Глава 7. Дождливый день

Дождливый день душит серостью неба,

Пока в безмолвии сгорают кометы.

Полярные ночи не вечны,

Даже если ты в это не веришь.

4 месяца назад

Полная луна сияла над кружевом крон, как огромный бриллиант. В ночном воздухе вибрировало напряжение, но эта ночь казалась Фуме по-особенному прекрасной — словно предвестник рождения чего-то нового. Он ощущал это каждой клеточкой тела. Его глаза горели желтым огнем, клыки зудели, а на напряженном лице выступила испарина. Черные волосы прилипли ко лбу, тело ломило так, что он едва сдерживал ярость. Волк внутри рвался наружу, но Фума был сильнее. Он позволит зверю выйти только тогда, когда сам решит. Оборотень прочесывал лес, слыша вдалеке протяжный вой собратьев. Изо рта вырывался пар. Внезапно Фума замер: до него донесся странный запах. Он принюхался, двигая носом, как дикое животное, и медленно пошел на звук приглушенных криков. Не торопился. Торопиться — значило спровоцировать волка и поддаться инстинкту. Фума потратил годы тренировок, чтобы обуздать свою природу, но каждое полнолуние все равно оставалось игрой в рулетку. Игрой на выживание между ним и зверем. Подходя ближе, он старался быть незаметным, осторожно обходя колючие ветви. Тяжелые сапоги давили так сильно, будто когти волка уже вышли наружу. Наконец, под покровом тьмы, он увидел нечто, что не сразу смог осознать. Интуиция сработала быстрее логики. Парень держал девушку, буквально высасывая из нее жизнь. Фума частью волчьего сознания хотел броситься на защиту, но понимал: это обойдется слишком дорого. Наконец незнакомец отпустил жертву. Фума отчетливо увидел его лицо с окровавленным ртом. Очень красивое лицо. Запоминающееся. Парень поднял глаза, осматриваясь, но не заметил Фуму — и тот лишь позже осознает, почему. Это был новообращенный. Они неадекватные и рассеянные. Лицо отпечаталось у него на подкорке навсегда. Когда вампир исчез в тенях, Фума осторожно подошел к девушке и проверил пульс. Но она потеряла слишком много крови. Присев на корточки, он достал из поясной сумки нож. Сапоги давили нестерпимо, глаза сверкали. Лезвие блеснуло в лунном свете. Одним резким движением мужчина полоснул себя по ладони, зашипев от боли и зажмурившись. Он повернул лицо девушки к себе и прижал окровавленную ладонь к ее губам, выжимая капли своей крови ей в рот. Кровь оборотня не излечит ее полностью, но хотя бы заморозит приближение смерти. Бинтовать руку было нечем, да и неважно это было сейчас. Спрятав нож, Фума поднял девушку на руки и понес к своему дому. Путь предстоял долгий, но ради спасения жизни он готов был терпеть. На следующие сутки Фума отвез ее к окраине леса, где ее точно найдут люди. Ему нельзя было афишировать себя, но он сделал все, что мог.

настоящее время

Буднее утро в Сеуле. Просыпались серые улицы, прогудел будильник. Суха протерла глаза, продрогшая до костей, босиком волочилась до ванной. Белая майка с нежным кружевом, чистое лицо без косметики, на котором виднелись две черные пуговки — зрачка. В сером прямоугольном зеркале бледное отражение. Кожа фарфоровая полупрозрачная выглядела болезненно, а в сочетании с грустным взглядом, вообще отдавала тоской. Суха задержала взгляд, стало жаль себя. Персиковые губы задрожали, а потом замкнулись, запрещая плакать. Она чистила зубы, как обычно, на автомате. Отсчитывала по привычке, слушала музыку, которая звучала на всю маленькую квартиру. Расчесывала непослушные черные волосы до пояса. Они постоянно путались, безжизненные и тусклые, вот расческа снова запуталась в них. Темно-синий пиджак, рубашка и галстук, ведь она не любила выбирать одежду для верха. Юридический факультет требовал серьезности, а не блузочек из шелка. Таких требований не было, это был ее личный принцип. Юбка — самая красивая, длинная, асимметричная, от корейского бренда. Ткань заблестела на свету, парчовые нити и всё безобразие цветастых лоскутов сверкало на солнце. Почему-то на юбках она отыгрывалась на все двести процентов. А когда вставала или выходила к доске, преподаватели и студенты с недоумением рассматривали, как на серьезно и официально одетой девушке зияла красочная юбка. Словно инородная вещь, надетая случайно, она привлекала всеобщее внимание и удивление, смешанное с восхищением. Суха вздохнула, радостно одеваясь. Все как обычно. Вот только… Февраль подходил к концу, а за ним весна. А его все нет. А она все еще надеялась. — Ким Суха, ваш ответ по статье двести семьдесят один Уголовного кодекса. Она встала. В руках — ручка, которую она крутила так сильно, что та скрипела. — Преступление оставления, — начала она. Голос ровный, почти безжизненный, — Обязанность по защите возникает на основании закона или договора. Тот, кто оставляет другого в опасности, когда мог и был обязан помочь... Она замолкла. Посмотрела на столешницу. Потом на окно. Солнце уже не такое яркое, как утром. Февраль на исходе. Хисын говорил, что весной воздух пахнет иначе. Он так и не объяснил — чем. Просто взял ее за руку и улыбнулся. Она сжала край стола. Утреннее солнце едва прокрадывалось в окна, но глаза все равно слезились, а голос дрожал. — ...Наказывается лишением свободы до трех лет, — продолжила она, и голос становился тише, будто она говорила не для группы, а для кого-то, кого здесь нет, — Если в результате... если оставленный погибает или оказывается в смертельной опасности — до десяти лет. Преподаватель кивнул, сделал пометку. — Хорошо. Приведите пример. Суха подняла глаза на окно. На секунду ей показалось, что в проходе между рядами кто-то стоял. Тень. Никого. — Пример — когда человек знает, что другому нужна помощь. Звонит ему, пишет. А потом... — она запнулась, сглотнула, — ...просто перестает отвечать. Оставляет одного в темноте. И уходит. В аудитории повисла тишина. Кто-то кашлянул. Преподаватель смотрел на нее с легким недоумением, но не перебивал. — Такие действия могут квалифицироваться как оставление в опасности, если была обязанность заботиться, — закончила она, и ее голос стал сухим, почти механическим, — Ущерб от бездействия может быть сопоставим с ущербом от активных действий. Суд это учитывает. Она села. Не дожидаясь разрешения. Одногруппники перешептывались. Кто-то спросил шепотом: «С ней все нормально?» Суха не слышала. Она смотрела в окно. Ветер раскачивал голые ветки. Февраль. Скоро весна. Но Хисын так и не сказал, чем пахнет весенний воздух. И теперь, наверное, уже не скажет.

