Глава 5. Ядовитый плющ

Плющ не умеет отпускать.

Он впивается в кирпичные стены, крошит камень.

А потом задыхается — в собственных петлях.

Стерильный кабинет для опытов был пуст. Близился обед. Это был один из дней предельного спокойствия и безмятежности. В тишине коридоров можно было услышать мысли собственной души. Дневной свет освежал белые стены, а на зеленой доске остались формулы и записи преподавателя. На каждом столе стояло оборудование, уже использованное и приведенное в исходное состояние. Чонвон и Ни-ки практиковались в лаборатории. На столе лежали пробирки, горелки, всё выглядело чинно-благородно. Чонвон записывал в тетрадь: «Масса всех веществ, вступивших в химическую реакцию, равна…». Не дописал и отложил ручку. Ни-ки делал вид, что помогал. Попытки Чонвона осилить химию оказались самым смешным явлением в бессмертной жизни Ни-ки. Он никогда не видел такого неудачника и одновременно такого старательного человека, как он. Надо отметить, что Ни-ки сам играл не последнюю роль в его провалах. Хотя он был прекрасно осведомлен, что Чонвон отлично справлялся сам с нанесением увечий кабинету. — Ни-ки, передай мне пробирку с синим, — не отрываясь от записей, Чонвон протянул руку. Он был предельно серьезен и внимателен. В тишине было слышно лишь шуршание карандаша по бумаге. Ни-ки потянулся за пробиркой, но его вампирская скорость в очередной раз сыграла с ним злую шутку. Он не просто взял пробирку — он снес всё на своем пути. Штатив грохнулся, стекло разлетелось вдребезги, и из осколков вырвалось облако фиолетового дыма. — Что... что это?! — кашлянул Чонвон. — Я просто взял пробирку, — невозмутимо. — Ты взял ВСЕ пробирки! Вокруг них все оказалось в дыму. В лабораторию забежал преподаватель. — Что здесь происходит?! — громко крикнул он. Чонвон и Ни-ки стояли посреди хаоса, на лицах — сажа, волосы дыбом. Ни-ки смотрел на преподавателя абсолютно пустым взглядом. — Химия, — ответил Ни-ки. Отмывшись и приготовив рабочее место заново, Чонвон наконец-то делал всё сам, чтобы ничего не взорвалось. Аккуратно смешивал реагенты. Всё шло по плану. Он выдохнул с облегчением. Синяя жидкость красиво переливалась в стеклянной пробирке. — Смотри, Ни-ки, кажется, на этот раз... В этот момент Ни-ки, который просто стоял рядом, решил поправить воротник рубашки. Его локоть задел горелку. Та упала на стол. На стол, где стояли готовые пробирки. — НЕЕЕЕТ! БАБАХ! Из лаборатории вышли два существа, которых можно было опознать как Чонвона и Ни-ки только по силуэтам. Всё остальное — в саже, копоти и каких-то разноцветных разводах. — Я... я больше не буду с тобой в одну группу, — сказал Чонвон голосом человека, который прошёл все стадии принятия. — У тебя на лбу зелёное пятно. Тебе идёт, — отряхивая рукав ответил Ни-ки. Чонвон посмотрел на него, потом не выдержал и начал смеяться. — Ты... ты выглядишь как чучело! Ни-ки будто хотел улыбнуться, уголки губ потянулись вверх. Он протер глаза. Чонвона вызвали в подсобку и Ни-ки слышал оттуда только крики лаборантки. Через несколько минут, он вышел и бросал ей вслед небрежные фразы. — И не надо на меня орать, мы делали по инструкции, — громко отвечал Чонвон лаборантке, уже выходя из подсобки, — Я что, дурак какой-то? — пробубнил под нос, возвращаясь к столу. — Сделаем в другой раз, а то она нас уволит из жизни, крикливая дура, — Чонвон раздосадованно впихнул тетради в рюкзак, и надел его поверх халата. — У нас еще ни один урок не проходил без взрыва лаборатории. И ты не снял халат, — напомнил Ни-ки. Чонвон посмотрел вниз сквозь стекла очков для опытов, их он тоже не снял. — Мы безнадежны, — вздохнул Чонвон и засмеялся. У Ни-ки застыло выражение, отдаленно напоминающее улыбку. Однажды Чонвон пришел в лабораторию, и на двери висела табличка: «Чонвону и Ни-ки вход воспрещён. Отдельно и вместе». Чонвон прочитал. — Это... это несправедливо! Он открыл дверь в пустую лабораторию. Проник тихонько, понимая, что это был фарс со стороны преподавателя. Такая табличка — жирный намек, даже крик души, перестать взрывать лабораторию. Он разложил все предметы, приступил к опыту. Пробирки лежали в идеальном порядке. Тетрадь была открыта и в ней было записано аккуратным, но корявым почерком начало лабораторной работы. Посмотрел вниз, проверил халат. Очки — на месте. С тяжелым трепетом в легких, стал приступать. Кровь прилила к щекам от волнения. Вроде все стало получаться. Чонвон даже поверил в первый удачный опыт, как вдруг дверь громко распахнулась, и в кабинет влетел растрепанный парень в зеленом худи с глупой улыбкой. Чонвон вздрогнул и уронил реагенты на пол. Послышался хруст стекла, одна склянка треснула. Это треснула его душа. — Привет! Я слышал, ты хорошо разбираешься в химии! Поможешь? — парень возник из ниоткуда, завалил вопросами, а безумное выражение лица напугало Чонвона. Они оба замерли в одной позе. Чонвон только посмотрел на склянки на полу, а его руки застыли в том же положении, когда держали их. Он медленно приходил в себя и собирался по кускам. — Кто тебе такое сказал? — Чонвон хотел спросить «что за дебил тебе такое сказал». — Я Таки! У меня тут надо опыт провести и никак не могу взять в толк, — не дождался ответа и стал вытаскивать свои тетрадки с яркими принтами. Через какое-то время выяснилось, что Таки был прислан Маки. — Маки просто обязан поучаствовать с нами, ты так не думаешь? — Чонвон улыбнулся как злодей из мультика, заговорщически посмотрел на другого. Его глаза отразились с обратной стороны колбы. — А давай! Я покажу вам мои творения! — у Таки загорелись глаза. Чонвон стоял с видом умного ученого, и процесс шел хорошо. Он предчувствовал исход, но согласился помочь. Таки подсказывал и соблюдал инструкции, и Чонвону даже показалось что все идет отлично. До определенного момента. БАБАХ! Они стояли в копоти, в нос ударил ядреный запах жженой резины. — Я думал, с Ни-ки хуже некуда, — Чонвон оттирал очки, но только размазывал грязь. — Я делал как надо, — оправдывался Таки, а на его лице сиял дикий восторг. — Ты добавил соду в кислоту! — И посмотри какой крутой эффект! Мне понравилось! А давай так с колой и ментосом попробуем в столовой? — Таки так радовался, что едва не брызгал слюной. — Ты больной? — Чонвон хлопнул себя по лицу. А в душе взрывался смехом так, что хотелось головой биться о стену. Маки прислал их нового сумасшедшего друга, и Чонвону он безумно понравился. Но он этого не показывал, чтоб не выглядеть безответственным. — Маки был прав, ты гений! — Таки разгорался радостью. А Чонвон был безумно тронут. Его мучения оказались не так бесполезны, как он думал. — Твоя цель была в этом? По-моему, ты не приблизился к выводу, — Чонвон взял тетрадь, в поисках «вывода» лабораторной работы. — Моя — да, а вот у автора лабораторки свои планы. Чонвон снова хлопнул себя по лбу, и ойкнул от того, как сильно ударил.

