Часть 4

Прошло чуть больше двух недель. Жизнь вернулась в привычный ритм — съёмки, кастинги, редкие выходные, вечная усталость в теле и голове. Мы с Чанбином переписывались почти каждый день. Иногда это были длинные сообщения ночью, иногда — короткое «ты поел?» или мем, присланный в самый неподходящий момент. Он много работал, часто пропадал на репетициях и концертах, а я старалась не задавать лишних вопросов и не строить ожиданий. И всё же я чувствовала: между нами что‑то есть. Живое. Настоящее. В тот вечер я уже собиралась ложиться спать. Волосы были собраны в небрежную косичку на затылке, на лице — ни грамма косметики, а на душе — странная пустота, будто день прошёл слишком быстро и слишком бессмысленно. Я уже засыпала, когда телефон завибрировал. Чанбин звонил. Я удивилась. Раньше мы только переписывались и максимум обменивались голосовыми. — Алло? — сказала я тихо и сонно. Состояние было такое… я его обычно называю «с бодуна». Когда нихрена не выспался, но делать что-то надо, и причем осмысленно. На том конце было шумно. Приглушённая музыка, голоса, эхо большого помещения. Это било по мозгам раздражением, но с Чанбином явно было что-то не так, раз он звонил в двенадцатом часу ночи. — Ассоль… — его голос был хриплым и уставшим. — Прости, что так поздно. — Всё нормально, — я села в кровати. Голос был немного хриплым. — Ты где? — Только что закончился концерт, — он тяжело выдохнул. — Я… можно я приеду? В его голосе не было привычной уверенности. Только усталость. И что‑то ещё — хрупкое, почти болезненное. — …Конечно, — ответила я, хоть и хотелось малодушно отказать. Но так дела не делаются. Ему нужна моя помощь. Я подавила зевок. — Приезжай. Он помолчал секунду. — Спасибо… Мне… мне правда сейчас нужна ты… Внутри меня сердце решило предательски сжаться. — …Жду тебя, Бинни, — почти прошептала и услышала тихое «Хорошо» и гудки. Я положила телефон рядом и ещё несколько секунд сидела неподвижно, уставившись в темноту. Тишина в квартире была почти абсолютной — только шум машин с улицы и глухое тиканье часов на кухне. Тело настойчиво тянуло назад, в кровать, под одеяло, в сон без мыслей. Я действительно очень устала за сегодня… Усталость расползалась по телу медленно и вязко, как тёплая вода. Ноги были тяжёлыми. Плечи ныли. Глаза закрывались сами собой, будто их кто-то осторожно придерживает пальцами. На секунду я даже отключилась. «Всего на минуту…» — пронеслось в голове, но тут же всплыл его голос. Хриплый. Уставший. «Мне правда сейчас нужна ты…» Я вздохнула и снова открыла глаза. Сон отступал. Не резко — нехотя, — как человек, которого мягко, но настойчиво просят уйти. Вместо него появлялось другое ощущение. Тёплое. Собранное. Будто внутри кто-то тихо сказал: вставай. Я опустила ноги на пол. Холод пола неприятно бодрил, но именно это и было нужно. Я провела ладонью по лицу, прочесала волосы пальцами, распуская косу, и встала. — Ладно, — тихо сказала я сама себе. — Давай. Начнем со света, а там посмотрим… Я прошлась по квартире, включая лампы одну за другой, но не ярко — оставляя мягкий, теплый полумрак. Потом — окна. Я приоткрыла одно на кухне, впуская ночной воздух. Он был прохладным, свежим, пах дождем и городом. Я глубоко вдохнула, смывая с себя остатки сна и чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Сейчас бы еще умыться холодной водой… Так я и сделала. В голове всё ещё было пусто, но уже не бессмысленно. Скорее… тихо. Я снова прошла на кухню и огляделась. На столе стояла кружка от утреннего кофе. Плед был небрежно сброшен на кресло. Книга, раскрытая на середине, будто ждала, когда к ней вернутся. Всё это было нормально. Живо. Но вдруг захотелось, чтобы здесь стало… уютнее. Собраннее. Я начала с мелочей. Убрала кружку в раковину. Помыла её, поставила сушиться. Протёрла стол. Медленно. Движения получались еще немного сонными и почти медитативными. В этом состоянии даже думать ни о чем особо не хотелось… Я подошла к дивану. Расправила подушки, стряхнула с них крошки, которые появились неизвестно когда. Переложила с кресла плед — мягкий, тяжёлый, в который приятно