Оттолкнешь меня в тишине?

Прошла неделя. Неделя тихой, изматывающей войны на два фронта: внешнего и внутреннего. Утро начиналось с одного и того же. Гермиона открывала глаза и видела перед собой не полки с книгами, а голый, минималистичный потолок комнаты Драко, ощущала странную тяжесть в не тех местах и непривычную лёгкость в других. Драко просыпался в запахах корицы и пергамента, чувствуя, как непослушные кудри лезут в рот, а тело отзывается на движения с другой гравитацией. Они научились жить без слов. Каждый шёл в ванную, избегая зеркал первое время, потом бросая на своё отражение быстрый, оценивающий взгляд – всё ли на месте, не случилось ли чего за ночь. Одевались молча, стараясь не трогать лишний раз чужую кожу, но волей-неволей изучая каждую родинку, каждый шрам (у него – почти нет, у неё – след от когтя ее кота на левом предплечье). День проходил в маскараде. Гермиона-в-Драко ходила с высоко поднятым подбородком, копируя его холодную, отстранённую манеру, но изредка выдавая себя слишком прямым взглядом или привычкой теребить пряди волос. Драко-в-Гермионе сводил с ума слизеринцев неожиданной язвительностью и почти мальфойевской ехиднёй, которую «Грейнджер» порой позволяла себе в спорах на уроках, заставляя профессоров поднимать брови. Они избегали друг друга. В коридорах, если их взгляды встречались (её взгляд в его глазах, его – в её), они мгновенно отводили их, как незнакомцы. Никаких совместных патрулей (Драко как-то умудрился через МакГонагалл поменять график). Их союз, рождённый в панике и отчаянии, застыл в ледяном молчании. Вечер был временем странного перемирия. Примерно в восемь, каждый в своей комнате, в своём родном теле (эти несколько часов вечером были священны, островок нормальности в море абсурда), они совершали один и тот же ритуал. Гермиона выходила из своей комнаты, подходила к журнальному столику в центре общей гостиной, клала на него аккуратно сложенный листок пергамента. На нём чётким, деловым почерком были выписаны вопросы и замечания: *«Расписание патрулей на среду требует корректировки: Дингл и Смит конфликтовали в коридоре у кабинета зельеварения. Предлагаю их разделить.»* *«Филч жалуется на следы блестящей слизи на третьем этаже восточного крыла. Нужно проверить.»* *«Собрание старост перенесено на четверг, 17:00. Не опаздывать.»* Она клала записку под хрустальную вазу (которую иногда использовала по назначению, когда Нарцисса присылала ей цветы) и уходила, не оглядываясь. Через полчаса, иногда через час, дверь в комнату Драко открывалась. Он выходил, бросал быстрый взгляд на её ушедшую фигуру (если её уже не было), подходил к столику. Брал её записку. Читал. Его губы иногда кривились в усмешке или раздражении. Затем он доставал своё перо и на обороте её же листка, или на новом, писал ответы: *«Смиту всё равно, с кем патрулировать, лишь бы не работать. Динглу скажу. Разделить.»* *«Слизь – экспериментальное зелье второкурсников Слизерина. Уже разобрался.»* *«Опаздывать не буду, если Гриффиндорская принцесса не устроит очередной крестовый поход в душ.»* Он клал ответный листок поверх её записки, прижимая его той же вазой, и удалялся в свою комнату. Никаких личных обращений. Ни «Грейнджер», ни «Малфой». Только сухие, необходимые факты. Это был их способ коммуникации — безопасный, контролируемый, лишённый эмоций. Способ напомнить друг другу, что они всё ещё вынужденные союзники, несмотря на всё. Способ не сойти с ума от близости, которая стала одновременно слишком интимной и слишком враждебной.