***

Дни шли своим чередом. Близились новогодние праздники, выпал первый снег. Погода не была холодной, как и обычно в Сеуле. Что-то неуловимо изменилось в воздухе. Чонвон чувствовал себя в изоляции. Опять появилось непонятное смятение и чувство, что все знают что-то, что ему знать было не позволено. Это причиняло боль и заставляло чувствовать себя обделенным. Чонвон старался не паниковать раньше времени.  У него самого, итак, было много дел. Все будет хорошо. Потер лицо, он сегодня немного не выспался. Посмотрел по сторонам, пока препод вещал что-то по теме лекции. — Масса всех веществ, вступивших в химическую реакцию, равна… — твердил преподаватель, но Чонвон упрямо не слышал концовку фразы. Она будто убегала, замыливалась и исчезала в пустоте. Рядом сидели Харуа с Маки. Маки сидел с внимающим видом, но постоянно отвлекался взглядом, то на соседа, то в потолок, то на свои руки. Харуа был странно теплый и покладистый все эти дни, сидел уставившись на профессора. Они с Таки теперь и домой ездили вместе. Занятость вытесняла любопытство и желание вдаваться в подробности таких изменений. Ни-ки неизменно сидел рядом, как и всегда практически не двигался, смотря в сторону доски, одними глазами следил за движениями и речью преподавателя. Чонвону казалось, что только ему самому было неинтересно сегодня учиться.  Бегло попрощавшись со всеми, он поспешил домой. Ему надо было поужинать и бежать на подработку. Морозный вечерний воздух холодил щеки. Чуть остановившись на пешеходном переходе, запрокинул голову. Снег. Пушистый и легкий, останавливался на его темных волосах, на ресницах, обрамляющих добрые кошачьи глаза. Снег будто успокаивал, давал надежду. У него обязательно все наладится. Не сейчас и даже не через месяц, но наступит день, когда Чонвон будет очень счастлив. Он знает это. — Брат, я дома! — громко крикнул с порога. Его брат Джей промычал из зала, где он лежал на кровати. Дом небольшой, но уютный, в терракотовых оттенках с теплым освещением. Интерьер не менялся с тех пор, как пожилые родители Чонвона и Джея ушли в последний путь. Переодевшись, Чонвон разогрел кашу.  — Брат, пора ужинать. Джей издал невнятный звук и сел на кровати, опустив ноги на пол.  Чонвон сел рядом, приготовив тарелку с кашей. Погладил Джея по мягким волосам и лицу. Это безжизненное лицо когда-то было для него образцом для подражания. Веселый, бойкий Джей носил Чонвона на спине, хотя младший сам был уже взрослый конь. Чонвон тогда так смеялся и боялся отлететь куда-то за километр. Каждый раз боялся, но каждый раз Джей его удерживал. А теперь пришло время Чонвона удерживать Джея в этом мире, в этой жизни. Служба в армии его не пощадила, сделав психически нездоровым человеком. Нет, он не буянил, не устраивал сцены, никого не трогал, он просто стал оболочкой. Без характера, без воли, и даже не разговаривал. Чонвон зачерпнул ложку и отправил брату в рот, непроизвольно при этом сам размыкал губы. Делал он это с такой любовью, будто каждая ложка каши — нектар, способный вернуть Джея к жизни. Будто это вообще было возможно. Забота о Джее не тяготила его, у него никого больше нет. Они вдвоем в целом мире. Живут на пособие по инвалидности и подработки Чонвона, и стипендия есть, слава богам. Жизнь идет как идет, и Чонвон ни на что не жалуется.  «Я защищу тебя» — говорил Чонвон про себя, каждым своим действием стремясь быть опорой старшему. Иногда он плакал по ночам от одиночества. Хотел, чтобы Джей поговорил с ним, увидел его, узнал его. Он будет искать способ вылечить брата. Просто сейчас пока время не пришло, утешает сам себя.  Покормив Джея, накрыл его одеялом, пока тот снова ложился спать. Поцеловав в макушку на прощание, собрался в цветочную лавку. 