кутаться. Расстелила его аккуратно, пригладила ладонью, проверяя, чтобы не было складок. Почему-то представилось, как он сядет сюда. Или ляжет. Как упрётся спиной в подлокотник. Как закроет глаза. От этих мыслей странно закружилась голова и воздуха стало вдруг как будто мало. Я почувствовала, что глупо улыбаюсь. Это было приятно. Я пошла на кухню и остановилась у холодильника. Открыла его и некоторое время просто смотрела внутрь, будто ждала, что он сам подскажет решение. Чанбин, скорее всего, не ел. После концертов он редко ест. Он как-то писал об этом — вскользь, между шутками. Я выпрямилась. — Ты будешь голодным, — сказала я тихо, уже зная это. Я решила поставить вариться рис. Достала овощи, соус, — всё, что выглядело простым и вкусным. Не хотелось ничего сложного. Хотелось, чтобы еда была как забота — без изысков, но с ощущением «о тебе подумали». Пока вода закипала, я поймала себя на том, что больше не зеваю. Усталость никуда не делась, но она сменила форму. Стала глубже, спокойнее. Я включила чайник. Достала его любимый чай — тот, который он однажды упомянул, даже не придавая значения. Я улыбнулась этому воспоминанию. Я купила его в тот же день, с мыслями о нем… Глупо, но… Время тянулось странно. Я то и дело бросала взгляд на телефон, но он молчал. И это было нормально. Он ехал. Он будет. Я налила себе чай и обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло медленно возвращает чувствительность в пальцы. Пар поднимался тонкой струйкой, оседал на лице, и от этого становилось чуть спокойнее. Я забралась на подоконник, подтянула ноги к себе и устроилась боком, прижимаясь плечом к холодному стеклу. За окном ночь жила своей жизнью — редкие машины проезжали мимо, фары выхватывали мокрый асфальт, свет фонарей растекался по дороге мягкими пятнами. Я смотрела вниз, понимая, что делаю это слишком внимательно. Каждая тёмная машина заставляла выжидающе замирать и вглядываться. Я поймала себя на этом и тут же усмехнулась — глупо. Он же сказал, что приедет. Я просто жду. Просто смотрю. Чай остывал, а я почти его не пила. А потом — увидела. Знакомая машина свернула во двор и замедлилась. Я узнала её сразу, даже не по форме, а по ощущению — будто внутри что-то щелкнуло и сказало: это он. Машина остановилась. Двигатель заглох. Но Чанбин не выходил. Я замерла, не отрывая взгляда, будто боялась спугнуть момент. Чанбин сидел внутри, неподвижно, опустив голову. Даже отсюда было видно — плечи напряжены, спина чуть согнута. Усталость была в самой его позе. Прошла минута. Может, две. Я сидела в напряжении и наблюдала за ним. Потом дверь медленно открылась. Он вышел, закрыл машину и остался стоять рядом, не делая ни шага. Просто поднял голову и посмотрел на небо. Темное, низкое, с редкими разрывами облаков. Я видела, как он глубоко вдохнул. Потом еще раз. Закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас просто опустится на асфальт или его накроет истерика. Я поняла, что правильно сделала, не отказав ему… Вдруг он встряхнулся — коротко, будто сбрасывая с себя что-то тяжёлое, невидимое. Провёл рукой по лицу. Постоял ещё немного. И только потом поднял взгляд на мой дом. Я сидела, смотрела на него сверху, и чувствовала, как в груди поднимается что-то большое и тёплое. Желание подойти. Обнять. Забрать всё. Все тревоги. Всю усталость. Он подошёл к подъезду. Зазвонил домофон. Я поставила кружку, спрыгнула с подоконника и подбежала к двери. В этот момент мне хотелось только одного — обнять его так крепко, чтобы он наконец мог не держаться. Я стояла у двери молча, и вот, наконец, он был тут. — Привет, — сказал он тихо. Голос был ровным, но в нём не хватало обычной опоры. — Привет, — ответила я и сделала шаг в сторону. — Проходи. Он вошёл медленно, будто всё ещё был наполовину там, во дворе. Снял кепку, сжал её в руках, потом аккуратно положил на тумбочку. Движения были осторожные, выверенные — как у человека, который старается не занимать слишком много места. Я закрыла дверь и повернулась к нему. Он стоял посреди прихожей и вдруг растерялся. Я заметила это по тому, как он на секунду замер, словно не знал, что делать дальше. — Можешь… — я кивнула в сторону кухни. — Садись. Он кивнул и прошёл туда, сел на стул, чуть ссутулившись, положив ладони на колени. Спина напряжена. Плечи подняты. Взгляд опущен. Мне стало немного тревожно. Не панически — глубоко. Тихо. — Ты как? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто — без нажима. — Нормально, — ответил он автоматически. Потом выдохнул и добавил честнее: — Устал. — Я вижу. Я не стала подходить сразу. Налила ему воды, поставила стакан рядом. Он посмотрел на него заторможенно, будто только сейчас понял, что хочет пить, и сделал несколько глотков. — Спасибо, — сказал он и на секунду поднял на меня взгляд. В этом взгляде было смущение. И что-то ещё — он боялся, что слишком много принес с собой. И оно было слишком тяжёлое. Я мягко улыбнулась ему. — Я поставила чай, — сказала я. — И… приготовила поесть. Если захочешь. Он слегка нахмурился. — Ты не должна была… — Я захотела, — мягко ответила я. — Это другое. Я увидела, как он чуть сжался на этих словах. Не от неприятия — от уязвимости. Он отвёл взгляд, провёл рукой по лицу. — Прости, что пришёл таким, — сказал он. — Я… не очень сейчас. Я подошла ближе и просто села рядом. — Тебе не нужно быть «очень», — сказала я тихо. — Можешь просто побыть. Он посмотрел на меня снизу вверх. В глазах мелькнуло что-то тёплое и болезненное одновременно. — Тогда… Можно я просто посижу? — спросил он, поджимая губы. — Конечно. Я оставила его на стуле и занялась делами — тихо, ненавязчиво. Положила рис и овощи. Поставила перед ним тарелку. Налила чай. Без спешки. Иногда он бросал на меня короткие взгляды — будто проверял, правда ли я здесь. Я делала вид, что не замечаю. Но внутри всё также сжималось от желания подойти и обнять. Но пока я сдерживалась, было чувство, что еще не время… Чанбин ел медленно. Не потому что не хотел — просто тело будто не сразу вспомнило, как это делается. Я заметила, как он сначала просто смотрит в тарелку, потом делает пару осторожных движений, словно проверяя, можно ли расслабиться и здесь тоже. Я села напротив, обхватив ладонями свою кружку. Не смотрела прямо — давала пространство. — Вкусно, — сказал он через какое-то время. — Спасибо. — Пожалуйста, — ответила я так, будто это самое естественное в мире. Он кивнул и снова замолчал. Тишина между нами была плотной, но не тяжелой. Какой-то уютной даже. Я заметила, как его плечи постепенно опускаются. Как дыхание становится глубже. Как исчезает эта натянутость, с которой он приехал. — Ты можешь снять куртку, — сказала я тихо. — Здесь тепло. Он будто только сейчас понял, что всё ещё в ней. Усмехнулся слабо, поднялся и повесил её на спинку стула. Потом сел обратно, уже чуть свободнее. Он вздохнул и посмотрел на меня. Перевел взгляд на сцепленные перед собой руки. Снова вздохнул. — Я там… — он замялся, подбирая слова. — Сидел в машине и думал, что если ещё минуту не выйду, то просто уеду к себе. Сердце на секунду замерло. — Почему?.. — вопрос вышел почти шепотом. — … Потому что не был уверен, что имею право приходить вот таким, — он усмехнулся без радости и болезненно посмотрел на меня. — Без энергии. Без шуток. Без… всего. Я встала и подошла ближе. Остановилась рядом, опираясь бедром о стол. — А каким тебе кажется «быть правильным»? — спросила я спокойно. Он поднял на меня взгляд. В нём мелькнуло что-то уставшее и честное. — Тем, кого не нужно собирать. Я присела на стул рядом с ним, чтобы быть на одном уровне. Я осторожно взяла его за руку. — Чанбин, — сказала я тихо, но твердо, глядя ему прямо в глаза. Чтобы до него точно дошло. — Я не собираю тебя. Я просто рядом. И тебе не нужно быть со мной «кем-то». Ты мне нравишься такой, какой есть. Он смотрел на меня долго. Слишком долго для обычного взгляда. Потом выдохнул — глубоко, будто наконец позволил себе. Он кивнул. Медленно. Почти незаметно. И в этом жесте читалась его уязвимость. Будто платину вот-вот прорвет. Я осторожно положила ладонь ему на предплечье. Он не отдёрнулся. Наоборот, его рука чуть повернулась, принимая тепло. — Если хочешь, — добавила я, — можем