Глава 15. Дикая роза

Дикая роза растет там,

где хочет.

Николас был из тех людей, к которым опасно приближаться, но невозможно было не смотреть. Он притягивал взгляд своей дикой, неправильной красотой, но стоило кому-то попытаться сократить дистанцию — хотя бы просто положить руку на плечо, — как он тут же выставлял шипы. Не умел по-другому. Он был как проволока под током, которая бьет в ответ при первой же попытке прикоснуться. Такой безразличный на вид, наверное, это и добавляло ему обаяния. Особенно опасно вырывалось это очарование тогда, когда он скалился на мир без причины. Среди стаи он выделялся, конечно, в первую очередь цветом волос и экзотическим разрезом глаз. В нем каким-то непостижимым образом сочетались подчеркнутая дерзкая мужественность и андрогинность. Сейчас этот человек курил, стоя на крыльце, уперевшись о деревянный балкон. После долгого загула в лесу, Николас изменился. Стал более уязвимым, потерянным. Он уже не был так уверен в себе и этот надлом ощущался кожей. Вокруг особняка раскинулось широкое зеленеющее поле, а за его пределами высокие изумрудные ели. Запах свежей травы не успокаивал, а оставался фоном для блондина. Он так и не научился справляться с тревогой. Фума, наблюдавший за ним из дверного проема, хмыкнул. Он любил выводить людей из равновесия, и сейчас для этого был идеальный момент. Фума вышел на крыльцо и, нарушая все границы, встал слишком близко — так, чтобы чувствовать исходящее от Николаса напряжение. — О, вернулся, блудный сын стаи, — прислонился к перилам. Он выглядел слишком расслабленным, с этой своей вечной ухмылкой, которая всегда означала, что сейчас начнется какая-то чушь. — Как там наш младший? Еще не сбежал к вампирам в поисках лучшей жизни? — Завали, Фума, — Николас огрызнулся, даже не глянув на него, — Не до тебя сейчас. — Ой, какие мы грозные, — Фума прищурился, оглядывая Николаса с ног до головы. Его забавляла эта резкость — лучшая шкала для проверки того, насколько сильно человек сдает позиции. Фума подкрался плавно, намеренно сокращая дистанцию, и кончиком своей сигареты коснулся его фильтра — чтобы проверить реакцию. Николас неожиданно застыл, словно изваяние, только брови сошлись на переносице. — Ты чего такой колючий, Ник? Может, тебе расслабиться надо? Знаешь, я тут подумал… мы могли бы сообразить что-нибудь на двоих вечером. Поспорим или просто пар выпустим, а то ты на взводе, — Фума подался вперед, явно провоцируя. Николас медленно повернул голову и посмотрел на него как на идиота. — Ты сейчас серьезно? — он усмехнулся, и эта усмешка была острой, как бритва. — Слушай, я, конечно, ценю твой энтузиазм, но ищи себе другого партнера для спарринга или чего ты там задумал. — Да брось, я просто предлагаю нормальный досуг, — Фума не отступал, наслаждаясь тем, как желваки ходят по лицу Николаса. — Извини, Фума, я не по мужикам. Фума хмыкнул, наблюдая, как Николас в очередной раз отгораживается от мира. Тот смотрел в одну точку, на долю секунды потеряв свою обычную концентрацию. В голове мелькнул образ Ыйджу: его спокойные движения, то, как он поправляет фартук или смотрит с непонятной, раздражающей заботой. Николас крепче сжал сигарету, сбрасывая наваждение, и, не прощаясь, направился в дом. Вошел в холл особняка, на ходу швырнув ключи от машины на столик. Металлический звон отозвался в пустом помещении слишком громко. Он все еще чувствовал на своей куртке запах Таки. Блондин фыркнул и пошел вверх по лестнице. Ыйджу стоял спиной к двери, гремя тарелками. Николас на секунду притормозил. Он посмотрел на костлявые лопатки Ыйджу под тонкой тканью футболки и почувствовал странный позыв — то ли толкнуть его, то ли просто выйти из этого дома навсегда.

