала не только одежда. Её поза. Она стояла, слегка скрестив руки на груди, подбородок приподнят. И она улыбалась. Не смущённо, не вымученно. Хищно. Уверенно. Это была улыбка охотницы, наблюдающей, как добыча сама идёт в силки. Её взгляд, тёплый и острый, как мёд с бритвой внутри, медленно скользнул по каждому из них, оценивая, фиксируя их реакцию. Тео Нотт оправился первым. Его глаза, обычно полные циничного веселья, расширились от чистого, неподдельного восхищения. Низкий свист вырвался у него сам собой. — Ох тыж нихрена себе… — прошептал он, и его голос звучал почти благоговейно. — Спасибо, святой Мерлин, за это зрелище. С такой… Грейнджер, — он сделал ударение на слове, вкладывая в него совершенно новый смысл, — я с удовольствием разберусь насчёт вечеринки. Да и не только… Он уже сделал шаг вперёд, инстинктивно, как мотылёк на пламя. Но его движение было резко прервано. Рука Драко, жёсткая как сталь, легла ему на грудь, отталкивая слегка назад. Взгляд Малфоя не отрывался от Гермионы. На его лице не было ни удивления, ни восхищения. Было что-то другое. Напряжённое, тёмное, почти животное. Его челюсти были сжаты. — Потом, Тео, — произнёс Драко, и его голос, низкий и хриплый, резал тишину как нож. В нём не было места для обсуждений. — А сейчас — идите. Отсюда. — Но, Драко… — начал Блейз, чей аналитический взгляд скользил между Гермионой и его другом, пытаясь оценить обстановку, найти в ней выгоду или хотя бы смысл. — Сейчас, — повторил Драко, не повышая тона, но в этих двух слогах прозвучала такая ледяная, беспрекословная угроза, что оба парня отступили. Драко развернулся, схватил Тео за плечо, толкнул к двери, затем — Блейза. Тот не сопротивлялся, лишь бросил последний долгий, оценивающий взгляд на Гермиону, в котором читалось и уважение к её ходу, и досада, что его выгоняют с такого интересного спектакля. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Щелчок замка прозвучал громоподобно в внезапно наступившей тишине. Они остались одни. Воздух в комнате, секунду назад заряженный шоком и пошлыми намёками, теперь сгустился до консистенции мёда. Горел камин. Трещали свечи. И стояла она. Все ещё с той же улыбкой, но теперь направленной только на него. Драко медленно повернулся к ней. Он не двигался с места, у двери. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, скользнул с её лица вниз, по изгибам бархата и кружева, и снова вернулся к её глазам. В его собственных глазах бушевала буря. Гнев? Да. На неё, на себя, на эту ситуацию. Но под ним клокотало нечто более тёмное и горячее. Потрясение. Жажда. И яростное, первобытное чувство собственности, которое вспыхнуло в нём, когда Тео сделал тот шаг. — Ну что, Малфой, — голос Гермионы прозвучал тихо, но чётко, в нём звенела сталь и… наслаждение. Наслаждение его реакцией. Его замешательством. Его яростью. — Говори. Насчёт какой такой «херни» ты и твои друзья пришли ко мне разбираться? Она сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Шифон халата колыхнулся. — Или, может, сначала обсудим… расписание дежурств? Воздух трещал от натянутого молчания, разрезанного только их тяжёлым дыханием. Воспоминание о поцелуе, жгучем и болезненном, всё ещё висело между ними, как электрический разряд. Гермиона стояла, выпрямившись, её губы слегка опухли, глаза горели триумфом и непрощенной обидой. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, как свинец. Драко не стал слушать ее дальше. Его тело, напряжённое как тетива, развернулось и одним резким, стремительным движением набросилось на Гермиону. Он не подошёл — он навалился, сократив дистанцию до нуля. Его грудь почти касалась её, от него исходил жар и запах — не парфюма, а чистой, животной ярости, смешанной с чем-то другим, тёмным и возбуждённым. Его лицо было искажено не красивой злостью, а чем-то первобытным. Он говорил негромко, но его голос был низким, хриплым рычанием, которое вибрировало у неё в костях. — Какого хуя, Грейнджер?!— вырвалось у него, и каждое слово било, как плеть. — Ты кого-то ждешь? Ты хоть понимаешь, сколько вопросов теперь будет от этих идиотов?! Его глаза, серые и холодные как ледники, пылали изнутри. Он смотрел не на бельё, а прямо ей в лицо, и в этом взгляде был ужас не от её вида, а от последствий, от сломанных границ, от того, что её дерзость теперь коснётся и его. Гермиона не отступила ни на миллиметр. Она вскинула подбородок, задрала нос с тем высокомерием, которому позавидовала бы любая чистокровная волшебница. — Я не думала, что ты придёшь с ними! — бросила она, и в её голосе звучала не оправдательная нотка, а обвинение. —Это твоя вина. — И что теперь? — его рычание стало тише, но оттого ещё опаснее. Он окинул её взглядом с ног до головы, и в этом взгляде была не только злость, но и что-то оскорблённое, почти… ревнивое. — Ты резко стала распутной и считаешь, что ТАК можно ходить передо мной? Он пытался навязать ей стыд. Вернуть всё в рамки приличий, которые он же сам и нарушил, войдя сюда с друзьями не предупредив, не в свое время. Гермиона фыркнула, и этот звук был полон презрения. — А чего мне стесняться?