Даже если запретишь-буду!

Проснувшись в знакомом уже, но всё ещё чужом теле Драко Малфоя, Гермиона испытала знакомую волну разочарования и досады. День затишья подарила призрачную надежду, что этот кошмар закончился. Но нет. Он вернулся. Со стоном она выкатилась из его слишком большой, слишком холодной кровати и отправилась в ванную. Ей пришлось мыть *его* тело, ощупывать каждый мускул, который она ненавидела, и каждую деталь, которая теперь была её временной собственностью. Это было унизительно. Особенно теперь, после… того поцелуя. Она старалась не думать об этом, но память предательски подкидывала ощущение его рук на своей талии, жар его губ. Она тёрла кожу мочалкой почти до боли, пытаясь стереть эти воспоминания. Одевшись в его безупречно выглаженные, пахнущие дорогим кондиционером одежды, она накинула мантию и вышла из комнаты раньше, чем обычно. Нужно было пространство. Дистанцию. От него, от его мира, от самой себя в этом теле.

***

Драко проснулся от знакомого ощущения мягкости, тепла и… неправильного центра тяжести. Он лежал неподвижно, глядя в потолок её комнаты. Раздражение, горькое и острое, подкатило к горлу. Драко думал, что закончилось. Он почти позволил себе расслабиться. Идиот. Малфой встал и направился в ванную, откладывая момент встречи. Душ был своего рода медитацией, попыткой примириться с этими руками, этой грудью, этой кожей, которая пахла её шампунем с запахом корицы и чего-то ещё, чистого. После их столкновения в гостиной это чувство чуждости стало особенно острым. Он помнил, каково это — целовать эти губы, держать это тело. А теперь он был в этом теле трогай просто сколько хочешь, но он поймал себя на мысли, что повторил бы эти прикосновения только когда она внутри своего тела, на своем месте. Это было извращением высшей степени. Услышав, как дверь в гостиную закрылась (значит, она уже вышла в его теле), он наконец покинул душ.