просто молча посидеть. — Хочу, — ответил он сразу. Слишком быстро. — Пожалуйста. Мы перебрались на диван. Я села рядом, оставляя между нами расстояние, которое можно было сократить в любой момент. Накинула на него плед — и движение вышло, будто делала это тысячу раз. Он даже не удивился. Только тихо сказал: — Спасибо. Чанбин откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Я слышала, как его дыхание выравнивается. Видела, как под пледом расслабляются плечи. Мы сидели рядом в полумраке, почти не двигаясь. За окном проехала машина, свет фар на секунду скользнул по потолку и исчез. Я смотрела на его профиль. На линию бровей, на чуть сжатые губы. Он выглядел моложе. Уязвимее. Не тем, кого видят тысячи, а просто уставшим человеком. Плед сполз с его плеча, и я тихо, почти незаметно подтянула его обратно. Он чуть вздрогнул, но не открыл глаза. — Прости, — прошептала я. — Не извиняйся, — так же тихо ответил он. — Мне… все хорошо. Мы снова замолчали. Минуты тянулись медленно. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло рядом. В какой-то момент его пальцы дрогнули. Сначала еле заметно, будто случайно. Потом ещё раз. Его ладонь лежала на колене, и я увидела, как он медленно, неуверенно сжимает пальцы, будто решаясь на что-то. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был осторожным. Почти детским. — Ассоль… — сказал он и замолчал. — Я здесь, — тихо ответила я. Не двигаясь. Он вдохнул глубже. Потом ещё раз. Его плечи снова чуть напряглись, и я поняла: сейчас ему страшно. Он поднял руку — не сразу ко мне, а как будто проверяя расстояние между нами. Ладонь зависла в воздухе. Он медлил. — Можно? — спросил он тихо. — Можно, — сказала я, улыбалась. Он придвинулся ближе. Очень медленно. Будто боялся, что я передумаю. Его рука коснулась моего плеча — сначала едва-едва, словно он проверял, не исчезну ли. Потом чуть увереннее. Он наклонился и осторожно и неловко обнял меня — не крепко, не сразу. Скорее, прислонился, уткнувшись лбом куда-то в область ключицы. Его руки сомкнулись вокруг меня с паузой, будто он не был уверен, что имеет на это право. Я медленно обняла его в ответ, положив одну ладонь ему на спину, вторую — на плечо. Притянула чуть ближе. Такой хороший… Он выдохнул. Глубоко. Дрожа. Он прижался сильнее. Его руки сомкнулись крепче. Я чувствовала, как напряжение уходит из его тела — плечи опускаются, спина расслабляется, дыхание становится ровнее. — Я так устал, — прошептал он куда-то мне в плечо. — Я знаю, — ответила я и погладила его по спине и прижимаясь щекой к его волосам. — Ты можешь отдохнуть. Он только сильнее обнял меня. — Спасибо. Мы так и остались сидеть, переплетённые. Сейчас мир за пределами этой комнаты временно перестал для нас существовать. Его дыхание выравнивалось, но руки всё ещё держали меня крепко. Я чувствовала, как он собирается с мыслями. Это было заметно по едва уловимым паузам между вдохами, по тому, как его пальцы иногда сжимались на моей спине. — Я… — начал он и немного помолчал. — Я никогда никому этого не говорил, — продолжил он наконец. Голос был тихим, почти ломким. — Даже ребятам. Даже тем, кому должен бы доверять без вопросов… Я чуть крепче обняла его, давая понять, что мне он может довериться. — Когда ты айдол… — он усмехнулся, но в этом не было веселья. — Ты всё время среди людей. Постоянно. Они смотрят, улыбаются, говорят, что любят. Но в какой-то момент ты перестаёшь понимать, кто из них видит тебя, а кто — твой образ. Я слушала, затаив дыхание. — Все ждут от тебя чего-то, — продолжал он. — Силы. Радости. Благодарности… Даже слабость должна быть… правильной. Красивой. Такой, чтобы её можно было принять и продать. Он прижался лбом к моему плечу. — А я боюсь быть настоящим и потерять из-за этого всё. Я так устал от этого, Ассоль… Мое сердце сжалось. Как и руки на его плечах. — Но с тобой иначе, — сказал он тише. — Ты не смотришь на меня, как на того парня на сцене. Ты просто… Я могу быть рядом с тобой собой… Он сделал паузу. Длинную. — И мне от этого страшно. Я почувствовала, как его тело напряглось. — …Страшно? — повторила я