***

На неделе перед выходными Чонвон взял больничный, чтобы навестить родителей. Это было время, которое он полностью посвящал семье — то есть Джею. Стеклянные дверцы колумбария холодили пальцы. За ними, в строгом порядке урн, застыло их общее прошлое. Чонвон выдавил из себя бледную улыбку, быстро моргая, чтобы проглотить непрошеные слезы. — Идем, хён, — он мягко подхватил брата под локоть, увлекая к выходу. Джей послушно побрел следом, тихий и покорный. На нем была нелепая куртка в цветную клетку — яркое пятно на фоне черной меховой дубленки Чонвона. Джей теперь наотрез отказывался от темных или приглушенных цветов, будто в его помутневшем сознании шел вечный бой с тенями, и он отчаянно пытался окружить себя светом. В машине пахло кожей и морозной свежестью. Чонвон смотрел в окно на пролетающий мимо город, пытаясь нащупать нить разговора. — Брат, помнишь, как мы ездили к бабушке? Летом. Джей не повернул головы, но коротко, почти механически кивнул. В памяти Чонвона тут же всплыл тот самый запах: куриный бульон, горячий хлеб и пыльное, густое золото солнечных лучей. У бабушки всегда было тепло, даже если за окном лил дождь. — Джей-хён — дурак! — восьмилетний Чонвон, надув губы, стоял посреди кухни. Гнев бурлил в нем из-за того, что старший запретил ему разгоняться на велосипеде. — Не смей так говорить, — бабушка помешивала суп, и её голос был строгим, хотя в уголках глаз прятались добрые морщинки. — Джей старший. Он заботится о тебе. — Нет! — крикнул Чонвон, и этот детский крик сейчас эхом отозвался в его взрослом сердце. — Когда я вырасту, я уеду! Я вообще никогда не буду с ним разговаривать! Он помнил, как дрогнула рука бабушки. Как она посмотрела на него — серьезно и печально, прямо в глаза. Наклонилась перед ним, взяв его крохотные руки в свои. — Послушай меня. В целом мире только Джей — единственный, на кого ты сможешь опереться. Мы с родителями не вечны, Чонвон. Однажды останетесь только вы двое. Пообещай, что будешь беречь его так же, как он бережет тебя. Тогда эти слова казались просто скучным нравоучением. Джей, слушавший всё это из соседней комнаты, даже не вышел, чтобы защититься. Теперь Чонвон понимал: брат не злился. Он просто принимал на себя все удары детской жестокости, лишь бы Чонвон вырос в безопасности. Вся та строгость, все требования учиться и убирать комнату были не тиранией, а попыткой научить его выживать. В кафе было безлюдно и тихо. Чонвон осторожно подносил ложку с пулькоги к губам брата, чередуя его порции со своими. — Хочешь ещё? — Мхм. За окном пейзаж будто замер в ожидании, специально для них двоих. Снежные полосы таяли, стекая на влажный асфальт. Небо заволокло белыми плотными тучами, перекрыв синеву. Дома, когда Джей уже лежал в постели, Чонвон пристроился рядом, поверх одеяла. Тела отогревались после холодной улицы. Заледеневшие конечности отпускал мороз. — Тебе понравилось в кафе, хён? Джей улыбнулся — той самой странной, отрешенной улыбкой, от которой у Чонвона щемило в груди. — Чонвон... дурак, — прошептал Джей, прикрывая глаза. Чонвон вздрогнул. Старая обида брата вернулась к нему бумерангом, превратившись в горькое ласковое слово. Он начал в шутку щекотать Джея через одеяло, и тот слабо, приглушенно рассмеялся. — Все правильно, — прошептал Чонвон, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Я дурак, Джей. Самый большой дурак на свете. Прикрыв глаза, Чонвон слабо улыбнулся, крепче сцепив руки и ноги вокруг Джея. Он готов был отдать всё: свободу, саму жизнь — лишь бы вернуть того Джея, который ругал его за быструю езду. Чтобы он снова заставил его убираться в комнате. Чтобы он снова был его опорой, его прежним старшим братом.

***

В университетской библиотеке царила тишина. До обеда еще час. Светлые стены и кремовая мебель успокаивали, а темное дерево тяжелых стеллажей навеивало странную грусть. На столах стояли лакированные белые вазы, расписанные лазурными узорами в китайском стиле. Чонвон нес огромную стопку книг, которая закрывала ему обзор впереди, и не отрывал взгляда от Ни-ки. Тот сидел, уткнувшись в книгу, Чонвон был уверен, что одногруппник знает о наблюдении. Ни-ки пролистал, положив ногу на другую. Помимо них в библиотеке была только пара человек. В тишине Чонвон врезался в стол с вазой. Он упал, уронив все книги. Они разлетелись, рухнув с тяжелыми шлепками. Ваза пошатнулась и упала разбившись вдребезги. Чонвон сидел в том же положении, в котором упал на полу, потирая голову. Очки забавно скосились. Ни-ки обратил на него выжидающий взгляд. — Что ты придумал на этот раз? — Что ты не можешь выбрать между Сону и Харуа и встречаешься с ними обоими, — Чонвон поправил очки. Встал и начал собирать все книги. Разбитые осколки вазы тоже пришлось собирать. — Тебе не стоит думать, — сказал Ни-ки, вернувшись в книгу. Чонвон ждал окончания фразы, но не дождался. — Я видел, как вы с Харуа переглядываетесь, а Сону закатывает глаза и уходит, — возразил капризно. — Сону не из-за этого уходит, — Ни-ки перелистнул. Шелест страницы был единственным звуком. — Правда? Тогда почему? Чонвон полез на стремянку, поставив к стеллажу. Он хотел достать книги на самом верху, и Ни-ки напрягся всем телом, готовый к вампирскому прыжку. Проследил одним движением зрачков. Стремянка опасно покачнулась, Ни-ки отложил книгу на столик. Чонвон открыл какой-то учебник и пробежался глазами: «Масса всех веществ, вступивших в химическую реакцию, равна…» Захлопнул. И отложил обратно. Чонвон собирался что-то сказать и ему на голову грохнулся тяжеленный словарь. — Может просто сделаем реферат? — Ни-ки уже был в отчаянии. — Так не интересно. — А лежать в больнице с сотрясением интересно? — укоризненно процедил он. Чонвон наконец достал нужную книгу и благополучно спустился обратно. Почти. Напоследок поцарапал руку об острый корешок книги. — Даже не думай! Я не лягу в больницу, пока не разгадаю твой любовный многоугольник! — воскликнул Чонвон с отсутствующим выражением. Открыл книгу на ходу зацепился халатом за торчащий гвоздь в стеллаже. Даже не заметил этого и продолжил идти, пока халат не стянулся с плеча. Ни-ки накрыл лицо рукой и тяжело вздохнул. Чонвон откинул книгу на ближайшую полку, освободив халат из гвоздевого плена. Достал из кармана джинс пластырь с динозавриками и заклеил царапину. — Почему ты используешь детские пластыри? — спросил Ни-ки. Никогда не спрашивал, а тут стало интересно. — Джей боится простых, а детские ему нравятся. Покупаю сразу много, — просто ответил, без тени сомнений, пока копошился с пластырем. Вампир пристально смотрел, как тонкие пальцы отклеивали пленку. Пальцы дрожали, но едва заметно. Так, что только вампир мог это разглядеть. Сердце Ни-ки пропустило оглушительный удар. Он взял книгу обратно в руки, но читать дальше не мог. — Ну вот, за меня беспокоишься, а сам держишь книгу вверх ногами, — засмеялся Чонвон.

