Глава 6. Одинокие ночи

Между нашими мирами — миллионы одиноких ночей.

Мы — созвездия, что светят слишком ярко,

Но никогда не коснутся друг друга в темноте.

Темно-бордовые волосы Хисын посчитал не просто неудачей — а сговором Вселенной против него. Раз она так хотела его провала, он решил больше не бороться. Одним зимним уютным утром пробрался в комнату Рики. Хисын специально ждал, когда оба студента покинут особняк. Сердце стучало, будто он делает что-то запретное. Конечно, проникать в эту комнату было рискованно. «Просто сказка о Синей бороде» — подумал Хисын. Отворив прикрытую дверь, он вошел очень тихо, хоть дома все равно был один. Мельком осмотревшись, нашел заветную вещь, что лежала на столе. Старый ноутбук. Взял его с собой и быстро вышел. «Он меня прибьет…» — подумал сначала, а потом вспомнил, зачем вся эта операция и добавил: «—Уж лучше я сам». И заметно развеселился. А затем стал мрачнее тучи. «Я итак давно мертв» — утешал себя. Включил компьютер, открыл вкладку и вписал запрос «как убить вампира». В ответ вышел столб ссылок, он нажал на первую. Первым делом, написал список необходимых вещей. А затем вышел с кредиткой Рики. Вернувшись из ближайшего супермаркета, начал свою операцию. В особняке стояла гробовая тишина. Хисын долго искал выход на крышу, а когда вспомнил, что вампир, поднялся по внешней стене особняка. Залезал по кирпичикам, выступающим крышам и перилам. Способ первый: сгореть на солнце. Дождавшись первых солнечных лучей, которые слепили ярким светом, морально приготовился. «У меня была хорошая жизнь, мне пора» — подумал он. «Прощайте, мама, папа, Вон-и, Хару-чан, Маки, Сону, Рики-подонок и… Суха». Солнце через пятнадцать минут засветило ярче. Закрыв глаза, подглядывал одним глазом за процессом. Выдохнул. Хисын сидел по-турецки, направляя лицо солнцу. Подул ветер, флюгер закрутился. Он все ждал. Через какое время начинается сгорание, не знал. Солнце засияло ярче всего в полдень, Хисын сидел уже три часа и ничего не происходило. Он вздохнул и решил слезать. Не сгорел на солнце, а всего лишь получил небольшой загар. На минуту остановился на крыше здания, и сиганул вниз всем телом. Лежа на земле, почувствовал небольшую боль в плече. Открыл глаза и понял, что это был самый легкий способ слезть с крыши и самый бесполезный способ умереть. Разочарованный, он вернулся за список. Способ второй: отравиться чесноком. Пришел на кухню, до которой солнце не доходило, и был вполне рад. Он обиделся на солнце, что не наградило его покоем. Снял нож, разрезал чесночный батон, почистил чесночные головки. Сперва понюхал, острый аромат ударил в нос. И он подумал, не слишком ли жестокий выбрал метод. Пожал плечами сам себе и сел за стол. Засомневался и представил, как его найдет Сону, как будет выглядеть его труп. Захлебнется ли он батоном, запомнится ли он Сону таким образом. На Рики ему было почти не наплевать, разве что он обижался до сих пор, где-то в глубине души. Откусил батон — безвкусный. Откусил головку чеснока — оказалось остро и Хисын стал отплевываться. Закашлял и налил воды из крана. Эту затею пришлось забыть. Способ третий: деревянный кол в сердце. Самый радикальный и гарантия сто процентов. Вскрыл запас деревянных ножек из современного мебельного магазина. Сердце заколотилось. Хисын набрался мужества. Взял кол в обе руки и направил на себя, громко дыша. «Я итак мертв, мне нечего бояться. Я не хочу быть вампиром и убивать. Это ради всех, кого я люблю» — подумал перед тем, как выполнить начатое. Кол с жалким хрустом сломался о грудь. Это было не дерево, а ДСП с клеем. Хисын вздохнул с облегчением. Бросил остатки ножки на пол со всего размаху. Потер разгневанное лицо. — Ты не даешь мне ни жить, ни умереть! Чего ты от меня хочешь?! — обратился к небу. Весь день он пролежал в комнате, избегая зеркал, в которых отражался, вопреки мифам о вампирах. Не хотел видеть очередную неудачу в виде бордовых волос, а не красных. Вечером вернулись студенты. Рики посмотрел на деревянную стружку, что валялась на полу. Затем зашел на кухню и увидел хлебные крошки на гарнитуре и столе. Чеснок, что лежал надкусанный, заполнил запахом кухню. — Что это он делал тут? — спросил Сону. — Кажется, я знаю, — ответил Рики. Он быстрым шагом направился в комнату Хисына. Распахнул дверь и увидел, что тот лежит, отвернувшись к стене. Он был похож на обиженный комочек. — У тебя не получится, мог и не пытаться, — сказал Рики вместо приветствия. — Пошел ты, — прошелестел Хисын из-под подушек. Рики вздохнул и нахмурился. Сделал шаг назад, чтоб уйти, как только Хисын повернулся. — Мелкий, ты ощущаешь свою вину? Понимаешь, что ты натворил? —повернулся Хисын и посмотрел в глаза. Рики заколебался, потупил глаза в пол на секунду и ответил на взгляд. — Да. — И все? «Да»? — Я не могу ничего исправить, — поставил перед фактом. — А мог бы, — хитро ответил. Рики вопросительно посмотрел. А когда до него дошло, отрицательно замотал головой. — Вот ты какой. Придурок, — Хисын схватился на голову так, будто она невозможно болела. — Что происходит? — подошел Сону. — Этот мелкий идиот может только все портить, — бросил в сердцах Хисын. Сону посмотрел на Рики и увидел в его лице боль, которую он старательно прятал за каменной маской. — Хисын, что случилось? Можешь объяснить? — Я…не хочу жить. Сердце Сону пропустило удар, когда он услышал шокирующее признание. Особенно тяжело было слышать от Хисына, который был очень жизнерадостным обычно. — Ч…Что? Это еще почему?! — Сону повысил голос, заступив в комнату. Хисын сел на кровати, а затем громко крикнул, указывая пальцем на Рики. — У него спроси! Спроси, как я должен жить дальше, когда не могу выйти на улицу! Когда должен питаться, мать его, человеческой кровью! Когда не могу увидеть близких, потому что, хрен его знает, почему! Почему он сделал это со мной?! С нами?! Сону внимательно слушал и одновременно считывал реакцию Рики. Тот застыл как изваяние и молчал. Слова летели в него, словно стрелы, от которых он не уворачивался. Наступила тишина, заполняемая лишь вздохами Хисына. Он задыхался гневом и болью. Сону молчал, смотря в пол. Все молчали. — Потому…что ты мой хён, — сказал Рики. Оба посмотрели на него, широко раскрыв глаза. А затем Рики резко развернулся и ушел подальше из этого места. Места, в котором показал слишком много себя. Места, котором заставило обнажить то, что он всеми силами хотел скрыть, даже от самого себя. В комнате остались двое. Хисын сидел с таким же раскрытым ртом, а Сону будто бы нисколько и не удивился. Он сел рядом. — Этот негодник! Что он только что сказал? Ты это слышал? — вопил Хисын. Сону только изучал одними глазами рядом сидящего вампира. — Сону, не смотри так! Я же не сумасшедший? — Нет. Ты не сумасшедший, — спокойно ответил. Хисыну понадобилось время, чтобы отдышаться и настроиться на нормальный разговор. В светло-зеленом свитере, с бордовыми волосами он выглядел нелепо, но ничто не могло изменить красоты его лица. — Я не понимаю его. — А я понимаю. — Ты слишком жалостлив, Сону! Он не имел права! — продолжал тираду. Слова Рики смягчили его, как бы он не хотел уверить себя в обратном. — Не имел, — согласился. — Тогда почему! Хисын не знал, что хочет спросить, но Сону знал ответ. — Потому что он твой младший. Хисын схватился за голову и стал колотить кулаками. — Я сошел с ума! Сону взял его обе руки в свои. — Нет, Хисын-и, это не так! — погладил его по руке, — Прости его. — Он не просил прощения, — проговорил уже спокойнее. — Знаю. Он не умеет. И может, он не заслужил прощения. Но оно нужно тебе самому. Хисын усмехнулся куда-то в пустоту. — Откуда в тебе столько силы и мудрости? — только и смог выдохнуть. Сону лишь мягко улыбнулся и притянул Хисына за голову, положив себе на плечи. — Запишу тебя к своему парикмахеру, — пообещал, мягко укачивая.