***

Утро после бойни наступило медленно: сразу же после рассвета. Никто не спал в особняке вампиров после ночи несостоявшейся казни. И это утро было по-особенному магическим. Для Хисына в значительной степени. Потому что спусковой крючок сдвинулся, заставив очнуться от глубокого стазиса. Раскинув руки на диване, он, словно следуя зову сердца, подорвался с места. — Я выхожу. Гостиная наполнилась беспомощной тревогой, но градус ее был низким. Рики, после случившегося больше не боялся будущего, он решил для себя, хоть никому не сказал: если с Сону что-то случится, он позволит убить и себя. Сейчас их «семейное» совещание прервалось из-за красноволосого вампира. Он, видимо, заранее подготовился: надел свои скинни-джинсы, кожанку. Рики устроился на низком стеклянном столе перед диваном. А Сону стоял, сложив руки на груди. Он выглядел как ангел, спустившийся с небес, в этой длинной белой рубашке, больше похожей на распашонку. — Ты с ума сошел? Тебя же убьют! Попытка остановить заведомо провальная, потому как камикадзе уже открыл дверь. Помещение озарилось дневным светом. — Ну, пусть попробуют. Я – Красный Хисын, меня нельзя просто так взять и пристрелить. — Тебя могут просто пристрелить, — осадил Рики своим привычным припечатывающим тоном, который обычно не встречает сопротивления… — Ага, вас чуть не грохнули. Я должен бояться? Нет. Я выхожу. А если кто-то выстрелит – значит, я умру красивым. Ловите, я пошел. …Обычно не встречает. Ключи приземлились на диван, легонько брякнув. Когда дверь за ним захлопнулась, Рики глубоко и обессиленно вздохнул. Он повернулся к Сону, чтобы убедиться, что еще не сошел с ума. — Он головой ударился? — Пусть делает, что хочет, мне уже все равно, — ответил Сону, сдаваясь. За его ответом последовал очередной тяжеленный вздох Рики, что безропотно сообщил известную новость: «нам конец».