***

Первый раз на серьезной практике. Когда Чонвон сможет самостоятельно менять капельницы, ассистировать врачу, выдавать лекарства. Было очень волнительно. Он чувствовал, как сдувалось сердце каждый раз, когда он стоял и чистил зубы, вспоминал о грядущей практике. Сердце пропускало такой удар, что он думал, что сейчас отвалятся все сосуды, припаянные к нему. А потом точно также, когда он шел к автобусу или стоял в очереди за кимчи. В некоторые моменты даже казалось, что очки запотевают, и он падает. Но он не падал, а просто не мог успокоить волнение. День икс настал. Практикант надел белый халат, но уже больничный. Запах больницы был привычен, он часто приходил за лекарствами для брата. Но быть в качестве медицинского сотрудника ощущалось совсем иначе. Как быть голым под прицелом камер, у всех на виду. С первых минут его небрежно усадили бегающие медсестры, сунули в руки папку. Чонвон за весь день упыхался и сделал ошибку, получил от врача, но надежды не терял. Первый день по умолчанию не мог быть идеальным. На следующий день его привели к пациенту, за которым он должен был ухаживать. Им оказался пожилой мужчина, седой, чем-то напоминал его отца. Может быть, что-то в лице было такое или в манерах, а может в голосе. Старик лежал уже несколько недель, пока дожидался операции. А теперь восстанавливался после нее. Ему был назначен уход и присмотр до окончания восстановления. — Здравствуйте, меня зовут Ян Чонвон. Я буду присматривать за вами, — Чонвон поклонился. — Мхм, сынок, подай мне пульт, — тихо сказал старик. Его звали Мин Ги Тхэк. Но он попросил звать его просто «дедушка Мин». Дни шли один за другим. Прошла всего пара дней, но для Чонвона как вечность. Он привык к этим дверям, этому флакону, количество лекарства помнил наизусть. Дед смеялся хрипло, протяжно, не спеша рассказывал забавные истории из молодости. — Бабушка Чхве красоткой была, не верится, что ее уже нет, — голос был лишен грусти, а наполнен лишь светлой тоской, — Помню подхожу к ней и говорю, выходи за меня, или я доплыву вон до того маяка и крикну оттуда, чтоб вся Корея слышала! Дед разразился хохотом, и тут же закашлялся. Чонвон поправил подушку, дал стакан воды. Тяжело было смотреть на старание старого человека выглядеть здоровым и прикрываться юмором. Ведь Чонвона не обмануть, он чувствовал боль за храбрым усталым духом. Слушая рассказы, Чонвон невольно вспоминал своих родителей, бабушку. Они были немолодыми и мудрыми. Каждое их слово и усмешка были полны какой-то невероятной доброты.  Кажется, этого не хватало в жизни Чонвона — кого-то мудрого и взрослого. За кем можно было спрятаться не как за стену, а как за могучий дуб, что прячет под кроной от ветра и дождя. Кто знает точно, что «все будет хорошо» — вовсе не теория, а неизбежность. По лицу пробежал солнечный зайчик, отрикошетив от предзакатного солнца. Блик прыгнул на флакон с лекарством, отпечатавшись на худых щеках с ямочками. Практикант снял пустой пластиковый флакон, протер спиртом пробку нового, с силой воткнул туда иглу системы и повесил обратно. «Масса всех веществ, вступивших в химическую реакцию, равна…» — пролетело в голове. И Чонвон не мог вспомнить концовку. Он поморгал, мотнул головой, чтобы избавиться от навязчивой мысли. Каждый день он приходил на практику, и день за днем становилось проще. Превратились в рутину смены капельниц, отчеты по лекарствам и прочие мелкие рабочие приятности. Такие маленькие радости, как кофе между сменами, или занять диванчик в ординаторской на десять минут. Дни сменяли одни другие, Чонвон привык к рассказам дедушки Мина. Он прожил счастливую, полную приключений жизнь. Сын приходил к нему почти каждый день, и Чонвон ждал, когда дедушка пойдет на поправку. Он даже хотел бы поддерживать с ним связь, если бы это было возможно. Разумеется, после выписки. Дедушка Мин каждый день заставлял улыбаться своими историями из жизни. Практикант не уточнял, где были реальные истории, где были сказки или легенды. Казалось, что все истории были полны чего-то сказочного, прекрасного и свежего. Чонвон проваливался в них, как в глубокую пучину и отвлекался от реальности. Отвлекался от собственных внутренних терзаний и погружался в рассказы очень