***

Пасмурное небо заволокло тучами. Легкий ветерок задувал в приоткрытые окна. Природа будто замолчала, расступилась. Дождь собирался, но не шел, уже который день. Сердце зашлось в тревоге. Суха вышла из университета. Ступеньки были влажные, будто морось прошлась ночью, втайне от всех. Остановилась, чтобы посмотреть на каменную дорожку. На кромке остался влажный след. С ветки спорхнула птица. Вокруг не было ни души. Невольно прислушалась к своему дыханию. Прямо перед воротами стоял человек. Суха встрепенулась и остановилась. Повернула голову. Силуэт знакомый. Светло-коричневая авиаторка, которую она точно где-то видела. Даже помнила запах. Появилось чувство, что она его знает, хотя видела впервые. Она не могла пошевелиться и все еще смотрела. Человек сдвинулся с места и подошел ближе. Терпкий знакомый запах табака ударил в нос. Высокий, широкоплечий мужчина средних лет. Черные волосы спадали на лоб, едва прикрывая глаза. А глаза… глаза были такие, будто знали о тебе всё. Сощуренные, черные, сканирующие и уж точно, прочитавшие вдоль и поперек все твои мысли. От этого взгляда стало не по себе. Слабая ухмылка коснулась его губ, и стало еще тяжелее дышать. — Не уж то, узнала? Ким Суха, — спокойный монотонный голос, будто не нуждается в ответе. Суха моргнула. Рефлекторно отшагнув назад. В кровь прыснул адреналин. Она догадалась. — Я… обозналась, извините, — сделала шаг. Крепкая рука затормозила ее за предплечье. Суха испуганно обернулась, не пытаясь вырваться. Посмотрела на ладонь, испещренную шрамами. Он медленно отпустил, не отрывая жалящего взгляда. — Не надо прыгать, маленькая леди, — его слова проникали под кожу, — Так ты помнишь? Кто тебя спас от смерти. Фума не из тех, от кого можно так просто убежать. Он источал ауру человека, который весь мир держит на своих плечах и не гнется. Суха как опомнилась, встала перед ним ровно и поклонилась. — Спасибо, аджосси. Я в долгу перед вами. — Именно. Ты хоть имя мое знаешь? Мурата Фума, — кинул небрежно. Суха осторожно выпрямилась, заглянула в глаза внимательно, пытаясь прочесть. Нечитаемые. Но она знала, чего он хочет, догадывалась. И долго ждать не пришлось. Вот бы повернуть время вспять. — Твой парень, Ли Хисын? Где он сейчас? Она не умела врать, но сейчас из кожи вон лезла, чтобы быть убедительной. Сглотнула, едва успокаивая сдавившую грудь тревогу. Обернувшись, увидела студентов, которые обходили их мимо, провожая странным взглядом. — Он… пропал. Я ничего не знаю. Фума безрадостно усмехнулся, кивнув. Посмотрел по сторонам. Казалось бы, сказать больше и нечего. Но эта усмешка не предвещала ничего хорошего. Суха инстинктивно ощущала себя в ловушке. Ее не отпустят, что бы она не соврала. — Неужели. Значит, это не он тебя укусил? — притворно наивный вопрос, а до кучи совершенно глупая передразнивающая физиономия. — Что? — усмехнулась нервно, — Что значит, укусил? — неубедительно. — То и значит, — приподнял и опустил плечи, оставляя руки в карманах. Пауза. Слишком долгая. Затянувшаяся неестественно. Фума устало смотрел из-под полуопущенных ресниц. Она не знала, как он это делает: держит на мушке одним ленивым взглядом. — Брось. Ты ведь мне должна. Могу взять натурой, — напористо, издевательски. Суха покраснела, задышала шумно от возмущения. Подняла руку, чтоб влепить пощечину, но была перехвачена в воздухе. Она не жертва, чтобы ее держали на мушке. — Разве так благодарят за спасение? — рука была с силой отброшена вниз. — Я не знаю, где Хисын. Правда! — А я знаю, что ты врешь. Он опасен, Суха. Ты покрываешь монстра. Она уже и не понимала, почему разговаривает с ним. Как он загипнотизировал ее, заставил бояться саму себя. — Нет! Он не монстр и никогда им не будет! — глаза заслезились. Фума посмотрел наверх, будто вспоминая что-то. — Шесть, семь, восемь… Сколько человек он должен убить, чтобы ты поняла? Он не прежний, — в словах Фумы, до этого ироничных и насмешливых сквозила настоящая серьезность. Суха раскрыла рот и тут же накрыла рукой. В лице отразились паника и ужас. — Теперь поняла? — двинул бровями. Действительно ли они враги? За кого сражаться и на чью сторону встать — несправедливо быстро заставляют принять решение. Фума все-таки поймал ее в свою ловушку. Кафе, стоявшее неподалеку от кампуса, поджидало их пустыми столиками. Но ирония в том, что Суха — бесполезный свидетель. Она действительно ничего не знает. Но Фума вытянет из нее информацию, которая даже ей самой неизвестна. Кафе минималистичное со столиками из темного дерева. Суха заказала американо, который стоял перед ней в маленькой чашке. Она сидела, молча на нее уставившись. Фума заказал чашку чая. Отпил немного, уютно кутаясь в свитер. Суха не притронулась к чашке. На лице отсутствовало всякое выражение. — Не бойся. Это не предательство, — заверил Фума, отпивая. Девушка закатила глаза и от безысходности, ее глаза стали красными. Посмотрела в окно. Солнце играло с маячившими у кафе деревьями. Перекатывало лучи с одного листа на другой, мотая калейдоскоп. — А что это тогда? — спросила, глядя в глаза. Фума снисходительно взглянул в ответ. — Так будет лучше. Я не собираюсь его убивать. Сначала предложу переговоры, — Фума смотрел своими черными сощуренными глазами, взглядом которых мог стереть в порошок. Но Суха смотрела твердо, не отводя глаз, потому что сама уже была на пределе. — Если вы врете, аджосси, я никогда вас не прощу, — агрессия во взгляде и голосе. Фума усмехнулся. Опустил глаза в чашку. — Сделаю, что смогу, — отпил, — Ну так что? Выходил на связь? Может кто-то в курсе? Суха смотрела прямо, не понимая, что сказать, как вывернуться, если она и сама не знала ничего. Открыла рот, чтобы сказать, а потом замолчала. Фума выжидал. Его глаза смотрели так, будто постоянно в чем-то подозревали. — Я не знаю где он сейчас. Но я знаю, что он не хотел этого, он просто запутался и не в себе, — Суха опустила голову, зарделась. Каждое ее слово вылетало слишком стремительно и каждое, казалось, зря сказанным. Закусила губу. Осторожно подняла голову. Фума отвернулся к окну, будто вынося молчаливый приговор. Его лицо изменилось, стало еще более пресным. И Суха не знала, что это значит, она хотела забрать все слова назад. — Суха, — проговорил ее имя по слогам, — Это самый опасный тип вампира. Новорожденный, неконтролируемый. Вернуть время вспять. К тому моменту, когда та ночь не произошла. Или к тому, когда они с Хисыном не познакомились… — Нет… — Кто на вас напал? Ты ведь помнишь лицо? Суха посмотрела вниз. Сказать правду было бы слишком опасно. Для нее и для всех, кто учится с ней. Ни-ки слишком непредсказуем. Он обратил хёна, с которым дружил не один год, кто знал, на что еще он способен. — Я не видела лица, — соврала она, сжимая кулаки под столом. — Было слишком темно.