***

Хисын вышел на улицу. Замок щелкнул так, будто его выпустили из клетки на свободу. Хотя он совершенно точно осознавал, что сам себя посадил и сам себя только что выпустил. Зеленая трава была совсем иная, нежели в тот день – его первый день вампиризма. Она свежая как новая жизнь. Улицы Сеула, знакомые и привычные, сейчас ощущались измененными. Они отвечали ему дружелюбным приветствием. Солнце не слепило, и не жарило, даже не высовывалось, когда красный вампир заступил черту города. Широкой улыбкой озарился, увидев гуляющих в выходной день прохожих. Парочка, бабушка с внуком и какой-то велосипедист. Дорогу домой он знал хорошо и помнил. Наконец-то он увидит маму с папой. Они, наверное, скучали и ждали. Время растягивалось, а дорога удлинялась, будто желая разделить его и вожделенную прежнюю жизнь. Наконец, пространство расступилось, снисходительно вручая его главный приз на сегодня. Почти вприпрыжку поскакал к любимым дверям. Те же ворота, из бледного мрамора. Та же железная темная дверь. Набрал цифры – тот же пароль. Дверь забора весело звякнула и отворилась приглашающе. Хисын потянул с предвкушением. В нос сразу ударили необъяснимо знакомые запахи. Аромат еды с кухни, едва уловимый запах псины, железа под покровом кожи. Он остановился у входа, не решаясь зайти, но быстро пересилил себя. Замок щелкнул за спиной. На границе сознания появилась мысль, что он скачет из одной клетки в другую, с глупым открытым сердцем. Глазам открылся домашний пейзаж частного домика, послышалось тявканье их щенка. Этот район как еще одна большая клетка, и меньшая. Меньше особняка. Сад как всегда ухоженный, маленький бассейн с карпами и фонтан, тихо шумящий. Зеленая листва придавала вид настоящего загородного дома отдыха. Все показалось живущим. Живущим без него. Жизнь не закончилась даже пока он отсутствовал. Неприятно кольнуло под ребрами. Он сделал шаг вперед к двери самого дома и робко постучал. Дверь открылась и в проеме застряла мама. Она медленно поднесла руку ко рту, будто задыхаясь. — Сын, что с твоими волосами? — немедленно поднесла руку к нему и сгребла в объятия, зайдясь в немом рыдании. Хисын встал столбом, так и не выдав ни слова. Вдохнув запах темных кудрей и маминого парфюма, он чуть не сошел с ума. Все казалось знакомым и родным и одновременно настолько чужим, будто ему промыли память. Заходя в гостиную комнату, где вместо двери висела тюль, красный вампир остановился. Щенок присел под кресло, издавая еле слышный скулеж. Хисын улыбнулся тому, до чего он милый комочек. Подошел, а милый комочек истерически рявкнул, весь заершившись. Улыбка мигом сползла с лица. Мама принесла поднос с чайным набором. Отца не оказалось дома. Вроде бы родной сын, а уход как за гостем. Присел за мягкую скамейку, напротив матери. — Надо позвонить отцу, он так обрадуется, — мама достала телефон, но Хисын остановил. — Не надо. Он сам потом все увидит. — И правда, незачем ему делать инфаркт на работе! Хисын улыбнулся мягко. Мама заметно похудела. Лицо потемнело, а волосы распущенные и тусклые. Ее обычно цветные платья заменило темно-оранжевое невнятного фасона. Не сразу, но пришлось сказать правду. Позже пришел отец. И Хисын больше не видел в их глазах прежнего понимания. Лишь кратко брошенное отцом: «ты все равно мой сын», и последовавший за этим беззвучный плач матери. Хисын молчал, больше не находя слов. Встать бы с этой мягкой скамейки и больше на нее никогда не присаживаться. Так больно было думать о какой-то скамейке в гостиной. Его спальня, обычно светлая – образцовая комната сына крупного предпринимателя. Свет попадал в нее с окон, делая почти светящейся. Хисыну она с порога показалась чужой. Она принадлежит Ли Хисыну – погибшему парню в лесу.  И будто в подтверждение этому, он вздрогнул, зацепившись глазом за отражение в зеркале. Подошел ближе и не узнал себя: бледные запавшие щеки, злые глаза, и волосы как дьявольский огонь завесили лоб. Он отвернулся. Все кричало здесь о его инаковости. Пространство будто хотело его вытолкнуть, намекая любым доступным способом. Остаться здесь он все равно не сможет. Но хотя бы взять что-то на память. Пошарил по всем тумбам и шкафам, будто рылся у кого-то в вещах – так он себя ощущал. Нескромно, но с угрызением совести, будто комната не его. Абсурд. Тетради, какие-то игровые приблуды – все лишнее. Открыл шкаф с вещами. В нем рядами ностальгически висели нетронутые вещи. Джинсы, футболки, смокинги… Ждали своего владельца, но никогда не дождутся. Хисын не испытывал никакой печали из-за этих вещей, этой комнаты. Пропускал мимо глаз – пустое, никчемное, прошлое. На самом низу лежала игрушка – та самая, пушистая красная. Которую Суха сшила для него. Запрятал в карман. Уже на пороге, когда родители провожали его, Хисын с трудом нашел силы обернуться. Безутешная мать плакала в плечо отца. А он так и не нашел силы взглянуть вслед. Слова застряли в горле. Губы зашевелились против воли. — Не плачь, мам. Я вернусь. Хисын отвернулся, как можно быстрее. Вышел прочь. Захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Он сбежал так, будто спасался от кого-то или от чего-то. По щеке потекла скупая слеза. Хисын взглянул наверх – в небо. Пролетевшая птица отразилась в карих зрачках. Там, в небе, наверняка было тише, чем в его душе. Наверное, не стоило продолжать свой рейд. В том состоянии что он вышел из дома, сломленном и отчаянном, стоило вернуться в особняк Рики. Он точно получит от младшего за то, что рассказал родителям. Они не станут болтать, он знал их. Но желание приткнуться в прежнюю жизнь было сильнее. Получить подтверждение, что он еще кому-то нужен. Осознание было невыносимо и беспощадно. Еще один знакомый дом показался на горизонте. Ноги сами принесли сюда. Узкая улица, где с домов свешивались провода, а на веревках некоторых висело стиранное белье. Он перестал сюда приходить с тех пор, как Джея подкосило. Невозможно было смотреть, как некогда веселый друг, теперь пребывал с очень странном состоянии анабиоза. И одновременно восхищался стойкостью Чонвона, который нес и себя, и брата на своих плечах. Наверное, так и взрослеют дети. Когда перестают опираться на родителей, когда впервые становятся сильными. И опереться не на кого. И холодно как на сквозняке, и сам себе хозяин. А чувства «дома» нет больше нигде, и даже рядом с родителями — нет.