глубоко. Каждый день заходил в палату, как в иной мир. Будто в дверях завелся портал, что вел в прекрасные места. Он представляет, что прозрачная вода во флаконе, отливающая голубым — это волны. И вот он уже не в больнице, а в лодке со стариком. Слышит крик чаек и шум прибоя. Как слепит белый день и пахнет солью. Как бьют синие волны о берег. Как они вдвоем доплывут — каждый до своего маяка. — Чонвон-и, как дела? Хмурый ты сегодня, — спрашивал старик. — Все нормально. Как ваше самочувствие? — ответил и поморщился от саднящей раны под пластырем. — Врешь. Но спасибо, что не грузишь, — смеялся он, заставляя улыбнуться. Дни слепились в один. Чонвон переписывался с друзьями по телефону, проводил время с братом, когда мог, а потом возвращался в больницу. — У вас такая интересная жизнь, — бубнил Чонвон, уставляясь в отчеты, — Хотел бы я побывать в тех же местах, что и вы. — Твои-то годы, будешь. — Нет, это вряд ли, — говорил, стирая пот с ладони. Он смотрел вниз оттого, что было неудобно жаловаться старику. Но поговорить было больше не с кем. — Не теряй надежды. Пока мы живы, мы способны на многое, — старик не улыбался, словно видел Чонвона насквозь. Чонвон выдохнул, вспоминая брата. А потом поправил простынь и подушку. — Вам плохо? Знобит ведь, — запереживал, стирая полотенцем пот со лба пациента. — Хорошо, что напомнил. Историю надо рассказать, — упрямился он. Одним спокойным пасмурным днем, когда тишина города становилась усыпляющей, старик Мин создавал в палате волшебные пейзажи. Чонвон смотрит на экран пульса, и зеленые ломаные линии превращаются в кроны елей в том самом лесу, где дедушка Мин собирает шишки. Запахи хвои были почти не придуманными — эвкалипт и мята в растворе поддерживали его фантазии. Затем вскрыл пакетик с рассыпчатым лекарством, горчичная пыль всколыхнулась и поднялась вверх. В этой пыли Чонвон увидел то сказочное золото пшеничных полей. Он шел по залитому солнцем полю, где пахло свежим хлебом и летом. Он мог увидеть стройные деревья на широких полях, прошитые солнечным светом. Услышать крики экзотических попугаев. И понимал, что жизнь прекрасна, где-то там, за морями. А благодаря деду была прекрасна и здесь. Предпоследний день практики. И осознание, что они теперь не увидятся. — Не знаю, что мне делать, — признался Чонвон о Джее. — Тяжелая ситуация, но и ты не слабак. Так ведь? Слова старика смутили. Такой мудрый и прекрасный человек признал его внутреннюю силу. Он поверил, что Чонвон справится. Парень был готов расплакаться. Но не мог себе позволить упустить хоть одно слово. Он так хотел услышать продолжение о фиолетовом саде. Не знал, существует ли он на самом деле. Дед описывал его как лабиринт, в сердце которого стоит сад. Из сирени и глициний, фиолетовых роз и синих листьев. Но Чонвон подозревал, что дедушка шутит, ведь не бывает таких растений. — Дедушка Мин, не бывает ведь таких, — недоумевал Чонвон. Дедушка лишь смеялся, и отвечал, что их не существует лишь для тех, кто не видит дальше своего носа. Чонвон хмурился, в попытке понять, но слушал и не перебивал. Смотрел в окно больницы и наблюдал за потускневшим пейзажем, что так разительно отличался от того сада, где цветут глицинии. «Там пахнет сиренью, летают бабочки и светлячки указывают дорогу. По всему саду растут дельфиниумы. Если смотреть слишком перед собой, можно не заметить и споткнуться. Упасть на такую глубину, что и не снилось. Не все могут выбраться. Я туда уходил, когда было тяжело…» Фантазии деду было не занимать. Он так упорно рассказывал об этом месте, так красочно, что Чонвон представлял себя там. Представлял, как идет по фиолетовой бархатной траве, любуется на розы, что растут на деревьях. — Дедушка, а деревья там тоже фиолетовые? — А как же! Конечно. Там все фиолетовое, даже небо. Его точно не существует, понимал Чонвон, ведь не бывает фиолетовых облаков, как и неба. «Облака похожи на вату, но внутри сада очень светло». — А что было дальше? Эта история никогда не была закончена. Всякий раз, когда Чонвон спрашивал о концовке, дед замолкал и говорил, что расскажет потом. «Обещай мне, Вон-и, что не потеряешь надежду» — вот что он сказал, перед тем как практикант улыбнулся и поклонился. А затем, закрыл за собой дверь.