***

У Гарри эта неделя прошла слишком спокойно. В 7:55 рассвет только начинал размывать чёрный бархат неба до тёмно-синего, пронизанного холодными прожилками розового. Воздух был студёным, обжигал лёгкие чище, чем любой дым. Гарри Поттер уже стоял у парапета, спиной к лестнице, кутаясь в потрёпанную куртку поверх свитера. Он достал пачку, стучал ею о костяшки пальцев с автоматической, уставшей точностью, выбил одну сигарету и зажёг. Первая затяжка была долгой, глубокой, как будто он пытался втянуть в себя не никотин, а саму тишину и холод башни. В 8:00 чёткий, отрывистый стук каблуков по каменным ступеням. Ни быстрее, ни медленнее, чем нужно. Гарри не оборачивался. Он слышал, как шаги выходят на площадку, как на мгновение замирают, а затем направляются к нему. Пэнси Паркинсон остановилась в полуметре от него, тоже повернувшись лицом к просыпающемуся горизонту. Она не смотрела на него. Не говорила «привет». Она просто протянула руку, не глядя, ладонью вверх — требовательный, безапелляционный жест. Гарри, не отрывая взгляда от далёких зубцов Запретного леса, снял сигарету с губ и протянул её ей. Их пальцы не касались. Движения были уже увереннее, чем в тот первый раз. Поднесла к губам. Затянулась. Теперь её не душил кашель. Только лёгкое, почти незаметное напряжение у крыльев носа. Она выпустила дым тонкой, ровной струйкой, которая тут же разорвалась ветром. Они стояли так, плечом к плечу, не говоря ни слова. Просто курили одну сигарету на двоих, передавая её друг другу через каждые несколько затяжек. Ритуал. Чёткий, безэмоциональный, как смена караула. Сигарета таяла. Пепел сдувало ветром. Когда оставался последний короткий окурок, Гарри принимал его, делал последнюю затяжку и тушил о холодный камень парапета. Кивок. Не ей, а скорее в пространство. И он уходил первым, его шаги быстро стихали на лестнице. Пэнси оставалась ещё на минуту, глядя туда, куда он смотрел. Потом поворачивалась и спускалась вниз, её каблуки отбивали тот же ритм. В 19:55 Картина повторялась, только теперь в качестве декораций были сумерки, окрашивающие замок в оттенки индиго и пурпура. Гарри приходил, закуривал. В 20:00 появлялась она. Тот же безмолвный обмен. Та же совместная тишина, наполненная не словами, а шелестом ветра, далёкими криками сов и горьковатым вкусом табака. И так же — расходились. На уроках, если их взгляды пересекались, Пэнси бросала ему ледяной, исполненный презрения взгляд. Гарри отвечал усталым, раздражённым ворчанием или просто игнорировал. В коридорах, если пути сходились слишком близко, сыпались колкости: — Посторонись, Поттер, ты застишь свет. — Боишься, Паркинсон, что в тени твой макияж расплавится? — Осторожнее, герой, а то споткнёшься о свою раздутую славу. Это был театр. Отлаженный, привычный спектакль вражды, который они оба отыгрывали на «отлично». Он был необходим. Он был щитом. Потому что каждый знал: в 8 утра и в 8 вечера щиты можно будет опустить. Ненадолго. Всего на время одной сигареты. На Астрономической башне не было Поттера и Паркинсон. Были просто два человека, которым нужно было место, где можно просто быть. Молчать. И знать, что кто-то другой понимает, каково это — дышать этим холодным, разрежённым воздухом одиночества, даже если этот «кто-то» — заклятый враг.