***

После разговора с Фумой, прошла пара дней. Суха только и делала, что шарахалась от Ни-ки, с тех самых пор. Однако в этот день, она совершенно ясно поняла, где находится Хисын, и что с ним. Ни-ки появился как тень, выросшая из ее спины, когда она стояла в уборной и умывала лицо холодной водой. От испуга она резко развернулась и чуть не вскрикнула. Он приложил палец к губам и передал записку. В ней значилось приглашение ко встрече в их любимом месте. Она стояла в парке поодаль от университета на деревянном мостике рядом с прудом. Мостик выглядел стареньким, даже сказочным, из-за своей округлой формы и нарочито потрепанной древесины. Плавали уточки. Солнце слепило так сильно, что она едва могла рассмотреть свое отражение в бурой воде. Птицы ныряли, пиная волны лапками. Тихий звук воды расслаблял и заземлял. Она бы могла простоять тут вечность, лишь бы не вспоминать. По парку гуляли люди, изголодавшиеся по весеннему теплу. Слышался детский смех и разговоры. Деревья будто просыпались, и оттого, шелестели громче. Дышать становилось приятнее. Суха смотрела в свое отражение, пока к ней не присоединилась смутно знакомая фигура. Она замерла, не в силах пошевелиться. Его глаза, его лицо. Хисын. — Привет. Суха медленно повернула голову, очень медленно, будто боялась, что это видение. Нет, это реальность. Искореженная, исковерканная. К сожалению, или к счастью, Хисын стоял прямо перед ней. Тот самый? Или уже другой. От ее любимого осталось только лицо, и то — изменилось. Она прикрыла рот, рассматривая того, кого не видела вечность. Хисын взглянул вниз, и улыбнулся. Самая красивая в мире улыбка. — Да, немного стиль изменил. Только не говори, что это неловко, — он все еще улыбался. Суха убрала руку от лица, и выдавила улыбку уголками губ. Хисын видел, как дрожат ее губы и ледяные пальцы. — Ты покрасил волосы? Хисын погладил себя по голове. — Да, долгая история. Решил под стать той игрушке. Типа монстрик, — невнятно промямлил. Суха сглотнула. Первый шок от внешнего вида прошел, и она кинулась ему в объятия. Хисын пах по-другому, не теплом и не его запах кожи. Но это был он. Он прежний, но уже другой. И где была эта грань, Суха не знала. Это сводило с ума. — Ты хочешь? Я могу тебя забрать, — раздалось тихо под ухом. Она разомкнула руки и посмотрела в карие глаза. Ее нутро стало пускать первые трещины. Трещины, которые появились от разбивания о реальность. — Нет… — Почему? Ты же хотела. Суха разжала объятия. Посмотрела на него. Говорить было трудно. Они были по разные стороны. Слишком многое разводило их. Не только вампиризм. — Я не могу так поступить с родителями…не могу. Я не хочу становиться монстром и строить счастье на чужих костях. — Так я монстр? Слово за слово. Они никогда не понимали друг друга. — Ты знаешь, что я люблю тебя. Но я похоронила нас в том лесу. Ты укусил меня. Ты предал меня, — говорила уверенно, превозмогая сжавшееся горло. Хождение по кругу. То один догоняет, то другой. Этот круг надо разорвать. — Ты ведь знаешь, что я не хотел, — Хисын расставил руки в бок, устало отвечая. — Да… но я думала, что любовь сильнее инстинктов. Значит, я ошибалась. Прости, но у нас нет будущего. Суха развернулась и медленно зашагала прочь. В душе поднималась буря — такая невыносимая, будто весь мир рушится. По щекам катились слезы. Она прошло уже несколько метров до травы и обернулась. Хисын уходил в противоположную сторону. Она вздохнула. Ветер поцеловал мокрые щеки. Вдруг дышать стало невозможно. Разразился удушливый плач. Дрожащие ледяные ладони прикрыли онемевший рот. Она упала на колени прямо на лужайке, путаясь в складках слоистой юбки. И уже не имело значения, сколько стоили вещи. Сейчас все перестало иметь цену. Несдержанные всхлипы из самых глубин сердца привлекали прохожих. Она рыдала и не обращала внимания на людей, что тыкали пальцем. В голове лишь стоял образ уходящего в закат Хисына, который казалось, ушел навсегда. Это было больнее, чем Суха готова была представить. Разъяснение не помогало, не лечило от боли. Дома она успокоилась. Но стоило остаться наедине со своими мыслями в комнате вечером, когда все дела были завершены, не выдержала и достала с тумбы фото. Устроилась в крутящемся кресле, подобрав колени. Совместное селфи где-то в парке аттракционов, безумно нелепое, но ее любимое. Серьезная Суха держит телефон обеими руками, ее волосы поднялись в воздух, а Хисын чуть позади улыбается во все зубы. Кажется, тогда они катались на страшной карусели, которая подбрасывала их в воздух, а Суха со своей беспрецедентной напускной серьезностью делала вид, что это она качает своего парня, а не карусель их обоих. Одинокая слеза покатилась по щеке. Она уже успела подумать, что начинается новый заход для истерики, как зазвонил телефон. — Суха, ты дома? — родной голос. — Да. — Я сейчас приду. Открой окно. Она открыла окно и вместе с вечерней