***

Последний день. Чонвон был почти счастлив, что получил зачет, а время проведенное здесь было очень приятным и полезным. Проходя по коридору с букетом, надеялся, что его впустят с цветами. Когда он спросил пациента, медсестра в регистратуре лишь помотала головой и ответила просто: «умер». Улыбка исчезла. Чонвон моргнул. «Как это?» — спросил он. Но уже не слышал ответа. Внутри все похолодело. Кровь отлила от лица. Он чуть не выронил букет, что повис в руках цветами вниз. Он все еще не верил, идя как в тумане. Тяжелые ноги шаркали по идеальному кафелю больницы. Медленные и скребущие, шаги терялись в толпе прохожих. Медсестры возили пациентов, старые и молодые сидели в очередях. Чонвон поправил очки одним легким движением к переносице. Рубашка давила на горло…Или это не рубашка? Пройдя до нужной палаты, Чонвон медленно закрыл за собой. Белая дверь жалобно скрипнула. Он оперся спиной о косяк, наконец смог вдохнуть. Когда он вошел в середину палаты, она встретила его немилосердно. Словно лишь вчера здесь все дышало радостью. А сейчас комната отвергала холодом. Словно всегда обманывала, что была рада его видеть. Из сказочных историй его вышвырнуло прямо на холодный кафельный пол. Глаза были закрыты, а дыхание стало частым и душным. Из-под стекол очков потекла вода. Ни звука не было в одиночной палате. Здесь не было никого. Только он со своим горем. Все перестало дышать в этой комнате. Линия на мониторе стала прямой — и лес исчез. Запах эвкалипта и мяты — просто запахи лекарств от кашля. Золотая пыль осела. Будто резко выключили свет и окатили холодной водой. Здесь всегда было так темно? От неба, заколоченного густыми облаками, не исходило ни одной частички света. И теперь стоя здесь в этой оглушительной тишине, он не понимал, привиделось ли ему все. Был ли это мираж. Нет. Все было на самом деле. Старик доверил ему сокровенное и ушел. Ушел туда, где зеленый лес, синее море и золотые поля, по которым можно гулять целую вечность. Он прижал руки к глазам. Хотел вернуть в воображении те самые места магии и света, но под закрытыми веками зудела лишь темнота. Он забрал всю теплоту с собой. А эти дурацкие цветы — теперь не к месту. Хотелось выбросить глупый веник, что будто насмехался над ним ярко-желтыми цветами и голубыми сухоцветами. Так нелепо украшенный в светло-сиреневую бумагу. Чонвон не успевал подумать, ведь время никого не ждало. Просто положить букет на пустой матрас казалось неправильным. Точнее, это казалось немыслимо тяжелым. Казалось, что вручить цветы пустоте — расписаться в согласии о смерти. Принять то, что не может принять. Покориться — худшая способность Чонвона. Самая не освоенная. Уже двадцать минут он стоял возле пустой кровати и не мог пошевелиться. Не мог поверить. Так упрям, что не может поверить в очевидное. Наконец часы пикнули — ровно четыре часа. Чонвон очнулся из грез и заледенелыми пальцами протянул букет на кровать. Но не мог уйти, что-то держало. Хотел отдать больше, чем просто цветы. Отдать гораздо больше. Из-под стекол снова потекла вода, он стер капризные слезы, подвинув очки наверх. Всхлипнул громко. Без раздумий оторвал пластырь со свежей ранки, где еще саднила кровь. Красное пятно осталось на изнанке. Отрывая пластырь, отрывал сердце. Он может отдать больше. Он хочет. Отдать часть себя. Пластырь с рисунком медвежат наклеил на глянцевую бумагу букета. Вот теперь он будет спокоен. Потому что они теперь связаны. Чонвон помнил последний раз, когда разговаривал с ним. Прописал таблетки, объяснял «два раза в день». Рассказал, как жить дальше, а это «дальше» не случилось. Тот день, когда Чонвон не знал, что он последний. Но самое худшее было не это. Он пытался вспомнить показатели, цифры, обстоятельства болезни. Но ничего не шло на ум. Упрямо вырисовывались лишь картинки, как устало и доверчиво смотрели глаза, как дрожали морщинистые руки. Врач записывал данные, стоя в маске с каменным выражением лица. А Чонвон не понимал, в какой момент человек перестает быть человеком и становится «случаем». В какой момент история жизни становится протоколом и отправляется в архив. Пустой и безжизненный поток бумаг, в которых числится сухая статистика. Он помнил, как поправил подушку, проверил флакон и казалось, что все будет хорошо. Но его усилий оказалось недостаточно. Оказалось, что иногда недостаточно, даже когда ты отдал всё, что мог. Эта беспомощность — самое тяжелое состояние. Когда ты беспомощен, то кажется, что все безнадежно, что весь мир отвернулся. Он никогда не забудет этот момент — как старик смеялся над нелепой шуткой, а Чонвон улыбнулся и сказал «увидимся». Не увиделись. Теперь вместо смеха — пустая кровать. Наверное, это неправильно для человека медицины — переживать из-за одного пациента. Ведь можно не вывезти. И Чонвон понимал, что самое главное то, что он не хочет перестать это чувствовать. Рана на руке заживет, а на сердце — нет. Фантомная боль будет возвращаться всякий раз, когда ей захочется. Будет зудеть и ныть. Медленно и мучительно убивать. И Чонвон был готов терпеть боль. Только бы не забыть — зачем. Ради старика. Ради брата. Ради Хисына.