***

Утро после бурной ночки оказалось тяжелым. Когда Чонвон открыл глаза, голубой холодный свет омрачил безоблачное счастье. Тишина заволокла в удушливый плен и только освежающий воздух улицы мог избавить от этого плена. Суха еще спала, и он не стал ее тревожить. Тихо отодрал себя от кровати. В теле еще ощущались следы страсти: плечи и ноги забились. Не поцеловал напоследок, застыл только ладонью у самого ее бедра, укрытого одеялом, так и убрал руку. Она его теперь, но будто не его. Будто незримо Хисын все еще стоит между ними, и Чонвон временно занимает место, что так удачно оказалось пусто… Не удачно. Уже в автобусе он заткнул уши наушниками. В песне слов было не разобрать, пошла одна, потом другая. О чем они были, трудно вспомнить. Прикоснувшись рукой ко лбу, перебрал длинные прядки на челке. Противный тягучий холод не исчез на улице и даже в автобусе все было серым серо. Несколько человек занимали места утром выходного дня. В тусклом стекле увидел свое отражение. Появилось неудержимое желание отстричь эти кучерявые лохмы. Они придавали образу ботаника сто баллов вместе с очками в толстой оправе. Одного взгляда на него было бы достаточно, чтобы заключить: этот парень не следил за модой с тех пор, как родился. Внутренняя неуверенность шептала о том, какой модный и стильный был Хисын. Как на нем круто сидели джинсовки. Да и сам он объективно красивее… Чонвон потер переносицу за очками, финально сгорая в огне ненависти к себе.