***

Сону давно понял, что бывший дружок Рики его недолюбливал. И это было очевидно из-за его неприязненных взглядов, стоило появиться рядом с Чонвоном. Обиднее всего было то, что Таки все растрепал, о его вампиризме. Рики предупредил, что держаться от них всех надо подальше, но не уточнил, почему. Сону не боялся людей, это они должны были бояться вампиров. В один солнечный день, когда стены уже стали приобретать медный оттенок, Сону смог разозлиться. Не то чтобы он не мог, просто держался из последних сил. Они по-прежнему ходили с Рики на пары, в столовую, и вообще держались, как неразделимый тандем. Было очень неприятно чувствовать на себе ревнивую ауру Шигеты Харуа. Сону и сам был бы рад стать независимым, отлепиться от Рики и крикнуть на весь кампус «забери его, только перестань меня ненавидеть!» Не потому, что боялся ненависти, а потому что она его унижала. Делала из него «разлучника», которым он не являлся. Это Рики в нем нуждался, а не наоборот. Это он его выбрал. Сегодняшний день стал последней каплей. Сону не ел уже два дня, тренировал силу воли. Точнее, он говорил так сам себе. На самом же деле, ситуация с Рики выводила из себя. Рики обвинил Сону и Хисына в сговоре, а потом жил себе, будто ничего не случилось, и даже не заводил разговор на эту тему. Клыки зудели, Сону все чаще ловил себя на мысли, что хочется вцепиться в первого встречного и разорвать его в клочья. Истерично пытаясь закрыть рюкзак, молния которого заела, он оторвал застежку. Вдох-выдох. Закатил глаза так далеко, что увидел троюродного деда в своей лобной доле. Глубоко выдохнув, нечеловеческим усилием успокоился, как из-за спины вырос Шигета Харуа и уперся плечом о шкафчик. Сону покосился взглядом, полным ненависти, которая была адресована не ему. Сону злился на себя. В пожелтевшем здании стало почти холодно. — Притворяешься нормальным? — прищурился Харуа, склонив голову набок. В словах сквозил яд. Сону опешил. Раскрыл рот и моргнул от неслыханной наглости. — Ч…что тебе нужно? — только и смог выдавить, встретившись взглядом. — Лучше уйди, тебе здесь не место, — Харуа стал серьезным, голос стал тише, будто поднимался из глубины. — Тебя забыл спросить, — бросил Сону громче. — Таки слишком любит тебя, чтобы сказать. Слова ударили под дых. Сону захлопнул шкафчик так громко, со всей силы, что на них все обернулись. — Заткнись! Ты ничего не знаешь! Если еще раз заговоришь со мной, пеняй на себя! — крикнул Сону, напоследок прожег взглядом. Харуа заметил в глазах вампира, как зрачки блеснули ярко-алым. Сону вернулся «домой». Ступеньки особняка жалобно скрипели. Ненавистный звук – чужой. Как и этот дом, и эта кожа. Злоба заменилась слезами, как обычно и бывало. Сону плакал всякий раз, после того как сильно разозлится. Он мог кричать и биться в истерике, истошно орать. Но итог всегда был один. По щекам беспомощно текло. Солнце грело, а иногда не грело, потому что спряталось за тучами. Эту байку он слышал тысячи раз. Так часто, что выучил наизусть. Солнце всегда есть, просто мы его не всегда видим. Так говорил дед, а Сону умолял не заговаривать ему зубы, ведь он уже не маленький. Солнце за окном окрасило комнату в охру, а потолок в лимонно-желтый. Придя в комнату, завалившись на кровать, Сону от безделья стал пялиться на свой древний абажур, что принес из старой квартиры. Она была такого же прекрасного качества, как в его детстве. Удивительно, что даже его дизайн не вышел из моды до сих пор. Сону смотрел на жемчужину-выключатель на абажуре. Бледно-желтый перламутровый шарик блестел, отражая свет из окна. В воздухе кружили пылинки. Ни одна не могла спрятаться от взгляда. Завороженно, как в детстве, он проследил за их странным вальсом. Желтые цветы на лампе были вышиты гладью. Деревянная ножка покачивалась от старости. Дедушка читал ему сказки в детстве и всегда включал эту желтую лампу перед уходом. Сону грустил, когда сказка заканчивалась. Грустил, когда солнце гасло. Грустил, когда дед уходил навсегда. Но он всякий раз уговаривал: солнце не ушло, оно спряталось. Оно всегда рядом — под абажуром. Та самая жемчужина, что висит под лампой. Дед обманывал, чтоб Сону перестал грустить. А сейчас, когда он вспоминает об этой маленькой красивой лжи, почему-то становится теплее. «Я всегда буду рядом, когда солнца не будет». Сону верил, что душа дедушки поселилась в этой маленькой жемчужине, чтоб надежда никогда не покидала его. Только память держала его в этом мире, там, где он хотел смотреть на солнце в холодной пустыне. Он провёл пальцем по прохладному перламутру, вдохнул пыльный воздух комнаты и медленно выдохнул. — Ты был прав, дед. Солнце всегда есть, — прошептал он в пустоту. — Даже когда меня называют чудовищем. Даже когда я сам в это верю. Сону убрал руку с абажура и посмотрел в окно. Медный свет сменился сумеречной синью. Завтра будет смотреть в глаза новому дню, и солнце будет светить по-прежнему, даже если тучи его заслонят.