прохладой через окно просочился ее ночной кошмар и любимый человек в одном лице. Хисын залез через форточку. Увидев ее зареванное лицо, на секунду замер. Она не смотрела на него. Без слов он обнял, притянув своей вампирски жесткой хваткой. Им и не надо было слов, было предельно понятно, что она жалела о своих резких словах. Холодная постель не стала теплее. Они расположились вдвоем на ней, но ощущение было уже другое. Суха впитывала каждый момент, крепче прижимая того, кто остался от ее прежней любви. Кожей чувствовала, что Хисын очень далеко, где-то там, где он уже никогда не будет доступен, хотя сейчас их не разделяет ни миллиметра. — Я скучаю, — тихо и обреченно прошептала она. Видя перед собой не красноволосого вампира, а далекого улыбающегося парня с каштановыми волосами и сияющей улыбкой. — Я тоже. — Вряд ли. Ты уже видишь во мне жертву, а не свою девушку, — ее голос гнусавил от слез. — Неправда. — Правда. — Какая ты упрямая, но не доводишь дело до конца. Не можешь прогнать меня, — улыбаясь. — Я скучаю, — повторила в пустоту. Парень в джинсовке ушел и никогда не вернется. Хисын не был голоден сейчас, он специально хорошо напился, перед тем, как прийти к Суха. Поцеловал ее в губы, поцелуй моментально перерос в поглаживания плеч и бедер. А затем последовали тихие стоны и горячий поток крови по венам. Он особенно громко барабанил в ушах вампира, но еще громче была мысль, что любовь должна быть сильнее инстинктов. Хисын резко отстранился, чтоб побороть туман в голове. В темноте его глаза полыхнули красным и тут же погасли. Он отчетливо видел ее лицо. И приходил в себя постепенно. Снова поцелуй. Воспоминаниями в голове течет их прежняя жизнь. Хисын концентрируется изо всех сил, регулирует дыхание. — Я скучаю. Так сильно, — шепчет Суха в губы. Хисына это отрезвляет, заставляет вспомнить, кто он и что он делает. — Я тоже. — Не уходи. Она говорила это не вампиру перед собой, а Хисыну, который погиб в ту ночь. Молила прошлое остаться. Прошлое, что стояло перед глазами, и она упрямо не хотела отпускать, зубами тоскливо вцепившись в этот мертвый груз. А еще печальнее было то, что она не знала, были бы их отношения лучше, если бы не та роковая ночь. Хисын не отвечал. Суха знала ответ наперед, и он не был утешительным. Губы сплетались, оставляя только жар тел и копошение в темноте. Холодная ладонь прикоснулась к груди, обводя контуры женственной фигуры. Длинные пальцы девушки легли на плечи, вплетаясь в кроваво-красные волосы. Все так, как прежде. Это предсказуемо, привычно. Это была не столько страсть, сколько отчаяние — желание слиться, стать неразделимыми перед лицом реальности. Хотя бы на миг, воспоминание. За что держаться, когда все рушится? Не упереться ни одной конечностью, отделяться от земли и понимать, что все уходит неумолимо сквозь пальцы. Как бы они не хотели, словно сама судьба их разделяла, размыкала их отчаянно цепляющиеся кончики пальцев. Кровь Хисына нагревалась с каждым ритмичным движением, он чувствовал, как внутри него просыпается человек. И это ни с чем не сравнимое счастье. Просто быть с Суха и чувствовать себя живым. В комнате стало жарко от частого тяжелого дыхания и напряжения. Суха вцепилась в затылок Хисына, приставляя его зудящие клыки к собственной шее. — Укусишь? — она смотрела в потолок и в ее глазах была вселенская трагедия. «— Сделаешь мне больно? Снова?» — не сказано вслух, но он слышит. Хисын замирает. — Суха, перестань. — Нет, не перестану. Ты ведь… уже ушел, — в ее голосе был слышен тихий плач. Хисын бессильно уткнулся лбом в ее плечо. Молчание было таким тяжелым и таким же говорящим. Суха зарыдала вслух. А Хисын прикрыл глаза, закусив губу. — Тебе будет легче без меня, так? Ты просто… пришел, потому что, тебе больно? Также как и мне, — Суха плакала навзрыд, не договаривая окончания из-за дрожащего голоса. Хисыну было нечего ответить. Он молчал, и не знал, что говорить, когда все было решено за них. Обнял ее за талию крепче, как бы напоминая, что он рядом. — Когда я говорила, что скучаю, почему ты никогда не слушал? Суха не ждала ответа, слишком хорошо знала, как Хисын умеет уворачиваться от неудобных вопросов. Она продолжала. — Весь этот год я ждала, когда же ты посмотришь на меня. А теперь уже поздно. Мы все потеряли, Хисын-и, — она прикрыла ладонью рот, из которого лилось бесконтрольное рыдание. Ее трясло, она будто оплакивала покойника. Хисын был настолько раздавлен, что у него уже не было сил говорить. Его собственная боль была такой огромной, что рядом с ней он почти перестал чувствовать все остальное. Он держался за Суха, как за последнюю ниточку прошлой жизни, доступ к которой у него упрямо отрезали. Хисын покрывал легкими поцелуями ее лоб и веки, и не мог вымолвить ни слова. Они оба понимали, что это не конец. Что конец пришел гораздо раньше, а сейчас они судорожно хватаются за призраков.