***

Блейз и Джинни наверное единственные в этом замке кто действительно провел эту неделю хорошо. И в последний день недели они убедились в этом. Джинни сидела на своём камне, но поза её была менее закрытой, чем обычно. Она не куталась в свитер, а позволила прохладному ветерку играть прядями рыжих волос. Блейз расположился рядом, не на отдельном пледе, а на том же валуне, на почтительном, но уже не нейтральном расстоянии. Между ними стояла коробочка с шоколадом (сегодня – с перцем чили и тёмной вишней), а в руке у Блейза была не бутылка огневиски, а два изящных хрустальных бокала и маленький графин с чем-то золотистым и ароматным. Их разговор тек, как всегда, плавно и без усилий, касаясь всего и ничего. Но интонации изменились. Слова обрели новые оттенки. — ...и я говорю этому дураку-гоблину, — вёл рассказ Блейз, делая паузу, чтобы налить в бокалы, — что если его весы показывают на два галлеона меньше, чем должно быть, то, возможно, им стоит провериться у магла-оптика. А он на меня так смотрит, будто я предложил ему искупаться в этом озере. Джинни рассмеялась, и смех её был звонким, естественным, без той горькой ноты, что звучала раньше. — И что? Он понял шутку? — О, нет. Он начал кричать про осквернение древних артефактов. Пришлось уйти, пока он не вызвал стражу. — Блейз протянул ей бокал. Их пальцы почти коснулись. Почти. — Жаль. Я уже представлял, как он в очках с толстыми линзами пытается рассмотреть чеканку на сикле. — Ты ужасен, — сказала Джинни, но в её голосе не было осуждения. Была тёплая, игривая укоризна. Она сделала глоток. Напиток был сладким, с лёгкой пряной горчинкой и согревающим послевкусием. — Манипулируешь бедными гоблинами. — Я не манипулирую, — парировал Блейз, откидываясь назад и опираясь на локти. Его взгляд скользнул по её профилю, освещённому последними лучами. — Я просто предлагаю… альтернативный взгляд на вещи. Иногда буквально. Джинни почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец. Она сделала вид, что очень заинтересована созерцанием противоположного берега. — Твой «альтернативный взгляд» однажды тебя в беду заведёт, Забини. — Возможно, — согласился он, не спуская с неё глаз. — Но, согласись, скучно жить, постоянно глядя только прямо перед собой. Иногда стоит посмотреть… — он сделал крошечную паузу, — в сторону. Она медленно повернула к нему голову. Их взгляды встретились. В его тёмных глазах не было наглости или давления. Была спокойная, любопытная уверенность. И вызов. Тихий, но от этого не менее явный. — А что ты там увидишь? — спросила Джинни, её голос стал чуть тише. — Пока что — весьма приятный пейзаж, — ответил Блейз, и углы его губ дрогнули в ленивой, односторонней улыбке. — И интересную компанию. Он не стал развивать тему. Не стал настаивать. Он просто констатировал факт и отвёл взгляд, как будто сказал что-то само собой разумеющееся. И в этой недоговорённости, в этом намёке, который можно было истолковать и как комплимент, и как простую констатацию, была вся прелесть. Это не было тяжеловесным флиртом, от которого хочется сбежать. Это была игра. Лёгкая, воздушная, как паутина, натянутая между ними. Джинни не ответила на комплимент прямо. Вместо этого она взяла кусочек шоколада и, разломив его, протянула половину ему. — На, попробуй. Острый. Как твои шутки. — Лестное сравнение, — он принял шоколад, и на этот раз их пальцы коснулись на долю секунды. Искра. Крошечная, но ощутимая. — Но, надеюсь, с более сладким послевкусием. Они снова погрузились в разговор, но атмосфера уже не могла стать прежней. Между словами о квиддиче, о глупых заданиях по Трансфигурации и о странностях Хагрида теперь вились эти лёгкие, неуловимые нити. Шутка, брошенная чуть более мягким тоном. Взгляд, задержавшийся на секунду дольше, чем нужно. Лёгкое прикосновение к руке, чтобы передать бокал. Это никого не напрягало. Напротив. Это интриговало. Это добавляло их вечерним встречам новое, захватывающее измерение. Это было как танец, где оба партнёра знали шаги, но не торопились, наслаждаясь каждым движением, каждым намёком на то, что может случиться дальше. Когда бокалы опустели, а шоколад был съеден, Блейз, как всегда, поднялся первым. — Пора. А то Филч, чего доброго, решит, что мы тут заговор против его киски устраиваем. — Скажем, что это была встреча совета по улучшению ландшафтного дизайна у озера, — улыбнулась Джинни, вставая. — Блестяще. Он обожает ландшафтный дизайн. Особенно когда в нём участвуют отработки школьников. Он протянул руку, чтобы помочь ей спуститься с валуна. Она приняла помощь. Его ладонь была тёплой и твёрдой. Она не отпускала её сразу. — Завтра? — спросил Блейз просто. — Завтра, — кивнула Джинни. Они разошлись в разные стороны, но на этот раз каждый унёс с собой не просто спокойствие от тихой компании, а лёгкое, щекочущее нервы ожидание.