***

Сону вел себя отстраненно. Рики в связи с отсутствием каких-либо коммуникативных навыков, отпустил ситуацию на самотек, тем самым усугубив их отдаление. Пакеты, что он отложил для Сону, оставались нетронутыми и Рики решил выяснить, в чем дело. Он понимал, что Сону все еще в обиде, но не знал, что с этим делать. Тогда он решил, что так продолжаться не может. Он пришел в комнату Сону. Тот сидел на кровати, только что отойдя от вампирского сна. — Сону… что не так? — спросил сев рядом. Сону медленно приводил дыхание в норму, опуская голову. — Н…ничего. Порядок, — дышал отрывисто и упал обратно. — Ты не ел три дня. — Мне плевать, — бесцветно. Сону сел на кровати. Рики заглянул ему в глаза и на секунду замер. — Что? — Твои глаза… никогда такого не видел, — Рики положил руки ему на плечи, фиксируя. Радужка глаз Сону неестественно окрасилась в алый. — От голода твои глаза изменили цвет… — задумчиво произнес Рики. Сону отодвинулся, скинув руки с себя, прилег. Тишина липкой стеной встала между ними. Воздух вибрировал от невысказанного намерения. — Сону… — беспомощно позвал. — Рики, — отозвался. — Поговори со мной, — в голосе сквозила почти мольба. Сону усмехнулся. — Поговорить? Я думал, ты умеешь только загадочно молчать или угрожать расправой, — иронично сказал Сону, глядя в пустоту. Рики отвернулся в сторону, и замер. Спустя несколько минут затяжного молчания, он нашел слова. — Я не привык…чтобы меня…не хотели убить, — признался. Он ожидал, что Сону рассмеется и его ожидания оправдались. Сону действительно рассмеялся, но не от откровенного признания. — Ты смешной. Во-первых, я бы не смог. Рики будто слегка расстроился оттого, что Сону останавливает только это. — Во-вторых, даже если бы смог, ну зачем мне это? Чтобы стать одиноким рыцарем? Я умру с голоду, — продолжил Сону. А Рики стал еще мрачнее, подумав, что его используют. — В-третьих, — замолчал, встретившись со взглядом напротив, — так просто ты от меня не отделаешься, — закончил с улыбкой он. Рики застыл, заглядывая в красные радужки, в поиске чего, сам не знал. — И что это значит? — спросил Рики. — Расскажу как-нибудь. Лучше скажи, почему ты выбрал меня? Хисын понятно, ты его друг. А я? Ты ведь не знал меня прежде. Рики тут же резко отвернулся, будто его поймали с поличным. — Не могу. — В смысле? Я хочу знать, — Сону сел на кровати. — Все не так просто, — закрылся. Сону закатил глаза. Открыл рот, чтоб вывалить все свое негодование. — Ты серьёзно? Я бы тоже хотел тебя прибить за твое такое отношение! — говорил громче, желая растормошить этого ледяного дьявола, — Как дал бы! — замахнулся кулаком. А Рики даже не шелохнулся. Молчание повисло на минуту. Сону придумывал план, как отомстить, уже который раз, за все месяцы совместного проживания. Сколько бы планов он не придумал, ни один не приводил в исполнение. Словно эти мысли просто его успокаивали. Рики неожиданно мягко взял чужую ладонь в свою. Сону, как зачарованный последовал за ним. — Пойдем, прогуляемся? — Рики выдавил странную улыбку. На деле же она выглядела как жестокая усмешка. Но Сону хватило и этого. Они пошли на прогулку под слепящим обманчивым солнцем. Сону с квадратными темными очками с кошачьим уголком, больше на два размера, выглядел забавно. Нашел их у себя в комоде, которые остались там от неведомо кого. А Рики ограничился тем, что щурился лучам. Пейзаж стоял как из фильма семидесятых. Солнце щедро заливало ядрено-желтым улицу, что даже небо казалось таким же. Рики встал у прилавка, расплатился. Сону был очень счастлив, что может делать какие-то вещи, как человек. Лизнул голубой рожок и поморщился. — На вкус как… ничего. Холодное ничего. Прямо как моя жизнь, — посмотрел на Рики, что уставился на него странно, — Почему ты смотришь на меня, как на ошибку природы? Рики лениво скользнул взглядом по знакомой оправе на переносице Сону, но ничего не сказал, опустил взгляд. А затем спросил. — Настолько не любишь это? — «Это?» Ты про нашу «жизнь»? Рики кивнул. — Я почти смирился. Потому что ты не так уж плох, — сказал это и тут же принялся за рожок усерднее. Он благодарил вселенную за очки, что скрывают глаза и мысленно побил себя по голове за длинный язык. Рики стоял раскрыв рот, но очень быстро пришел в себя, продолжил пялиться. Сону хотел исчезнуть, не мог существовать под этим свирепым и одновременно спокойным взглядом. — Не смотри так, будто я самое неправильное явление в твоей жизни, — выпалил Сону, лишь бы заставить другого отвернуться. — Ты — единственное правильное в моей жизни, — глаза Рики наполнились вековой болью. Он медленно развернулся и побрел дальше, думая, что Сону пойдет следом. Сону остался стоять. Раскрыл рот, и опустил руку. Голубой шарик вывалился плашмя на серый асфальт. Мгновенно тая на раскаленной земле. — Рики? Что? Я не сдвинусь, пока не объяснишь! — он был настолько растерян ударившим по голове признанием, что с трудом подбирал слова. Рики не собирался поворачиваться и все отдалялся. — Сону, ты… — повернулся и заметил, что Сону не идет за ним, а сидит рядом с киоском, на бордюре, спрятав голову в локтях. Рики вздохнул и вернулся назад. Притопнув носком, сел рядом. — Сону… — Что это значит, ты не сказал, — поднял голову, задрав очки на лоб. Красные зрачки сияли в лучах солнца как огонь. Рики замер, смотря в безупречно алые глаза. Он наслаждался возможностью тонуть в кровавой бездне, пока Сону ждал ответ. И когда наконец пришло время, ответил. — Нет никакой причины. Просто будь со мной, — выставил ладонь в приглашающем жесте. Сону закатил глаза, отвернув голову. Рики явно не договаривает. Но он все равно положил ладонь, мягко улыбнувшись. Холодная рука Рики — единственное, что теперь имеет смысл. Они двинулись вдоль дороги. — Рики, пошли покатаемся на карусели! — звонко сказал. Рики улыбнулся бы, если бы лицо не сопротивлялось всякий раз нацепить искренность и душевность. Она всегда звала его «Рики, пошли…».  И он всегда соглашался. Он не винил ее ни в чем. Винил себя, что не спас. Не спас ее от решения, и никто не спас их от последствий. Сто лет одиночества — это не название книги, это его реальность, которая дала второй шанс. Рики не вспоминает, потому что никогда не забывал ее. — Конечно. Давай выберем самую большую. Сону шел довольный, вприпрыжку. И Рики понимал, как мало нужно для счастья.