***

Новый день. В аудитории тишина. Это утро было по-особенному тихим и безмолвным. Суха надела белый лонгслив, который выглядел очень простым, а если обратить взор вниз, можно было увидеть слои черного фатина, что топорщился в стороны. Смотрела на доску, оставаясь в кабинете, в котором никого уже не было. Вспоминала прошлое, в ее глазах застыли невыплаканные слезы. Вот и конец. Ничего не сбудется. То будущее, к которому они оба шли — растворилось в тишине. Часы негромко стучали в серой аудитории. Безжизненные стрелки, означающие то, что надо жить дальше. С ним или без него. Теперь уже без. Стало даже легче. Больше не придется его ждать, вызванивать и беситься, что он опять забыл о ее планах. Больше не придется сглаживать свои странности, соответствуя статусу самой красивой пары университета. Она до сих пор с обидой вспоминала, как Хисын посмотрел на ее подарок. Возможно, он и правда испугался, он не любил эти пугающие игрушки — ее единственная отдушина, в которую она вкладывала всю себя. И то, что он покрасил волосы в этот цвет, уже никак не отзывалось в душе. Все в прошлом. Слеза выкатилась, и Суха поспешно стерла ее. Телефон звякнул уведомлением от Харуа, он позвал ее в кабинет искусств. Суха пришла, Харуа с Маки тестировали способы создания капель воды. Она листала бездумно ленту телефона, чаты, мессенджеры, все пустое. Харуа использовал клеевой пистолет, на прозрачной клеенке выводил узоры. — Знаешь, это похоже не на капли воды, а на… — Заткнись, — Харуа сказал спокойно и выставил палец перед лицом Маки, — Негодник мелкий, как тебе не стыдно перед старшими. Маки поджал губы, едва сдерживая постыдную улыбку и ссутулился, будто уменьшаясь в размерах. Харуа назвал его «мелким» за возраст, а на деле Маки был в два раза больше Харуа. Суха не обращала внимания. Бурные гормональные фантазии Маки — последнее, что ее интересовало в данный момент. Харуа разложил шифоновый отрез светло-голубого небесного оттенка на полу. Следом сел Маки, располагая клей, и отсеки со стразами. Они засверкали в свете лучей, заиграли голубыми и золотыми цветами. Харуа с опаской посмотрел, как экспрессивно дергается Маки. Его резкие движения до ужаса пугали. Он сел перед младшим поближе и выставил палец перед лицом второй раз за сегодня. — Маки, мне сейчас нужен Вильгельм. Маки пристально посмотрел на палец и стал издавать звуки «переключения». И его расслабленное лицо вдруг стало серьезным и каменным, в осанке появилась суровая немецкая выправка. — Я готов к выполнению миссии, герр Харуа. Передаю клей с точностью до миллиметра, — произнес голосом робота, и задвигался также. Харуа не выдержал и засмеялся. Взял клей у Маки из рук, что застыли в воздухе. Суха улыбнулась, усаживаясь на пол и наблюдая за ними. Ткань лилась в руках, стразы клеились. Маки смог просидеть с серьезным лицом три минуты, а когда его пальцы склеились, он подавился от сдерживаемого смеха. — Вильгельм ушел на обед… или сломался, — Маки вернул свой обычный голос. Харуа заливался смехом от того, как Маки задвигал челюстью и нахмурился. Взглядом он прилип к потолку, будто застыл в переключении своих личностей. Суха смеялась, впервые за долгое время забыв, что ей больно. Продолжила клеить стразы, которые опасно задрожали между пальцев. — Ким Суха, не слишком будет экстравагантно пошить сюда такую штуку? — спросил Харуа, показывая в экране телефона картинки. Суха взглянула, и ее брови поползли вверх. Она одобрительно закивала. Глядя на Харуа, который не думал ни о чем, кроме своего проекта, у нее в душе словно тучи расходились. Весь мир с его условностями переставал существовать, когда Харуа хотел здесь и сейчас «пошить-порисовать». В этом моменте останавливалось кровотечение души. Ниткой и иголкой он управлялся резво, обезболивал все раны, просто улыбаясь. Харуа забывал есть, когда был увлечен, а потом падал на пол мастерской в «обморок» и требовал внимания Маки. Это было настолько забавное в своей простоте явление, что Суха хотела оставаться в этом пространстве исцеляющей энергии как можно дольше. Она попросила его рисунки, чтобы заземлиться и вспомнить свое хобби. Сейчас было не до шитья. Она сама была как игрушка — швы разошлись, вата проступила, пуговицы оторваны. Но здесь, в этой мастерской, она знала, к кому идти, чтобы ее зашили. Харуа умел шить, не только ткани, но и чужие сердца.