***

Гермиона (в теле Драко) сделала всего несколько шагов по пустынному утреннему коридору, наслаждаясь тишиной, как из-за поворота, будто материализовавшись из самого воздуха, появились двое. Тео Нотт и Блейз Забини. Они стояли, прислонившись к стене, будто поджидали кого-то. И судя по их лицам, это был именно он. Точнее, она в нём. — Ну-ну-ну, посмотрите, кто вылез из своей раковины пораньше, — с ленивой ухмылкой произнёс Блейз, отталкиваясь от стены. Тео скрестил руки на груди, его глаза блестели нездоровым любопытством. — Драко, дружище! Мы как раз хотели с тобой поболтать. Насчёт вчерашнего… зрелища. И насчёт твоей внезапной галантности, когда ты нас так грубо выпроводил. — Он сделал преувеличенно-обиженное лицо. — Оставил нас с вопросами без ответов. Не по-дружески. Гермиона застыла. Её мозг, лихорадочно заработал. Они спрашивают о вчерашнем. О том, как она стояла в том белье. О его реакции.* Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она не знала, как должен реагировать настоящий Драко. Насмешничать? Злиться? Отмахнуться? Она попыталась скопировать его привычную позу — слегка откинуться назад, поднять подбородок. — Не сейчас, — попыталась она буркнуть его низкимголосом. — Я спешу. — О, мы не задержим, — Блейз мягко, но неумолимо шагнул вперёд, перекрывая путь. Его взгляд, изучающий, скользнул по её (его) лицу. — Просто проясни пару моментов. Например, что именно ты собираешься делать с этой… гриффиндорской дикаркой после такого представления? Планируешь приватный показ? Или уже всё обсудили? Тео фыркнул. — Судя по тому, как он нас вышвырнул, уже обсудили. И очень активно. У тебя даже губа слегка припухшая, дружок. Неужели она кусается? Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица (его лица). Она не могла с этим справиться. Каждое их слово было иглой. Решение пришло инстинктивно. Повернуться на каблуках и уйти было бы проявлением слабости, на которое настоящий Драко никогда бы не пошёл. Но остаться… остаться было невозможно. Она резко развернулась и, не сказав ни слова, почти побежала обратно к двери в башню старост. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Гермиона (в теле Драко) влетела в гостиную, её (его) грудь тяжело вздымалась. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и щёлкнула замком на все возможные засовы, которые знала. Не для защиты от Блейза и Тео, а чтобы выиграть время. Чтобы спрятаться. И тут её взгляд упал на фигуру, стоящую посреди комнаты. Это была она. Вернее, её тело. В её собственной,одежде. Волосы ещё были влажными после душа. Драко (в теле Гермионы) смотрел на «себя». Он видел своё собственное лицо, бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых читался немой ужас и паника. Он видел, как его собственные руки дрожат. Малфой (в её теле) стоял и молча смотрел на неё (в его теле), а она, прислонившись к двери, пыталась перевести дух. Гермиона, всё ещё опираясь спиной о дверь и дыша сдавленно, выпалила на одном дыхании: – Они там… Твои идиоты… Блейз и Тео. Ждут. Про вчерашнее. Про… представление. Задают вопросы. Я… – она сделала жест, охвативший и его тело, и всю нелепость ситуации, – не знаю, что им сказать! Я не знаю, как ты сказал бы! Драко слушал, и его лицо (её лицо) оставалось каменным. Когда она замолчала, он лишь приподнял одну бровь – этот жест выглядел странно женственным и в то же время совершенно мальфойевским. – Поздравляю, – произнёс он холодным, ровным голосом. – Ты отлично вписалась в роль разрушительницы моей социальной жизни. Ты эту чашу заварила своим идиотским стриптизом – тебе её и расхлёбывать. Выходи и импровизируй. Скажи, что тебя заколдовали. Скажи, что это был социальный эксперимент. Скажи что угодно. Мне всё равно. – Малфой! – в её голосе (его голосе) прозвучала настоящая, непритворная паника. – Они не отстанут! Они начнут копать, распускать слухи… Ты думаешь, я смогу это выдержать? Я всё испорчу! Он задумался на мгновение, его (её) взгляд стал аналитическим. Он видел её искренний страх. И понимал её правоту. Её нервы могли всё разрушить. А его репутация… Репутация Драко Малфоя не могла быть запятнана паникёрством перед собственными друзьями. Тонкая, хитрая улыбка тронула его губы (её губы). Это была не добрая улыбка. Это была улыбка человека, который только что нашёл способ убить двух зайцев: решить проблему и поставить её в ещё более неловкое положение. – Хорошо, – сказал он, и в его тоне появилась слащавая, ядовитая готовность помочь. – Я помогу. Как добрый сосед. Останься здесь. Не высовывайся. Не дав ей возможности ответить, он направился к двери. Драко отщёлкнул замки, которые она только что заперла. Гермиона (в его теле) застыла, прислушиваясь. Она слышала, как дверь открывается, и доносятся приглушённые голоса. – О! А вот и наша героиня вчерашнего вечера! – донёсся насмешливый голос Тео. – Мы уж думали, ты сбежала через окно, – добавил Блейз. Было слышно, как «она» (Драко в её теле) делает несколько шагов по коридору. Пауза. А затем раздался её голос, но в нём была абсолютно чужая интонация – ленивая, немного снисходительная, с лёгкой долей раздражения. – О, ребята, – произнёс Драко-Гермиона, и в ее голосе слышалось преувеличенное утомление. – Вы так серьёзны с утра пораньше. Ладно, слушайте сюда и запоминайте раз и навсегда, потому что повторять не буду. Ещё одна театральная пауза, рассчитанная на эффект. – Да, мы просто трахаемся. Тихо, страстно и без лишних свидетелей. Это наше личное, грязное little secret. И оно должно таким и оставаться. Понятно? Никаких вопросов. Никаких намёков. Никаких глупых шуток в Большом зале. Вы напугали беднягу Драко до полусмерти своими допросами, он аж в комнату сбежал. Теперь успокойтесь и разойдитесь. Или мне придётся стать очень, очень сварливой, а вы же знаете, какая я, когда не выспалась. В гостиной за дверью Гермиона (в его теле) ахнула, прикрыв рот ладонью. Кровь бросилась в лицо, заливая жаром его бледную кожу. Он что, с ума сошел?! В коридоре наступила мёртвая тишина. Затем раздался восхищённый, немного ошарашенный смешок Тео. – Ва-у. Ладно… принято. Клянусь, молчок. – Наше глубочайшее почтение, леди, – прозвучал голос Блейза, в котором смешались уважение и явное веселье. – Мы… удаляемся. Приятного продолжения. Послышались отступающие шаги. Дверь в гостиную снова открылась, и Драко (в её теле) вошёл обратно. Он закрыл дверь, облокотился о неё и посмотрел на Гермиону (в своём теле) с тем же хищным, самодовольным выражением, которое она видела на его лице накануне вечером. – Ну что? – спросил он её голосом, полным сладкой язвительности. – Чаша расхлёбана? Проблема решена. Теперь у них есть простое, исчерпывающее и, что главное, *правдоподобное* объяснение. Никаких лишних вопросов. Они будут лишь тихо завидовать и уважительно кивать при встрече. Гениально, не правда ли? Он прошёл мимо неё, направляясь к её комнате, и на прощание бросил через плечо: – А счёт, кстати, пингвиненок, теперь ровный. 2:2. Ты выиграла раунд с поцелуем. Я выиграл раунд со спасением нашей общей шеи. Добро пожаловать обратно в игру.