***

Выходные закончились — единственное, что выбивало его из колеи. Пока все восстанавливаются, Сону разлагается. Хотя вчера было весело, впервые не кружилась голова от покатушек на карусели, впервые не было гипотонии и анемии. Но самым смешным был Рики — сидеть, как истукан, безэмоционально, пока тебя тащит со скоростью восемьдесят километров в час — Сону не умер от смеха вчера, только потому что уже мертв. Было скучно на парах, он сидел, подперев голову рукой. Рядом, на микробиологии, как безмолвная тень сидел Рики, замерев и двигая одними зрачками. Спокойная солнечная аудитория. На занятии тишина, только голос профессора прерывал ее, когда объяснял тему. Сону трепал брелочек лисы на телефоне, рассматривал обложку на тетради Рики, водил пальцем, а тот за всем наблюдал. Звонок прозвенел прямо кстати. Сону уже еле давил свою жажду, облизывая клыки под замкнутыми губами. Запах в аудитории становился более разряженным и было легче дышать. Это то же самое, что сидеть на шведском столе и не притронуться ни к одному блюду. Но он уже привык.  Сзади него за три парты все это время сидел Таки. Сону замер, встав со своего места. Таки не торопился на следующую пару, вид у него какой-то лохматый. Темная челка торчала во все стороны, воротник бомбера заправлен внутрь, а взгляд расфокусирован. Сону застыл на месте, глядя на Таки и его медлительные движения. В аудитории остались только они вдвоем. Сону вспомнил их последний разговор, когда сильно напугал Таки. Вся аудитория будто расширялась и становилась оранжевой от лучей, попадающих в нее. Скрипнула половица пола. Он решил подойти первым.  — Привет, — Сону поздоровался, боясь, что его сейчас отошьют. — Привет, — Таки стыдливо поднял глаза, будто не имел права на то, чтобы смотреть на него. Юный волк едва вздрогнул, глаза Сону изменились. Конечно же, иначе и быть не могло. В дневном свете были отчетливо видны два красных океана, затягивающих в кровавую тьму. Но на дне этих вампирских глаз, уловил ту самую теплоту, что всегда была присуща другу. Таки почувствовал себя самым убогим существом, из-за того, что игнорировал Сону на протяжении почти двух месяцев. Потерев лицо влажными ладонями, оставаясь беззащитным рядом с вампиром, оборотень решил. Его страх перед смертью — ничто, перед страхом потери важных и дорогих ему людей. Оборотень глянул в окно, которое блестело как диско шар, на стеклах морозное кружево. В его глазах отразился желтый блик. — Как ты? У тебя все хорошо? — Сону разговаривал как прежде, словно он все тот же. — Помнишь, — начал Таки, проигнорировав вопрос, — мы с тобой ходили в игровые автоматы на первом курсе? — Таки все также смотрел куда-то вдаль, в окно, вниз, но не на Сону.  — Конечно, помню, — Сону обрадовался, что было затронуто их общее прошлое. — Ты тогда сказал, что мы всегда будем вместе. Что наши дети будут лучшими друзьями, — Таки усмехнулся, пряча дрожащие кулаки под партой. Его глаза раскраснелись. Какими славными были тогда деньки. Сону помрачнел, и раньше хотел бы утешить Таки. Но время — штука мстительная. Он вспомнил как в детстве был капризной принцессой, отвергал все, что не «традиционно» красивое. В первую очередь ненавидел кактусы — эти отвратительные колбы с иголками. Сейчас Сону понял, что кактус — это он. Такой же терпеливый к засухе, не требующий заботы, и такой же чертовский устойчивый. — Все меняется, — ответил Сону. — Даже мы. — Наша дружба останется. Если ты позволишь. Я хорошо себя контролирую, — заверил. Таки хотел бы этого больше всего. Откуда же Сону было знать, что друг тоже скрывает свои тайны. И эти тайны не касались того, что он — оборотень. Эти тайны были намного хуже и тяжелее, и одновременно, настолько несущественные, что могли бы кануть в лету.