***

Шли дни, сменялись настроения. Боль становилась тише и Суха успокаивалась постепенно. Не сразу, но с помощью друзей и семьи, она восстанавливалась. Искала смысл там, где раньше не искала. Например, в том, какой красивый вид из ее окна. Или, высадили красивые цветочки около торгового центра. Суха стояла в кафетерии, битый час ожидая, когда автомат заработает и выдаст ей кофе. Огромное окно между парами, когда спешить некуда. Она сидела и ждала так, словно не существует другого места с кофе. Просто не хотела идти куда-то еще. Ее фигура высилась в огромном пиджаке над автоматом. Юбка до пола имела вырез, такой, что были видны колени и ноги в тяжелых шнурованных ботинках. Длинные волосы, задвинутые за уши, путались в рукавах. Села за столик, рассматривая окна. Глубоко вздохнув, разглядела безлюдное ярко-мятное помещение, разбавленное белыми стенами. Настолько безлюдной, что даже официант куда-то испарился. Пластиковый стул жалобно скрипел под сиденьем. Суха закатывала глаза от раздражения. Она снова встала и подошла к автомату, с размаху ударила ногой посильнее, и, о чудо, он заработал. Суха выругалась, но обрадовалась. Сегодня она была на взводе, не хотела ни с кем разговаривать. Злилась на свой страх и беспомощность. Мысленно готовилась к несуществующей битве. Она не знала, на кого именно злится, но смутно подозревала, что дело в Ни-ки. Удивительно, как у него еще есть друзья, бедолаги, что не знают о его истинной натуре. Один из них был слишком дорог, чтоб Суха позволила забрать и его. Поэтому она должна была быть сильной, обязана. Выстоять против монстра, волка в овечьей шкуре. Но не знала, как. Страх был сильнее, он пророс в солнечном сплетении и уже никак его было оттуда не вытравить. Допила кофе, вкус которого она так и не прочувствовала из-за своих мыслей. Лениво дошла до кампуса и медлительно поднялась по ступенькам к аудитории. Послеобеденное время, когда уже меньше народу и ощущение тяжести в голове. Наконец, пара закончилась и Суха вышла в одиночестве, отказывая в очередной раз приглашениям от однокурсниц поехать вместе развлечься. Суха шла по этой дороге не впервые. Улица одинокая и пустая, дорога до дома. Ощущение, что за ней следят не давало покоя. Она оборачивалась по сторонам, сердце бешено колотилось. Она догадывалась, кто это мог быть. Только один человек был на ее памяти, способный сделать больно. Она пошла быстрее, понимая, что это не поможет. Но все равно делала шаг за шагом, жмурясь и скрывая сбившееся дыхание. Треск веток заставил обернуться и остановиться, рассматривая окрестность за спиной. Когда она посмотрела вперед, не успела даже вскрикнуть. Только имя. — Ни-ки. Ни-ки наклонил голову набок, улыбнулся, и на его лице проявилось жуткое выражение. Как молния, что бывает в проливные дожди, вампир резко двинулся. Крик жертвы потонул где-то в горле. Перед глазами темнело небо. Вот и всё. Он добрался до нее. Не успел тогда, успел сейчас. В подворотне, между старых гаражей и забытых улиц, Суха лежала без сознания. Точнее, не лежала, а сидя упиралась о стенки металла. Ее глаза были закрыты, а на бледной шее кровоточили две ранки. Рики стер капли с подбородка. Сделал шаг вперед, когда услышал знакомый голос. — Рики!!! — Сону крикнул так громко, что казалось, услышал весь район. Он прибежал, и с разбегу оттолкнул Рики. Когда Сону увидел Суха без сознания и в крови, его фигура замельтешила между вампиром и его жертвой. — Ты… Что ты опять… вытворил… Рики, — он закрывал