***

Воздух был холодным и разреженным, пахнущим осенней сыростью, Гарри Поттер стоял у парапета, опираясь локтями на холодный камень, и смотрел в светлую бездну, раскинувшуюся под башней. В его пальцах, зажатая между указательным и средним, тлела сигарета. Неприметная, магловская. Он делал неглубокие, редкие затяжки, выпуская дым тонкой, дрожащей струйкой, которая тут же разрывалась ветром. Это был не ритуал, не бравада. Это было простое, усталое действие, помогающее отгородиться от мира хотя бы на эти несколько минут. Сзади раздался чёткий, отрывистый стук каблуков по каменным ступеням. Гарри даже не обернулся. У него не было сил ни на кого. Пока он не услышал голос. – Поттер. Он слегка повернул голову. На верхней площадке стояла Пэнси Паркинсон. Она была одна. Её мантия была застёгнута на все пуговицы, волосы убраны в жёсткий, безупречный пучок. Она смотрела на него – нет, не просто смотрела, инспектировала – с тем выражением скептического презрения, которое, казалось, было намертво встроено в её черты. Её взгляд скользнул с его лица на руку, держащую сигарету, и обратно. Губы искривились. – Твоя кудрявая подружка подсадила тебя на эти… магловские вонючие привычки? – её голос был резким, как щелчок хлыста. Гарри устало, почти незаметно, покачал головой и отвернулся обратно к пропасти. Он сделал ещё одну затяжку. Дым смешался с парой от его дыхания. – Она не знает, что я курю, – произнёс он глухо, без эмоций. – И как бы я ни любил Гермиону… часовую лекцию о вреде курения я сейчас слушать не хочу. Так что, если тебе нечего сказать, кроме этого, можешь идти. Он ожидал, что она фыркнет, бросит очередную колкость и удалится тем же чётким, воинственным шагом. Но вместо этого услышал, как её каблуки застучали ближе. Пэнси подошла вплотную, в его личное пространство, нарушив все неписаные правила их шестилетней вражды. Прежде чем он успел отреагировать, её рука — быстрая, точная — мелькнула в воздухе. Она просто взяла сигарету у него из пальцев. Не вырвала. Конфисковала. Как будто это была её законная собственность. Гарри обернулся нахмурившись, но она уже отступила на шаг. Девушка поднесла сигарету к губам, её движения были неестественно резкими, вымученными. Пжнси затянулась — глубоко, с каким-то вызовом. И сразу закашлялась. Не изящно, а грубо, гортанно, выгибаясь, хватая ртом холодный воздух. Слёзы выступили у неё на глазах. Она отдернула руку, как от огня, и несколько секунд стояла, отвернувшись, давясь и пытаясь отдышаться. Потом, смахнув тыльной стороной ладони предательскую слезу, она повернулась к парапету и уставилась в темноту. В её позе была какая-то напряжённая, неестественная хрупкость. Она продолжала держать сигарету, как трофей, как доказательство чего-то, но больше не пыталась курить. Минуту они стояли молча. Только ветер выл вокруг башни, да Пэнси пыталась подавить остаточные позывы кашля. – Ну что, – наконец сказал Гарри, его голос был тихим, но в нём появилась едва уловимая, усталая насмешка. Он смотрел не на неё, а куда-то вдаль, на тёмные очертания Запретного леса. – А для тебя это теперь не станет «вонючей магловской привычкой»? Пэнси резко повернула к нему голову. В её глазах, ещё влажных от кашля, вспыхнули знакомые искры гнева. Но этот гнев был смешан с чем-то другим. С замешательством. С обидой. Она посмотрела на сигарету в своих пальцах, как будто впервые её увидела. – Это… – начала она, и её голос сорвался. Она сжала губы, заставив себя говорить ровно, с привычным высокомерием, которое теперь звучало фальшиво. – Это просто эксперимент. Чтобы понять, что такого находят в этой гадости… такие, как ты. Она сделала вид, что снова собирается затянуться, но её рука дрогнула. Вместо этого она просто держала сигарету, наблюдая, как ветер