***

Рики бежал за ней и слышал смех — девичий, живой. Такой звонкий, что в ушах закладывало. Он не мог догнать девчушку, что дразнила его. Бежала по тому самому лугу из их детства. Вдруг картинки стали смешиваться и дрожать. И перед ним уже стояла девушка. Каштановые волосы лежали полотном на хрупкой спине. Она обернулась. Рики узнал в ней глаза, похожие на его. Челка спадала на лоб, а взгляд был донельзя нежный. — Рики-чан, идем со мной, — голос струился как ручеек. Тонкий и переливающийся. — Нет, ты обещала… — отвечал Рики вслед, почти кричал, но фигура отдалялась. — Я не держу обещаний. Как и ты… Фраза повисла в воздухе эхом, недосказанная и упрекающая. Рики проснулся. Вдохнуть стало трудно. И он со всхлипом подорвался с чужой кровати, заснул в ней вчера по неосторожности. Сону сидел рядом на кресле, попивал из пакета и внимательно смотрел. Рики приводил дыхание в норму, медленно успокаиваясь. — Кто такая Конон? — спросил Сону с ноткой ревности. Рики положил ладонь на лоб, прикрыл глаза. — Это ведь «она», да? Японское имя. Ты звал ее без конца, — посмотрел на свои ногти, якобы ему все равно. — Никто, — ответил устало. Сону почувствовал неприятный укол где-то под ребрами. — Никто, — повторил. Он встал с кресла и ушел из комнаты. А Рики даже не стал его останавливать. Он был слишком поглощен приснившимся, и все остальное ушло на второй план. За сто двадцать лет Рики научился двум вещам: не ждать чуда и не привязываться. Казалось бы, за век давно можно было бы найти смысл и жить по своим правилам. Устроиться на работу ради развлечения и найти «половинку». Но это жизнь для тех, кто не поломан. Становясь монстром, он сам перестал замечать, как очерствел. Десятилетиями искал себя, и нашел здесь, в Сеуле. В дурацком университете между парами по взрыванию кабинета. Рики поднялся на чердак. Тяжелая деревянная дверь отворилась, являя взору полупустую крохотную комнату, с тусклым светом из круглого окошка. На старом дряхлом подоконнике покоилась единственная ценная вещь вампира. Крышка сундука откинулась, внутри оказалась россыпь двадцатого века — десятки часов, которые Рики собирал с самого начала своей затянувшейся жизни. На самом дне лежали массивные карманные часы из его юности — прямиком из утонченных десятых годов, это был карманный хронометр эпохи Мэйдзи в лаконичном корпусе из темненого серебра. На его откидной крышке не было вычурной европейской гравировки — лишь строгий, едва заметный силуэт хризантемы и волны, выбитый на металле. Стоило нажать на кнопку, как крышка являла миру безупречный циферблат из белой эмали с тонкими, изящными цифрами и клеймом фабрики «Сейкоша», выведенным каллиграфически точной тушью. Эти часы застали его юность, единственное, что осталось от той жизни в Окаяме. Чуть выше, переплетаясь ремешками, покоился суровый винтаж: прямоугольные, угловатые стальные корпуса в стиле ар-деко из бурных тридцатых и тяжелые хронографы сороковых годов на потрепанной военной коже. Были здесь и совсем «свежие» вещи — футуристичные, угловатые японские часы из неоновых восьмидесятых, которые смотрелись странным контрастом рядом с благородным старым металлом. Одни стекла пошли паутиной трещин, другие сияли как новые. Из недр сундука доносился хаотичный, приглушенный хор: десятки шестеренок разных десятилетий тикали, щелкали и шуршали на свой манер, создавая оглушительную симфонию времени, которое для самого Рики давно остановилось. На дне сундука лежал рисунок, из него смотрела Конон. Он вспомнил, как приобрел его. Это было в Лондоне. Тридцатые годы в Англии застыли тогда в тумане и запахе угольного дыма. Это было время строгой элегантности: мужчины в тяжелых пальто, звон трамваев и вечная спешка. По оживленной улице, среди редких тогда еще автомобилей, шел Рики. На вид никто бы не дал ему больше двадцати. На нем был безупречный светло-коричневый костюм из твида и фуражка в тон, а из кармана жилета едва заметно поблескивала золотая цепочка часов. Он зашел в застекленную мастерскую. Колокольчик над дверью отозвался звонким, почти тревожным звяканьем. Художник — черноволосый британец в испачканном краской черном фартуке — неторопливо курил сигару, заполняя лавку густым сизым дымом. Рики молча протянул ему маленькое, потертое фото, на котором была запечатлена Конон. — Сделайте крупнее. И четче, — его голос звучал как хруст льда. Золотые монеты легли на прилавок. Лавка тонула в оттенках сепии, бежевого и глубокого черного. Позже, дома, Рики долго смотрел на готовый портрет. Работа была пугающе похожей — казалось, Конон вот-вот сойдет с холста. Но Рики не улыбался. Его лицо исказила тень вечной, голодной грусти. Он медленно подошел к тяжелой двери в подвал, отпер засовы... и только тогда его губы растянулись в жуткой, маньячной улыбке. Из темноты донеслись отчаянные крики тех, кого он приготовил себе на ужин, и Рики шагнул в этот ад. Рики закрыл сундук, вернув портрет обратно. Тяжелая дверь распахнулась, открыв перед взором стеллажи холодильной камеры с аккуратно выстроенными рядами пакетов крови из больницы. Рики взял первый попавшийся, и захлопнул. Телефон звякнул в кармане черных джинс. Рики раздраженно поморщился. Эта штука постоянно гремела. Когда он попросил Чонвона поставить ему беззвучный режим, год назад, Рики думал, что мобильник перестанет беспокоить бесконечными уведомлениями. Но назойливый прямоугольник всегда находил способы и лазейки отправить уведомление со звуком. — Мелкий, у нас что, не осталось первой положительной? — донесся окрик Хисына с кухни. Рики втянул через трубочку и спокойно вышел из чердака. В полдень того же дня, он шел по узкой улочке к месту работы Сону. — Слушай, мне некогда говорить, давай перезвоню, — сказал он в трубку. — Уже подхожу, — ответил Рики. Он отворил дверь в кафе. Официант приветливо помахал с кассы. То кафе в Париже в пятидесятых выглядело совсем другим. Рики тогда сидел за столиком уличного кафе, официантка принесла кофе. Черный кофе без сахара. Девушка лет двадцати, красивая шепелявая француженка. «Ошибка молодости» — так называл Рики про себя ту интрижку. У неё был красивый, картавый французский. Но она никогда не могла произнести его имя по-настоящему чисто. Получалось что-то вроде «Вики, Лики, Рили». Эту историю Рики старался забыть, она, итак, уже затерлась в памяти. Помнил только общие очертания, и то, как она превратилась в чудовище, за которым приходилось отмывать дом хлоркой. А потом он избавился от источника грязи. Не хотел вспоминать, как горевал после. Сейчас только закатил бы глаза и подумал — «оно того не стоило». Она не стоила. — Рики! — зовет Сону громко, чисто, — Бери быстрей свой кофе, потом забежим кое-куда, подождешь? Сону улыбнулся, на нем был фартук официанта, он улыбался по-лисьи сощурив глаза. — Да, конечно, — поспешно ответил, схватившись за ручку чашки. — Надеюсь ты прихватил мне пакетик красного? А то я устал, — Сону нагнулся, чтоб прошептать, как бы по секрету, — У меня даже клыки зудят. Рики поймал себя на мысли, что снова смотрит, как кто-то в фартуке ставит перед ним чашку кофе. Ирония судьбы или дурной вкус? Он усмехнулся, улыбка в кои-то веки была естественной, а не вымученной.