то рот, то лицо, никак не приходя в спокойствие. Он судорожно присел, ощущая манящий запах крови. Застыл руками в воздухе, соображая на ходу. — Точно! — Сону резко встал, достал телефон и начал вызванивать. — Кому ты звонишь? — В скорую, конечно! — громко тяфкнул. Рики оттолкнул Сону, желая закончить начатое. Сону от шока и непробиваемости второго, просто замолк с открытым ртом. Убрал телефон, и в попытке остановить, схватил за обе руки. На лице Рики была твердая уверенность и та самая жуткая непрошибаемость. — Что ты делаешь? — вампир обернулся, спросив глухим низким голосом. Металлические когти выдвинулись на пальцах. Зубы будто заострились, а в глазах зажегся кровавый огонь. — Останавливаю тебя, идиот, что ты творишь? — Сону звучал звонко. Он стискивал Рики, но тот был сильнее. — Обращаю ее. Хисыну будет лучше с ней. — Рики, мать твою! Хватит! — взвизгнул обессиленно. Он уже не надеялся, что подействует, но случилось чудо. Рики наконец обернулся в ожидании аргумента. — Даю гарантию, Хисын не одобрит твой подход, — вздохнул, еле собираясь по частям. — Почему? Сону зажмурился, чтобы собрать мысли по частям под пьянящий аромат. Когда Суха забрала скорая, оба вампира подсматривали из-за угла. Дождавшись, когда все уляжется и машина уедет, они вышли из укрытия. Возвращались домой в тишине. Сону впереди, а Рики за ним, оттирая кровь со рта. Вечер. Тишина. Черные птицы-галочки виднелись в розово-синем небе. В Сону поднимались эмоции прошлого. — Получается, ты винишь меня? Вопрос застыл в воздухе. Сону остановился и повернулся. — Не слишком ли поздно? Я уже не превращусь обратно. Рики молчал, а потом вздохнул, смотря куда-то вдаль. — Я опять все испортил. — Ты не испортил… точнее, не успел. Слава мне! Сону подошел ближе, взял Рики за обе руки. Заглянул в усталые глаза. — Давай людям шанс самим решать, и тогда все будет хорошо. Рики опустил голову, не стесняясь быть беззащитным. Бессильно вздохнул. — А как понять, что это их решение? Я… запутался. — Очень просто. Если они подбегают и умоляют тебя обратить — значит, это их решение. Сону говорил медленно, как с маленьким ребенком. Отпустил ладони и пошел вперед. Рики медленно тянулся за ним и гадал, с какой стороны ему сейчас влепят по лицу за признание. — Я знал, что ты не хотел. Но думал, что ты забудешь. — Знаю, Рики. Хватит об этом. Это была не та реакция. — Но я хочу поговорить об этом. Рики догнал Сону и они оказались на одном уровне. — Что мне делать, чтобы все исправить? — Рики, иногда не нужно ничего делать. Некоторые вещи лучше оставить как есть. — Я не мог…оставить ее. Они резко остановились из-за притормозившего Сону. Его лицо застыло маской, как было. Сону посмотрел на него как на психа. — Тебя надо изолировать от общества, — выдохнул и зашагал дальше. — Просто я думал, что Хисын обрадуется, что его девушка с ним… У Сону просто физически закоротило во всем теле, такой тупости он еще не встречал за свою короткую пока еще жизнь. Глаза закатились, рот раскрылся широко, как от шока, сам по себе, а рука беспомощно зависла в воздухе. А этот будничный тон Рики просто добивал абсолютно. Он резко развернулся и пошел на старшего вампира с обвинением. — Вот твоя ошибка — ты думаешь другие тоже зациклены на собственном комфорте? Не все люди такие…как ты. Эта фраза должна была ударить Рики, но Сону заметил в его лице лишь равнодушие. Рики затих и они молча пошли домой. И ничего не осталось, кроме надежды, что молчание это означало осмысление.