быстро съедает пепел с её конца. – Не стоит, – сказал Гарри неожиданно мягко. Он протянул руку. – Верни. А то задохнёшься здесь, и мне придётся объяснять Снейпу, почему я довёл до смерти слизеринскую принцессу никотиновым удушьем. Пэнси замерла, глядя на его протянутую ладонь. На её лице шла борьба. Сдать сигарету – признать поражение. Оставить – продолжать мучительный фарс. В конце концов, с коротким, раздражённым фырканьем, она сунула ему почти догоревший окурок обратно в руку. Их пальцы не коснулись. – Ты отвратителен, Поттер, – пробормотала она, снова отворачиваясь к только восходившему солнцу, но уже без прежней агрессии. Просто как констатацию факта. – Знаю, – так же тихо ответил Гарри, докуривая последнюю затяжку и раздавливая окурок о камень. – Добро пожаловать в клуб. Он ещё минуту постоял, глядя на её напряжённый профиль, освещённый бледным солнечным светом, потом молча развернулся и пошёл к лестнице. Он обернулся, его силуэт вырисовывался в проеме лестницы. — Паркинсон, — его голос прозвучал резко, нарушая хрустальную тишину раннего утра и собственные мысли. Она слегка вздрогнула, но не обернулась, лишь настороженно замерла. — Если бы тебя… бросили. Чтобы «защитить». Ты была бы против? Вопрос повис в холодном воздухе, нелепый и слишком личный для них двоих. Пэнси медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни злости, ни насмешки. Была пустота, куда более страшная. — Со мной так уже поступили, — сказала она просто, без интонации. Её голос был плоским, как поверхность того самого озера внизу. Гарри замер. Он не ожидал такого ответа. Он думал услышать язвительную отповедь о том, что её никогда бы не посмели тронуть, что она не из тех, кого нужно защищать. Но не это. — И… как? — спросил он тише, сделав шаг назад на площадку. Пэнси пожала одним плечом, легкое, почти небрежное движение, которое контрастировало с мертвенной серьезностью её глаз. — Это больно, — произнесла она, и в этих двух словах был сконцентрирован целый мир страдания. — Настолько, что ты каждое утро перед завтраком приходишь сюда, — она кивнула в сторону парапета, — и думаешь… если я скинусь отсюда… поймёт ли он наконец, что не защитил, а лишь поднес меня к смерти на блюдечке с голубой каемочкой? Она сказала это так спокойно, так буднично, что у Гарри по спине пробежали мурашки. Это не был театральный жест, не попытка вызвать жалость. Это было холодное, логичное рассуждение загнанного в угол существа. Он видел девочку, которую оттолкнули во имя её же блага. Которая теперь стоит на краю и вычисляет, станет ли её падение достаточно громким, чтобы тот, кто её толкнул, наконец услышал. Он кивнул. Коротко, резко. Не из сочувствия к ней лично, а из признания общей, уродливой правды. — Не прыгай, Паркинсон, — сказал он, и его голос был грубым, почти недружелюбным. В нём не было утешения. Был приказ. Факт. — Не порти место моего покоя. И с этими словами он развернулся и наконец ушёл, его шаги поспешно затихли в глубине лестницы. Пэнси осталась одна. На её щеке блеснула одинокая слеза, которую она тут же смахнула с таким же ледяным презрением, как если бы это была пыль. Но в её груди, сжатой в тиски боли и гнева, что-то дрогнуло. Кто-то *увидел*. Не её маску, не её фамилию, а эту тихую, самоубийственную ярость. И этот кто-то был Гарри Поттер, которого она ненавидела всей душой. Он не предложил помощь. Не сказал добрых слов. Он просто приказал ей не пачкать его убежище. И почему-то в этом грубом, эгоистичном замечании было больше искренности, чем во всех сладких речах, которые она слышала от «своих». Она сделала последний глубокий вдох, пахнущий теперь не только дымом, но и холодной свободой отчаявшегося человека, и медленно отошла от парапета. Место его покоя осталось незапятнанным.