***

Хисын недовольно хмурился, потому что Рики над ним смеялся. То есть едва держал серьезное лицо, но срывающиеся нотки в голосе его сдавали. — Да пошел ты. Напомни сколько тебе? Тысяча? Так вот, ты давно устарел, как и твои понятия, — защищался Хисын. — А я думаю тебе очень идет. И не потому, что я вежлив, тебе правда идет. Но в этих вещах…они не подходят к этому образу, — сказал Сону. Хисын сидел в вещах с чужого плеча, накинутых поверх друг друга, безо всякого вкуса. А его новые ярко-красные волосы выглядели приклеенными к этому несуразному облику. — Раз теперь ты «Красный Хисын», давай подберем тебе новый стиль! — Сону восторженно подпрыгнул, глядя на Рики. Оба ждали ответа от самого старшего из них. Он кивнул, уже без смеха. Втроем они вышли в большой супермаркет с модными вещичками. — Я в этом похож на аниматора из тематического клуба, — процедил Хисын, пытаясь поправить воротник. — Зато шея открыта, — невозмутимо отозвался Рики, листая какой-то журнал. — Рики, это воротник за три тысячи долларов! — возмутился Сону, накидывая на Хисына еще одну цепь. Сону кружил вокруг Хисына, как коршун вокруг добычи. В руках у него был ворох черной кожи и багрового бархата. — Красные волосы требуют драмы, Хисын-и! — провозгласил Сону, прикладывая к его груди рубашку с таким глубоким вырезом, что в нем можно было спрятать пакетик красного. — Ты теперь не просто выживший, ты — эстетика смерти. Хисын посмотрел на свое отражение и тяжело вздохнул. — Сону, я смертоносный хищник. Я не могу выйти на улицу в кружевах. Рики, развалившийся в кресле с тонированной бутылкой крови, лениво приоткрыл один глаз. — Расслабься. Если кто-то начнет смеяться, ты просто его укусишь. Это очень сближает, — сказал Рики. — Вы невыносимы, — пробурчал Хисын, уходя обратно в примерочную. — Мы легендарны! — крикнул ему вслед Сону, — И не забудь надеть те ботинки на платформе. Мы должны быть выше этой суеты. Буквально. Сону стоял перед вешалкой с таким видом, будто выбирал не пальто, а судьбу мира. — Нет, Рики, посмотри на это. Этот крой плеча... он буквально говорит: «Я сожру твое сердце, но сначала заставлю тебя влюбиться в мой силуэт». Рики, который за свои сто с лишним лет видел, как менялась мода от камзолов до оверсайза, лениво ковырял в зубах соломинкой от пустой бутылки. — Сону, он вампир пять минут как. Ему бы научиться не спотыкаться о собственные ноги, а ты на него цепи вешаешь. Из примерочной донесся глухой стон. — Я запутался. В этой куртке слишком много ремней. Я чувствую себя чемоданом. — Это называется «портупея», Хисын-и! — радостно крикнул Сону, подлетая к шторке и бесцеремонно её отодвигая. Сону замолчал, поправляя на подопытном воротник глухого черного пальто, из-под которого виднелся шелк рубашки цвета переспелой вишни. Красные волосы, уложенные теперь в дерзком, рваном стиле, довершали образ. Хисын выглядел дорого. Опасно. И совершенно не по-человечески. Рики наконец поднялся с кресла, обошел Хисына кругом и одобрительно хмыкнул. — Ладно, признаю. Теперь ты похож на кого-то, кто может убить взглядом, а не отсутствием стиля. — Я всё еще чувствую себя идиотом, — признался Хисын, глядя на свои руки в кожаных митенках. — Это временно, — Рики похлопал его по плечу с силой, от которой обычный человек бы сложился пополам. — Главное — делай лицо «мне всё равно, сколько стоит ваша жизнь». У тебя отлично получается. Сону самодовольно поправлял в руках штаны с тремя поясами сразу и хлопнул Рики по плечу. — Что ж, дедуля, и тебя научим стилю. Мы из тебя икону стритвира сделаем! Правда, Хисын-хён? Хисын застыл с усталым выражением лица, медленно переводя взгляд со своих тонких пальцев, которые еще помнят прикосновение дорогого денима, на безразмерные штаны, предложенные Сону. — Стилю?.. Сону, они выглядят так, будто их сняли вместе с колготками. Рики тихо посмеивался, глядя на шокированного Хисына. — Видишь, хён? Нас списали в архив. Теперь «стильно» — это когда ты не можешь найти свои ноги в штанах. После похода в магазин, трое вампиров вернулись в особняк, чтобы продолжить объявленный Сону «семейный день». На очереди по списку стоял эстетичный обед. Выставили круглый стол, как в кафе, прямо на улицу, поставили стулья. Хорошо, что не было соседей, которые могли бы тыкать пальцем на распитие алкоголя прямо у дома. Все было разлито по бутылкам от вина. Сону сидел в темных очках, больше для настроения, чем для практичных целей. Солнца нет, двор в тени, а его глаза давно перестали быть красными. Выглядел он очень пафосно и комично, как гламурная стрекоза. Сону элегантно оттопырил мизинец, сделал крошечный глоток через трубочку и зажмурил глаза. За очками было не видно, но драматический вздох выдавал. Налил кровь в изысканный винтажный бокал, добавив туда пару кубиков льда для эстетики, и пытался заставить Хисына пить «красиво». — Хисын, не пей залпом, это не пиво. Смакуй! Почувствуй нотки адреналина и... это что, антибиотики? Рики, ты где этот пакет взял? Опять у той клиники для ипохондриков? Сону с тихим щелчком открыл дизайнерский бутыль и разлил густую алую жидкость по хрустальным звонким бокалам. — Так, Хисын-и, это наш «аперитив», — Сону протянул бокал с таким видом, будто они в элитном ресторане Парижа, а не во дворе перед особняком. — Урожай прошлой недели, группа вторая, резус положительный. Хисын с опаской взял бокал, принюхался и поморщился. — Пахнет... как будто кто-то жевал парацетамол и запивал его дешевым энергетиком. — Вот! — Сону торжественно поднял палец вверх. — Тонкое чутье! Это всё потому, что донор — студент-медик в разгар сессии. Там в составе сорок процентов кофеина, тридцать — недосыпа и щепотка отчаяния. Бодрит нереально, но послевкусие немного пыльное. Рики, который в это время меланхолично жевал трубочку от своего пакета, подал голос: — Зато от этого пакета у тебя не будет болеть голова. Там столько аспирина, что он разжижает даже мозги. — Рики, не порти момент! — Сону фыркнул и повернулся к Хисыну. — А теперь попробуй вот этот. Это «эксклюзив». Он достал другой флакон, жидкость в котором была чуть светлее. Хисын сделал осторожный глоток и тут же широко распахнул глаза. Сердце в груди, которое теперь работало в экономном режиме, вдруг пропустило удар, а по венам пошло странное, колючее тепло. — Ого... это что? — выдохнул Хисын, чувствуя, как мир вокруг стал подозрительно ярким. — Это, мой дорогой, адреналин в чистом виде, — самодовольно улыбнулся Сону. — Донор за пять минут до сдачи крови прыгнул с парашютом. Ну, или убегал от налоговой, я не уточнял. Чувствуешь искры в пальцах? — Я чувствую, что могу сейчас обогнать американские горки пешком, — пробормотал Хисын, сжимая бокал так сильно, что стекло жалобно хрустнуло. — Тише, «чемпион», — Рики ловко перехватил бокал из рук Хисына своими когтями, прежде чем тот взорвался осколками. — Если ты сейчас рванешь через парк на сверхзвуке, нам придется объяснять полиции, почему по небу летит красная комета в ботинках на платформе. Допей антибиотики, они успокаивают. — Хисын-и, ну кто так пьёт? Ты же не пёс, прости господи. Не глотай сразу! Смакуй. Почувствуй этот букет: нотки страха, оттенок иронии и лёгкое послевкусие вчерашнего стресса. Это же искусство! Хисын пытался повторить: поморщился, трубочка издала неприличный всхлип, он подавился. Сону осуждающе вздохнул и поправил очки. В это время Рики, вдохновлённый позой Сону, пытался запечатлеть этот момент. Он был весь в процессе: язык высунул от усердия, карандаш скрипел по бумаге. Рики смотрел на Сону, который выглядел как модель с обложки, потом на свой рисунок и впал в когнитивный диссонанс. На бумаге вместо вампира-эстета получалось нечто среднее между корягой и пьяным пауком. Хисын, уставший смаковать, решил размяться и заметил копошение в блокноте Рики. Подкрался и выхватил блокнот, посмотрел на рисунок. Сначала повисла тишина, потом он начал тихо хрюкать от смеха. — Сону-я! Глянь, Рики тебя нарисовал! Это... это... это Пикассо отдыхает! Сону медленно спустил очки на нос, посмотрел на кочевряжку в блокноте. Его лицо окаменело. — Это что, я? А почему я похож на перееханного динозавра? Рики, ты что, рисовал меня копытом? Рики выхватил блокнот, покраснел, сжал ластик в кулаке и пробурчал: — Я так вижу. Скука — страшная вещь. Особенно, если это скука Сону. Скука давала простор фантазии, заставляла поднимать из глубин разума воображение. Фантазии Сону всегда были нацелены на избавление от скуки. Он заставил сто двадцатилетнего вампира и огненного демона сидеть и пить из рюмочек и бутылки шардоне, ну и кто здесь истинный хозяин зла? Сону молчал, а потом мило засмеялся, наблюдая, как ему повинуются два страшных и опасных монстра.

***

В городе наступила ночь, обняв своими колючими пальцами улицы и дома. В особняке вампиров ночь разделяла троих по разным комнатам. Так было с тех пор, как они все здесь появились. И кто знал, о чем они думают, ведь каждый — о своем. И, возможно, это не было чем-то тайным и действительно загадочным. Ведь каждый думал о своей человеческой жизни. Каждый из них. Хисын вспоминал лучшие моменты. Свои поездки с друзьями, семейные ужины, каждую встречу с любимой и то, как смеялся до боли в животе. Те моменты теперь останутся навсегда тем островком, когда он знал, что такое «счастье». Сону вспоминал, как гулял с дедушкой по набережной реки Хан, какие сказки он читал, какие мультики крутил видеопроектор. Вспоминал маму, которая не успела до выпуска Сону из школы, вспоминал свои мучительные приступы. Да, не всё в его жизни было светлым и радостным. Однако он всегда находил поводы для улыбки. А Рики…О чем же он думал? Наверное, ответ лежал в том самом букете. В голубых гортензиях в черной бумаге. Он уже потерял надежду, уже давным-давно. Увидеть бы ее снова. Хотя бы ее. Но даже это — непозволительная роскошь. Он уже забыл лица, помнил только, что где-то глубоко болит так, что проще не думать. Закрыть глаза и сделать вид, что всегда был кровожадным монстром. Рики сидел на подоконнике и смотрел на луну. Когда-то под этой же самой луной он потерял все. Смотрел тоскливо наблюдая, как вдалеке спешат редкие машины, бродят люди по своим делам. Замотанные и уставшие, злятся и грызутся, забывая, как на самом деле счастливы. Рики спустился вниз, не ожидая, что в гостиной уже занято. У камина сидел Хисын. Огонь горел ярко, грел комнату, но не сердце. — Не спится? — спросил Хисын первым, приглашающим жестом указал на диван. Сам он сидел на полу, уперевшись о сиденье кресла. Теплый терракотовый свет очерчивал силуэт ярких огненных волос. Поблескивала жидкость в низком стакане. Хисын пил вино, которое откопал где-то в доме, он чувствовал только вкус спирта, и его это устраивало. Рики сел на бордовый диван напротив камина. На лестнице послышались шаги. Сону спустился и присоединился к компании.  Сел рядом с Рики, а затем облокотился ему на плечо, как капризный щенок. Рики не сопротивлялся, наоборот замер, как мебель, чтоб не спугнуть. Все трое молчали. Каждый о своем. И все обо всем. Теперь они вместе и Рики не знал, сожалеть он должен или радоваться, что теперь не один коротает одинокие ночи.