***

Дождь стучал по оконным карнизам снаружи здания. Суха слушала этот мерный стук и не хотела просыпаться. Остаться бы здесь, в этой палате, да хоть навсегда. Лишь бы не возвращаться в мир, где разрушились мечты, где враги караулят из-за угла, и где любимые не возвращаются прежними. Ни-ки снова это сделал, Суха боялась, но теперь это свершилось. И она снова каким-то чудом осталась жива. В душе отлегло, впервые за эти месяцы. Страх, что скопился внутри, теперь был истреблен самим источником. Суха проснулась и присела, потому что увидела, что была не одна в палате. В кресле напротив сидел тот же надоедливый дядька. Суха едва завидев, раздраженно поморщилась, отворачиваясь в сторону. Он сидел, разложив руки на подлокотниках, разлегшись на кресле. — Снова вы. Аджосси, вы меня преследуете? Я уже все вам рассказала, — посмотрела на стену, лишь бы не допрашивал этот недо-детектив. — Знаю, что не все, но донимать не буду. Я пришел проведать. Ты снова пострадала. Не хочу, чтоб мое спасение пропало зря. Теперь ты понимаешь, о чем я говорил? — голос звучал спокойно, а тон размеренно. — Это ничего не меняет. Я уже в игре. — Не становись вампиром. Я знаю, ты молода, влюбилась, но подумай о родителях. Они отдали тебе все не для того, чтобы ты сама себя загубила. — Я не нуждаюсь в ваших нравоучениях, — Суха не смотрела и отвечала монотонно. — Это просто… правда, — бессильно. — Что вы понимаете… — Вампиры перебили всю мою семью. Еще вопросы? — спокойно. Суха молчала еще минуту. Эта минута тишины сводила с ума, а терпению Фумы можно было позавидовать. Он перестал читать нотации и просто ждал, когда дождь закончится. Не за окном, конечно, а здесь, в этой палате, в этой потерянной душе. — Как вас отблагодарить за спасение? — Суха напряглась и посмотрела в глаза. Фума перевел взгляд куда-то в сторону, сквозь пространство и время. Запах крепкого табака, что въелся в его одежду, раздражал нос. — Ты студентка? Ну купи мне мороженое. На улице уже стояла теплынь. Дождь прошел, заменившись хорошей погодой. Мужчина и девушка присели на лавочку, сверкающую от слепящих лучей солнца. — Так странно, вы всегда рядом, когда мне плохо. Легкий ветерок развевал длинные волосы, путая их на лице. — Совпадение, — улыбнулся Фума, откусывая ванильный рожок. Суха посмотрела с улыбкой, разглядывая его лицо. — Вампиры убили ваших родных? — она повернулась к нему, глядя через плечо. — Всех до единого. Япония — жуткое место, родина всякой нечисти. Моя, то есть, — горько рассмеялся. Суха вопросительно нахмурилась. — У вас есть семья, жена? — Нет, вряд ли женюсь когда-нибудь. Так много девушек красивых, и ни одной моей. Хотя, может и найду, мне всего тридцать четыре. — Кто знает, может вы однажды так полюбите, что не сможете дышать, — мягко улыбнулась. — А ты? Так любишь его, что готова умереть? — с искренним интересом. Молчание. Суха задумалась. — Никто не говорил, что я собираюсь становиться вампиром. Фума заметно выдохнул. Суха это даже немного позабавило, абсолютно чужой человек, посторонний, а печется о ней так, словно она родная сестра. — Раз я ничего не могу вам предложить в благодарность, я пожелаю вам: желаю вам огромную любовь, чтоб вы были очень счастливы. Фума улыбнулся, очаровательно щуря черные глаза, обнажая белые зубы, что ярко выделялись на его лице. —И ты, береги себя, девочка.

***

Суха вышла из больницы. Этот день не был похож на предыдущие. Она больше не дрожала от страха и неизвестности. Праведная ярость клокотала под кожей. Синяки еще желтели под тональным. Она не спала. В ее глазах — тоска и огонь. Она нашла Ни-ки. Тот стоял, как статуя из темного камня, застывшая во времени, освещаемая солнцем. Золотые лучи заставляли его фигуру светиться изнутри, другой бы повелся на его очарование. Суха подошла не издалека, а прямо в его личное пространство. Стремительно, зло уставилась, усилием воли сдерживалась, чтобы не влепить ему пощечину. — Ты. — голос был севший, — Ты украл у меня любимого человека. Ни-ки поднял голову. Посмотрел на нее пустым взглядом, а потом отвел. Суха схватила его за предплечье с громким хлопком, зафиксировала его взгляд. — Нет, ты будешь слушать. Мы хотели назвать девочку Ханыль, а мальчика — Сынмин. Хотели построить пентхаус на окраине города, а потом вечерами собираться с семьей. Ты все это отнял, — Суха говорила пугающе спокойно, словно читала отчет по работе. Ни-ки смотрел, но почему-то хмурился сильней и моргал чаще. Ее глаза не моргали, темные глаза, как дыры, смотрели до абсурда бесстрашно. Голос Суха становился громче с каждой фразой, пока не сорвался на крик. — Ты подумал, что можешь забрать его у меня? Обратить меня? Ты монстр, Ни-ки. Не потому, что пьёшь кровь. А потому что думаешь, что люди — это игрушки! Она сделала глубокий вдох. Ее голос понизился до шепота, полного ненависти. — Я тебя не боюсь. Ты можешь забрать наши жизни, но ты никогда не сотрешь нашу историю, — в ее глазах заиграл сумасшедший блеск, она коротко усмехнулась, — Потрясающе, правда? Суха небрежно ударила его ладонью в плечо, и обошла, не отводя взгляда. Ни-ки проводил ее удаляющийся гордый силуэт. Как волосы струились ровным блеском, больше не путаясь. Как изменилась походка — из неспешной в тяжелую. Как спина выпрямилась по струнке. Это была не прежняя Суха, это была какая-то новая девушка, с которой стоило считаться. Ни-ки не двигался. Его лицо — ледяная маска. Но в уголках глаз — тень. Он вспомнил Сону. Слова Сону. «Твоя ошибка — ты думаешь, другие тоже зациклены на своем комфорте».