***

Утро встретило сыростью и сонным городом. Сегодня смена в цветочном началась рано. Чонвон спал стоя за прилавком. Оранжевый свитер с белыми полосами был очень теплым, но даже он не мог согреть. Чонвон мерз, но подозревал, что температура в помещении тут ни при чем. В цветочной лавке было тихо. Только запахи пыльцы, мерный стук часов и теплый свет ламп создавали ощущение, что время здесь остановилось. Чонвон приоткрыл глаз и на секунду ему показалось, что лампы, горящие над цветочными букетами создают атмосферу сказочного сада. В прошлый раз Харуа так понравился букет, составленный Чонвоном, что он нарисовал его — анемоны и хризантемы в черной бумаге. Эскизы привлекли внимание покупателей, потому что хозяйка повесила их как гирлянды над прилавком, зацепив деревянными прищепками. Зеленые лилии и голубые розы в изумрудной обертке из холщевой ткани уже были изобретением художника. «Стиль» — сказал Харуа, пока его глаза разгорались от новых идей. «Траур» — подумал Чонвон. От Чонвона почти физически веяло желание чтоб Харуа убрался. Тот уселся поудобнее и стал зарисовывать букеты. У него было много дел с самого утра, поэтому он нагрянул в лавку. Подозревал, что Чонвон будет не рад, особенно из-за случившегося на практике. — Ой, кажется, я нарушил твои планы тихо страдать в тишине? — ехидно заметил Харуа. — Ммм… не хочешь извиниться? — сонно пролепетал, все еще облокачиваясь о прилавок. — Н…нет, — безучастный тон выдавал, что Харуа погрузился в рисунок. Возможно, он чувствовал, что Чонвону не стоит оставаться в одиночестве. Возможно, сам не хотел оставаться один. Букеты, расставленные по всему залу, отличались от того, что было раньше. Хозяйке понравилась идея с черной упаковочной бумагой, и она велела запаковать еще несколько букетов. «— Молодежи нравится всё необычное» — заключила она. Тот букет, что Чонвон составил в память о дедушке Мине, распознавался другими как нечто новомодное и интересное. Чонвон не ожидал такого резонанса, но и не был против. Он отдавал букеты с необычно выбранными цветами в черной бумаге покупателям, приветливо улыбаясь. И было в этой улыбке что-то странное. Внутри он ощущал какой-то злорадный трепет, что он не один. Не один в этой боли. Он делится с другими, пускает корни в их жизнях. Отдает эти готичные букеты, которые будут стоять в чужих домах и лишь Чонвон будет знать их значение. Их происхождение. — Хочешь есть? — спросил Харуа исподлобья, оценивающе. На мгновение его дыхание задержалось. — Да, я голоден как…— задумался Чонвон. — Вампир? — Харуа тут же усмехнулся. Подозрительность затомилась в глазах. — Что? Вампир, скажешь тоже. Нет, я голоден как… бобр. Хочу что-то заточить. Харуа широко раскрыл глаза от неожиданного сравнения и расслабился. Чонвон — просто Чонвон. Стало заметно легче дышать, но ведь он не был под подозрением, а теперь и подавно. — Заказать тебе рамен? — спросил художник. — За твои деньги — да, — оживился Чонвон. — Окей. Харуа вытащил телефон и сделал заказ. Рамен, салат и чего-нибудь попить, Чонвон любил поесть. Когда доставка приехала, Чонвон пристроился рядом с Харуа на деревянном бордюре. Между ними зашел разговор об университете и тех, кто там обитает. — Знаешь, люди делятся на три вида: люди, вампиры и оборотни, — выдал Харуа, пространно проведя ладонью в воздухе. Чонвон зачерпывал рамен и отправлял в рот. Делал он это привычно торопливо и набивая рот до отказа. — Ты слишком много времени проводишь с Таки. Он такой чокнутый, — ответил Чонвон, дожевав. — Как и ты, — парировал Харуа, внимательно рассматривая взбалмошное лицо. — Я-то? Если бы. Ну и дальше? — Чонвон ни на минуту не отрывался от еды, жуя быстро, чтоб успеть ответить. Его губы испачкались в соусе. — Я — оборотень. А ты — человек, — указал пальцем, оценивая реакцию. — Ага, то есть ты лицемер? — Чонвон приоткрыл рот с любопытством. Он всегда был «за» странные беседы. — А Рики и Сону — вампиры, — выдохнул наконец. Сердце заколотилось от предвкушения. — Да я понял, что ты их ненавидишь, — Чонвон продолжил жевать, клацая палочками по дну контейнера. — Все — не те, кем кажутся. — Ты слишком много времени проводишь с Таки. — Не говори потом, что я не предупреждал, — Харуа потер лоб, сам не понимал, зачем говорит всё это Чонвону. Наверное, боялся за него, за то, что он мог пострадать от вампиров, либо испугаться правды. Рано или поздно, он узнает. Харуа набрал воздуха в щеки и выпустил, закатив глаза. — Твоя теория заговора еще хуже моей. — Я понял, ты веришь только в бобров. Чонвон вернулся к работе, уже более свежий и оживленный. Харуа приобнял его за плечо и покинул, отправившись по своим делам. Дождь забарабанил по крыше цветочного магазина, как сотни маленьких молоточков. Чонвон не включал свет. Ему нравилось работать в полумраке, когда мир за окном становился серым и размытым, как его настроение. Он перебирал гортензии, раскладывая их по вёдрам: синие, белые, чуть тронутые лиловым. «Сегодня хороший день», — подумал он. Потому что в хороший день можно было не притворяться. В цветочный зашел Ни-ки. Черный — его цвет. Одетый в миллион слоев ткани, он выглядел как модель, очень пугающая модель. Ни-ки обернулся по сторонам, оценив товар. Его взгляд упал на рисунки за спиной Чонвона — он узнал этот почерк, этот стиль. На секунду его взгляд задержался, а затем резко перешел на букеты. — Что это? Похоронные цветы? — Это…Новый тренд, — ответил Чонвон. Этот хитрый взгляд Ни-ки раскусил за секунду. Уголок губ Ни-ки едва заметно дрогнул, а взгляд слегка заострился. — Ну да. Дай-ка мне этот, — Ни-ки указал на голубые гортензии в черной бумаге. — Подаришь Сону? — пошутил Чонвон, упаковывая цветы. — Сону не оценит такой букет, — ответил равнодушно. — Ладно, передай привет, кто бы это ни был, — Чонвон протянул букет, завернутый в защитную пленку. — Она уже не услышит, — передал карточку для оплаты. Чонвон молча взглянул на Ни-ки, раскрыл рот, чтобы спросить, но замолчал. Неужели Ни-ки не поверил про «тренд». Чонвон молча вернул карту и попрощался. Ни-ки вышел обратно под дождь, унося букет той, кого больше не было.