— её голос звенел сталью. — Ты уже видел мое тело. Ведь на протяжении месяца каждое утро одевал его! Она напомнила ему об их самом интимном, самом унизительном для неё и самом двусмысленном для него секрете. А потом нанесла второй удар, подняв ту карту, которую он ей вложил в руку: — Да и, тем более, ты сам сказал, что мы с тобой уже целовались той ночью. Может, я хочу повторить. Только в этот раз — запомнить. Это была капля, переполнившая чашу. Драко отпрянул, будто её слова были кислотой. — Идиотка!— выкрикнул он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая эмоция. — Не было у нас с тобой ничего! Я не мог уснуть и вышел в гостиную, а ты ещё сидела и пила откуда-то взявшееся вино! Как ты сказала — подарок от Джинни на день рождения. Мы напились и просто уснули. Вместе. Рядом. Он сделал шаг вперёд, снова сократив дистанцию, его лицо было совсем близко. — Ты правда подумала, что я мог с такой, как ты?! — это прозвучало не как оскорбление её крови, а как оскорбление самой возможности, самой идеи. — Нет, Грейнджер. Я бы этого никогда не допустил. Слово «никогда» повисло в воздухе, тяжёлое, окончательное, хлёсткое. Гермиона не стала ничего говорить. Слова кончились. Осталась только обида, желание доказать, что он лжёт, что он боится, что он не контролирует всё. Её руки, быстрые и резкие, впились в его волосы, сзади, у висков. Она не притянула его — она дёрнула на себя. Их губы ударились друг об друга не в поцелуе, а в атаке. Больно. Неуклюже. Её зубы стукнулись о его. В этом не было ничего чувственного — только злоба и отчаянное желание стереть с его лица это превосходство. Он замер. Не отвечал. Его тело было каменным под её руками. Казалось, он вот-вот отшвырнёт её. Но прошла секунда. Другая. И тогда что-то щёлкнуло. Его руки, до этого висевшие по швам, резко обхватили её талию — не лаская, а почти ломая, прижимая к себе так плотно, что все бархат и кружево вдруг стали ничем, тонкой преградой между ними. Его губы ожили, ответив ей с той же силой. Он целовал её так, как будто хотел доказать, что может быть опаснее, страстнее, что может перевернуть её атаку против неё самой. Именно в этот момент, когда она почувствовала, как её голова кружится не только от злости, а его тело напряглось, выдавая физиологическую реакцию, которую невозможно подделать или скрыть, — именно тогда Гермиона нашла в себе силы. Она оттолкнулась, разорвав поцелуй с тем же резким движением, с каким начала его. Они стояли, тяжело дыша, разделённые снова парой дюймов, но пропасть между ними казалась меньше, а воздух — гуще от невысказанного. Её губы горели. Глаза сияли диким, победным блеском. Она вытерла тыльную стороной ладони рот, не сводя с него взгляда. — Никогда не говори «никогда», Малфой,— выдохнула она, и её голос был хриплым, но твёрдым. Она указала на него, затем на себя. — Счёт 1:2, придурок. Я веду. — Остроумно. Гриффиндорский девиз в действии: «Нападай первым, думай потом». Или, в твоём случае, «Соблазняй, чтобы досадить». Он сделал шаг вперёд, не нарушая дистанции, которую она установила, но заполняя собой всё пространство. Его взгляд скользнул по её лицу, затем вниз, на изумрудный бархат, всё ещё облегающий её тело. Но теперь это был не взгляд заворожённого мужчины, а взгляд тактика, оценивающего уязвимости. — Ты думаешь, это победа? — его голос был почти шёпотом, но от этого ещё более опасным. — Ты думаешь, один поцелуй, вырванный в порыве истерики и желания доказать что-либо , что-то меняет? Он медленно покачал головой. — Это всего лишь твой второй ход, Грейнджер. И он был предсказуем. Эмоционально. Грязно. Отчаянно. Как всё, что делала ты все эти годы, когда была загнана в угол. Гермиона почувствовала, как триумфальное пламя внутри начинает меркнуть, сменяясь новой волной злости. Он отказывался играть по её правилам. Отказывался признавать поражение. — Ты боишься, что это что-то меняет, — бросила она вызов, поднимая подбородок. — Боюсь? — он усмехнулся коротко, беззвучно. — Нет. Я просто учитываю новые переменные. Ты показала свой стиль. Отчаянные, дешёвые провокации. Надежду на то, что физиология возьмёт верх над разумом. Он снова приблизился, и теперь они дышали одним воздухом. — Запомни, пингвиненок. В нашей игре нет «никогда». Есть только «пока что». И пока что, — он провел указательным пальцем по воздуху в дюйме от её плеча, не касаясь, но она почувствовала мурашки, — ты ведёшь в счёте только в своей буйной фантазии. В реальности, ты только что дала мне понять, на что готова пойти, чтобы выиграть. А это… это самая ценная информация для противника. Ты открыла свои карты. И, поверь, — его губы растянулись в холодной, безрадостной улыбке, — я знаю, как с ними играть. Он отступил на шаг, его взгляд стал отстранённым, как будто она снова была просто Грейнджер, назойливая соседка по комнате. — А теперь, если ты не хочешь, чтобы Нотт и Забини распустили по замку слухи, от которых покраснеет даже привидение дамского туалета, я советую тебе одеться. Твой театр окончен. Зрители разошлись. Остались только мы. А у нас, — он кивнул в сторону её комнаты, — есть расписание патрулей, которое никто не отменял. И твой счёт 1:2… — он сделал паузу, наслаждаясь её напряжённым ожиданием, — остаётся красивой, но бесполезной фантазией. Придурок. С этими словами он развернулся и направился к своей комнате, оставляя её стоять посреди гостиной – победившую и одновременно униженную, разгорячённую и озябшую, с губами, всё ещё хранящими вкус его.