***

На следующее утро Хисын пришел, чтоб вернуть ноутбук. В комнате Рики, что пестрила бордовым, в противовес цвету — было холодно. Атмосфера леденила душу, как и ее обладатель. Он лежал на диване, уложив предплечье на лоб. — Вот, пришел вернуть. Рики двинул зрачками, чтобы посмотреть на него. — Почему ты одет как клоун? — спросил Рики, намекая на нелепый зеленый свитер. —Ну могу ведь я одеться дома как дома? — Хисын прошагал до стола и положил ноутбук. — Дома? Пожалуй. «Дома». Рики продолжал смотреть в потолок, будто хотел просверлить в нем дырку. Хисын осмотрелся уже внимательнее в комнате, она была самой маленькой в особняке. На зеркальном трюмо стояли бесчисленные склянки с парфюмом. — Это твое? — провел пальцем вокруг. — Да. — Можно? — Валяй, — бесцветно. Хисын брызнул и начал закашливаться. Едкий запах просочился в ноздри и оказался будто бы слишком глубоко в мозгу. — Ух, ядреная штука. Вдоволь набаловавшись духами, Хисын сел на маленький диванчик у другой стены. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Что? — спросил Рики. —Да так… хочу выйти. — Выйди. — Нет, не так. Я хочу вернуться. Вернуться в свою жизнь, в университет, к родителям… — начал уверенно. — Исключено. — Что? — Хисын чуть не задохнулся от возмущения. — Вернее сказать…ты не умеешь себя контролировать, — Рики отвлекся от изучения потолка и задумчиво собрал руки на груди, крест-накрест, — Я прав? — взглянул на Хисына. —Я не узнаю, пока не попробую… — Нет, — перебил, — Ты узнай, а потом попробуешь. У Хисына в этом моменте сломался мозг. — И как? — Не знаю, набрызгайся духами… — пространно провел руками в воздухе. — Ты гений! «Набрызгайся духами Хисын-и». Ты серьезно? За миллиард лет или сколько тебе там, не научился никаким способам? Знаешь, для старого вампира ты довольно глупый! Рики молчал со спокойным лицом, пока Хисын его отчитывал, а потом совершенно невозмутимо добавил. — Я не говорил: «Хисын-и», — прищурился и поднял палец вверх. Хисын встал с дивана и ушел из комнаты. — Ушатал бы тебя, мелкий! — бросил вслед. Рики улыбнулся, так широко, насколько был способен и ответил пустоте. — Уже поздно.

***

В аудитории было тихо, и только шипение баллончика нарушало эту тяжелую стерильную тишину. Сону работал медленно, без своего обычного вызова. Его движения были скорее механическими, печальными. — Твой метод со шприцами — это пытка, Таки, — негромко произнес Сону, глядя, как синий пигмент мучительно медленно ползет по жилкам белого лепестка. — Ты заставляешь её перестраиваться, менять саму свою суть. Это больно. Студенты аграрного факультета выполняли домашнюю работу. По совместительству, помогали Чонвону облагородить цветочную лавку, добавить новых необычных экземпляров. Таки поднял глаза, удивленный внезапной мягкостью в голосе друга. — Я просто хотел, чтобы она изменилась по-настоящему. Чтобы цвет был ее собственным, а не накладным. Сону горько усмехнулся и взял в руки белую лилию, которую они решили покрасить в густо-алый, почти багровый. Он нажал на клапан спрея, и облако красной пыли окутало нежные бутоны. — Посмотри на неё, — Сону поднес цветок ближе к лицу Таки. — Она теперь красная. Если поставить её в вазу в витрине, прохожий скажет: «Какая красивая красная роза». Он замолчал, рассматривая капли краски, застывшие на кончиках лепестков. — Но лилия не станет розой, Сону, даже если ты ее подстрижешь. Сону обернулся на друга. Брошенная безо всякого смысла фраза, обескуражила до глубины души. Сону опустил цветок и посмотрел на свои руки. В дневном свете его кожа казалась неестественно белой, почти прозрачной, но под ней всё так же угадывался рисунок вен. — Это правда, даже окрасившись в алый — лилия остается лилией, — сказал Сону как-то грустно. — Ну а то, у нее даже форма другая. Кто вообще может сказать, что она похожа на розу? Это смешно, — заулыбался Таки, вовсю погрузившись в механическую работу. — Ну… некоторые люди не особо внимательны, — Сону глянул вверх. — Это так печально, что выразить не могу. Сону видел, что Таки отвечает искренне, и даже не особо заморачивается о смысле, что они сейчас раскапывают. Он осторожно коснулся пальцем лепестка, чувствуя холод химии. Внутри он всё еще тот же Сону, который боится высоты и любит дурацкие аттракционы. Вампиризм — это просто краска. Плотный, несмываемый слой багряного лака. Он сделал презентабельным для вечности, но не изменил того, кто он есть. Лилия остается лилией. Даже если она теперь цвета крови. Сону ничего не ответил. Он просто аккуратно поставил красную лилию в стакан и начал собирать баллончики в сумку.