***

Последние лучи солнца вливались в комнату жидким золотом. Окрашивали стену, стол и самого Чонвона в апельсиновый. Зеленое растение было единственным собеседником в комнате, но Чонвон никогда с ним не разговаривал. Листья покачивались сами, даже без ветра, будто радовались свету. Чонвон тоже любил это время суток. Они понимали друг друга без слов. Мягкая игрушка кислотно-зеленого цвета лежала на столе — упала. Чонвон взял ее в руки. Не знал, зачем хранил ее до сих пор, она пугала больше, чем радовала. Просто однажды Суха сшила ее и посчитала некрасивой, а Чонвон забрал себе. Она ныла, что сошьет лучше, чтоб Чонвон не оставлял ее. Но он оставил. Потому что видел каждый стежок и каждый внимательный взгляд, с которым она оценивала качество работы. Солнце тогда падало на ее профиль и волосы, очерчивало мягкие черты и темные пряди, падающие на лицо. Милая родинка на носу и наивный взгляд. Чонвон повертел головой, выплыв из воспоминаний. Громко пикнула микроволновка. Чонвон решил отложить ужин и приступить к домашней работе. Колба и пробирки стояли готовые к работе. Влил в колбу синюю жидкость, в пробирку прозрачный раствор. Все идет, как идет. Реакция происходит, смеси как сговорились вести себя прилично. Почему-то дома ничего не взрывается. Может, потому что здесь нет Ни-ки, а может, потому что Чонвон не может себе позволить ошибиться и заставить Джея снова слышать хлопки взрывов. «Масса всех веществ, вступивших в химическую реакцию, равна массе всех продуктов реакции» — дописывает Чонвон. Только все равно он не верит этому закону. Если бы он был правдой, то Джей бы поправлялся. Или были бы видны хоть какие-то проблески. Статистика не врет — Чонвон не исключение из правил, и не погрешность. Он просто человек, чья жизнь не отличается магией. Это значило только одно. Закон не дошел до него, но однажды дойдет. И применит себя. Чонвон уснул на столе, влага намочила тетрадь и очки. На границе между сном и явью, он почувствовал тепло на плече. Знакомое тепло, то самая ладонь, которой дедушка Мин жестикулировал, описывая море. Чонвон знал, что это он. «— Не сдавайся, фиолетовые цветы бывают, Чонвон-и…» — прозвучало над ухом тихо, как из-под толщи воды. Перед ним во сне расступились широкие поля и прекрасный сад, с разной растительностью, восхитительными цветами и травами, невиданной красоты. Всюду, где он ступал, приятно пахло травой, такой же фиолетовой. А с неба брезжил яркий свет, сквозь светло-сиреневые облака. Чонвон резко поднял голову. Обернулся по сторонам. Никого не было. И вдруг он понял, почему история была не закончена. Чонвон сам должен написать ее концовку, а возможно и не должен. Ведь этот сад - никогда не был где-то на земле, он всегда был внутри. Стало смеркаться. Домашняя работа была выполнена и ужин съеден. Чонвон лениво потянулся, едва не задев локтем небольшую пластиковую модель человеческого скелета, стоявшую на краю стола. Скелет был размером около тридцати сантиметров в высоту и закреплен был на подставке. Чонвон вспомнил, как этот «парень» у него появился. Это не был подарок от Маки и не результат тайного похода в кабинет анатомии. Всё было гораздо прозаичнее и в то же время забавнее. В старших классах проводили ярмарку достижений, и Чонвон участвовал в конкурсе на самую быструю сборку молекулярных моделей. Он так увлекся, что собрал не только заданную цепочку, но и соорудил из запасных деталей крошечную корону. Учитель химии, оценив рвение и «дизайнерский подход» ученика, вручил ему этот скелет в качестве поощрения. — Пусть напоминает тебе, что химия — это основа жизни, — торжественно произнес тогда учитель. Чонвон притащил его домой в оранжевом пакете, и Джей, увидев это «чудо», долго смеялся, предложив назвать его Стэном. С тех пор Стэн стал частью интерьера. Сейчас Чонвон притронулся к костлявым крошечным пальцам. Он взял кисточку, которой обычно смахивал пыль с хрупких лепестков в лавке, и аккуратно почистил фаланги пальцев Стэна. Тот в ответ лишь безмолвно скалился, отражая лунный свет своими пластиковыми зубами. В этой тихой возне со скелетом было что-то успокаивающее — Стэн никогда не задавал лишних вопросов и не исчезал, когда Чонвон открывал глаза. Чонвон выключил свет. Уже когда стал засыпать, в полудреме пришел Хисын в его сон. Картинка была нечеткой, но хорошо было видно, что он улыбается. Чонвон даже во сне хорошо помнил, что значила для него эта улыбка. Невольно он улыбнулся в ответ. Резко проснулся. Понял, что это был сон. «Я всегда буду ждать тебя» — прошептал в полудреме. Чонвон перевернулся набок. Пытаясь уснуть и надеясь, что Хисын вернется. Хотя бы в его сны. Сон не собирался отпускать Чонвона просто так, он лишь сменил декорации. Посреди бесконечного луга стояла парта, за которой сидел Чонвон и никак не мог решить задачку по молекулярной биологии. — Тебе не хватает этого, — перед ним возник Хисын в светлом джинсовом костюме. Хисын выглядел неприлично прекрасным даже в этом безумии. В руках он держал того самого пластикового скелета со стола Чонвона. А потом Стэн стал размером с живого человека, сидел в позе лотоса и читал газету. — Чонвон-и, ты почему не сказал, что у тебя в друзьях такой серьезный парень? — Хисын лучезарно улыбнулся, и от этой улыбки по сухой траве пробежали искры. — Он утверждает, что масса всех веществ равна массе продуктов реакции, но отказывается делиться соусом. Чонвон замер, глядя, как Стэн медленно поворачивает череп в очках и костлявым пальцем поправляет их на переносице. — Закон есть закон, — проскрежетал скелет голосом профессора химии. — Если я отдам соус Хисыну, нарушится баланс вселенной. Джей не одобрит. — Но я ведь «всегда буду ждать тебя», — прошептал Хисын, внезапно оказавшись прямо перед лицом Чонвона. — Ждать, пока ты объяснишь этому костлявому интеллигенту, что вампиры — это тоже химическая реакция. Просто очень медленная и с побочным эффектом в виде любви. Хисын взял Стэна под локоть и начал кружить его в странном вальсе среди гигантских пробирок. Скелет при этом продолжал что-то бубнить про молекулярные решетки и про то, что оранжевый свитер Чонвона слишком яркий для этого измерения. — Хисын! Как ты…Почему… — Пей чай, Чонвон, — ответил Хисын, лохматя его волосы, — И покорми бобра. Чонвон хотел спросить, откуда здесь взялся бобр, но в этот момент Стэн громко чихнул, и всё пространство взорвалось миллионами маленьких искорок. Чонвон резко открыл глаза. В комнате было тихо. Стэн мирно стоял на столе, по-прежнему нелепый. — Ну ты и сказочник, Стэн, — прохрипел Чонвон, запуская пятерню в растрепанные волосы.

***

Белая аудитория ожила от воплей Таки. Он влетел к Чонвону пятничным утром, как и обещал — показать своё «творение». Маки стал приглашенной звездой. Маки стоял, вжавшись в дверной косяк, и его светлые волосы, кажется, потускнели от ужаса. Он сцепил руки в молитвенном жесте и не отрывал взгляда от стола, где высилось... ЭТО. Он рискнул подойти ближе, заглядывая за спину Чонвона. В стекле сосуда отразилось его лицо в очках. — Таки, скажи честно, ты... ты не добавлял туда кровь? — прошептал Маки, и его голос дрогнул. Таки, в своем неизменном светло-зеленом худи, сиял ярче, чем все горелки Чонвона вместе взятые. Он бережно поправлял палочки, заменявшие глаза его творению из мха и веточек. — Зачем кровь? Я добавил туда Ментос и немного... эм, «Крио-Плазмы», которую Чонвон забыл в подсобке. Это чтобы он был свежим! — Таки с гордостью посмотрел на комковатое чудовище. — Я назвал его «Мистер Мох»! — возвестил Таки. Чонвон сел на корточки, изучая изделие снизу. — Выглядит необычно… пахнет как перезрелый Ментос. Таки, это шедевр. — Чонвон замер. Очки для опытов сползли ему на нос. — Маки, он... он не шевелится? — Я молюсь об этом, Чонвон, я молюсь об этом всем богам! — Маки зажмурился. Чонвон приподнялся, взял в руки колбу для своей работы. — Но это создание... оно, — Чонвон не договорил, потому что отвернулся на звук звонка. БАБАХ! Нет, это не Мистер Мох ожил. Это просто Чонвон отвлекся и вылил склянку с содой в сосуд. Мох зашипел, из его «глаз» повалил фиолетовый дым. — ОН ЖИВОООЙ! — закричал Таки с восторгом. — Ура! — А-А-А-А! — закричал Маки и вылетел из лаборатории.