тихо. — Да, — признался он. — Потому что я начинаю дорожить тобой. Слишком сильно. А если я привяжусь… и потеряю тебя… — голос сорвался. — Я не уверен, что смогу это пережить. Я закрыла глаза, прижимая его крепче. — Почему ты думаешь, что потеряешь? — спросила я осторожно. Он тяжело вздохнул. — Потому что у айдолов редко бывают люди, которые остаются. Не ради выгоды. Не ради статуса. Просто… остаются. Ради тебя самого. Настоящего. — Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня. В его глазах была откровенность, от которой стало тяжело и светло одновременно. — Ты для меня именно такая. Я почувствовала, как в груди разливается тепло. — И я боюсь это испортить, — продолжил он, с какой-то такой болью в голосе, когда ты готов сорваться. — Боюсь сказать лишнее. Сделать шаг не туда. Быть слишком. Я почувствовала, как он сжимается и пытается отстраниться. Исчезнуть. Я провела ладонью по его спине медленно, успокаивающе, придвигаясь еще ближе и не отпуская. — Чанбин, — прошептала я и заглянула ему прямо в глаза, немного снизу вверх, беря его лицо в свои ладони. — Ты не «слишком». Ты в самый раз. Он выдохнул, будто мои слова были разрешением. — Ассоль… Он медленно выдохнул и прикрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. За то, что не убегаешь, когда я вот такой. За все. Правда… Я прижала его к себе и уткнулась носом в его волосы. — Спасибо, что доверяешь мне, — прошептала рядом его ухом, чувствуя, как он немного вздрагивает от моего дыхания. Он обнял меня крепче, уткнувшись лицом мне в шею. Я чувствовала его дыхание, тёплое и неровное. Было немного щекотно и тепло, а еще очень интимно и доверительно. Мы ещё долго сидели так, почти не двигаясь. Его дыхание стало ровным, тяжелым, тёплым. Я чувствовала, как он всё больше опирается на меня — не весом, а доверием. И всё же в какой-то момент между нами возникло что-то новое. Не тревожное — скорее смущённое. Он чуть отстранился. Совсем немного, ровно настолько, чтобы взглянуть мне в лицо. Его руки всё ещё лежали на моей спине, но уже не так уверенно. — Прости… — сказал он тихо. — Я, кажется… переборщил. В его голосе снова появилось это знакомое — осторожность. Страх сделать шаг дальше, чем разрешено. Я мягко улыбнулась. — Ты ничего не переборщил, — ответила я все так же мягко и успокаивающе. — Все хорошо, Чанбин. Не переживай. Он кивнул, будто с облегчением. — Я не хотел, чтобы это было так неловко. Прости, — добавил он честно. — Мне не неловко, — сказала я. — Но, если честно… я довольно устала за сегодня. Я перевела взгляд на диван, потом обратно на него. — Хочешь просто лечь? — предложила я спокойно, но внутри дрожало от смущения. — Рядом. Без… всего лишнего. Он моргнул. Потом ещё раз. — Вот так? — уточнил он, будто боялся неправильно понять. — Вот так, — я едва заметно быстро кивнула. — Если тебе комфортно. Он выдохнул и улыбнулся — робко, почти по-мальчишески. — Мне… очень комфортно. Мы неловко переложили подушки, откинули плед. Чанбин лёг первым, на спину, прижавшись к спинке дивана и оставив мне очень много места, но самому ему явно было тесно и неловко. Я легла рядом — близко, и повернувшись лицом к нему. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Слишком близко, чтобы это было привычно. Слишком спокойно, чтобы хотелось отодвинуться. — Спокойной ночи, — неловко сказал он. — Спокойной, — ответила я. Он поколебался. Потом осторожно повернулся ко мне и почти несмело положил руку мне на плечо. Не обнимая — просто касаясь. Я подвинулась ближе и накрыла его руку своей. Было хорошо. Он улыбнулся и притянул меня к себе чуть сильнее. Я уткнулась лбом ему в грудь, слыша немного быстрый ритм его сердца. Поначалу мы лежали напряженно — но усталость брала своё. Его дыхание стало глубже. Медленнее. Моя ладонь всё ещё лежала у него на груди. Его рука — у меня на спине. Немного неловко. Немного тесно. Немного неправильно для мира снаружи — и абсолютно правильно для нас. Я закрыла глаза. И в какой-то момент поняла, что мы засыпаем. В обнимку. Вместе. И это был лучший сон в моей жизни. И лучшее решение — пустить его в мою жизнь.