***

Зеленая игрушка в руках отозвалась глухой ревностью. Он узнавал эти швы, эту манеру клеить глаза по краям почти по выступам щек. Присматривался и не мог двигаться, будто увидел что-то, чего раньше не замечал, но оно там всегда было. Почему она вообще здесь? Перед глазами плыли несуществующие воспоминания о том, как игрушка Суха попала к Чонвону. Глупый, глупый… Всегда ведь знал, но отчего-то притворялся слепым. Считал это детской шалостью юного подростка. Взгляды на Суха, внимательность, с какой Чонвон ее разглядывал, замечали, казалось, все, кроме самого Чонвона. А Хисын, как мудрый старший, молчал. Гипотеза заключалась в том, что, если не обращать внимания, значит этого нет. Как жаль, доказать не удалось. Хисын отложил зеленую нечисть на стол так, как она лежала. В глазах поселилась еще большая пустота и непонимание. Его прежняя жизнь будто стала тесна как старый костюм. И он упрямо натягивал ее как только мог. Не мог же Чонвон его предать, и забрать последнее, что связывало Хисына с прежней жизнью. Ключ замка повернулся, хозяин вернулся в квартиру. А за окном шелестел ветер, приподнимая шифоновый тюль. Чонвон перепугано подлетел к Джею в комнату — тот спал. Выдохнул. Окно в его комнате оказалось настежь открыто. Он точно помнил, что закрывал. Внимание привлек его письменный стол. Что-то было не так, но что непонятно. Рука машинально потянулась к зеленой игрушке. Почему-то именно сейчас, стоя в одиночестве с мягким монстриком, сделанным руками Суха, было гораздо комфортнее. С окна обдувало приятной прохладой. Воспоминание о тех временах, когда о его чувствах казалось никто не знает, было лучшим чем сейчас, когда он может просто написать Суха и приехать. Может в любой момент безнаказанно прикоснуться к своей богине. Источник боли неизвестен. Если бы Хисын вернулся, то и Суха вернулась к нему? Чонвон будто вмиг растерял весь стержень и характер, желание бороться растаяло вместе с утренней дремой. Тут же последовало сообщение от Суха. Чонвон открыл фоново, чтобы ответить позже. Необъяснимая тревога пожирала изнутри. Ему нужно побыть одному, хотя бы сегодня. В какой момент все пошло наперекосяк в этом треугольнике? Черные кошачьи глаза проводили облака за окном, вспоминая тот вечер. Два года назад. Благотворительный обед среди высшего общества. Отец Хисына как одна из влиятельных фигур, создавших этот вечер, послал сына. У огромного холла останавливались черные лакированные внедорожники, из которых выходили парочки с аккуратными манерами. Мужчины постарше и помоложе, все как один — в смокингах. Дамы в вечерних платьях, неярких, но с элегантными деталями. Зал с бордовыми стенами, огромной хрустальной люстрой и припудренным теплым освещением, которое прибавляло дороговизны своей сдержанностью. Хисын сюда пришел со своей девушкой Суха, а также пригласил Чонвона, как лучшего друга и младшего брата Джея. Суха появилась в платье приглушенного красного цвета, из сатиновой плотной ткани. Сидело оно на ней идеально, как на фарфоровой кукле: корсетный верх и пышная юбка выше колена. На шее красовалось ожерелье из блестящих белых камней, неизвестно, были это настоящие бриллианты или нет. Чонвону это было неважно. Ее черные приглаженные волосы лежали красивым ровным водопадом. С самого начала вечера Суха оказалась брошена ради «будущих привилегий». Иными словами, Хисын решил пойти поздороваться с детьми богатых сотрудников отца, и оказался втянут в танец с дочерью одного из них. Он не смог отказать, а Суха осталась стоять одна, на обочине зала, досадливо косясь, как ее парень опять угождает всем, кроме нее. Чонвон оказался рядом, подошел, как только увидел ее стоявшую одну. Потому как медленный танец начался, он, естественно, пригласил ее, как единственную знакомую и, казалось, такую же лишнюю здесь. Она мило улыбнулась на приглашение, подала руку. В другой висела серебристая сумочка с такими же камушками как на ожерелье. Чонвон задержал взгляд на ее глазах, что возвращались то и дело в центр зала. Руки осторожно соприкоснулись, и он наконец поймал ее взгляд. Она дышала неровно, пока он придерживал ее за талию, ведя за собой. Когда танец начался, зал погрузился в полумрак, заводя таинственную поглощающую музыку. Она стучала в ушах и не давала ни шанса разговорам. Чонвон притянул Суха поближе, хотел чтоб она расслабилась в его руках, чтоб не смотрела на Хисына хотя бы сейчас, в этом танце. Суха пригрелась на его плече и не произнесла с тех пор ни слова. Когда песня играла уже на последнем куплете, Чонвон попытался заглянуть ей в лицо, и она ответила тем же. И всё. Большего ему было не надо. Только смотреть вот так, непозволительно близко. Так преступно смотреть на эти большие невинные глаза на милом лице. Ощущать источаемый от волос запах черничных духов. И вот, музыка прекратилась, забрав с собой повод бессовестно прикасаться. Чонвон как отрезвел, отдернул руки, вцепившиеся клещами. В зале на миг воцарилась тишина, Чонвон вытащил телефон, тот предательски соскочил и упал, перед этим попрыгав между ладоней. Владелец неуловимого телефона сказал какую-то чушь, заставив девушку усмехнуться и убежал в уборную. Он не знал тогда, что Хисын всё видел: и то, как Чонвон смотрел, и то, как он занервничал на пустом месте. А потом застал его в уборной, сказав такие слова: «Ты единственный, кому я могу доверять. Ты ведь знаешь…» И слова были эти сказаны совсем не к месту, просто так, вместо прощания. Чонвон тогда не понял, понял сейчас. Позже, вечером, когда все расходились, Чонвон нашел Суха на балконе. Протянул малюсенький коробок овальной формы. Он был золотым по краям, а посередине изображение красной розы, в зелено-голубой мозаике по краям. — Это тебе… Слышал, что ты получила отличную оценку за проект, — застенчиво почесал затылок. Суха широко улыбнулась, открыв. Коробочек явил розовое перламутровое сияние, которое переливалось в свете луны. — Спасибо, — ответила с улыбкой. Он растаял, но виду не показал. — Не обижайся на Хисына. Он… очень вежливый. Он не мог отказаться. Девушка опустила голову, улыбка исчезла. Чонвон незаметно подошел чуть ближе по инерции, потому что не мог по-другому. Суха наконец подняла взгляд, полный серьезности. — Спасибо, еще раз. Она собралась уходить, но рука его дернулась непроизвольно, задержала ее за локоть. Оба удивленно посмотрели на эту сцепку. А парень, будто разочаровавшись в самом себе, тут же отпустил. Суха остановилась, чтоб взглянуть ему в глаза за стеклами. — Ты бы поступил так со мной? — вырвалось само собой. Суха покраснела, и глубоко задышала. Чонвон замер. Зафиксировал на ней взгляд. Она казалась такой беззащитной пташкой в этот момент, что внутри него что-то зашевелилось. Подошел еще ближе, нависая над ней грозовой тучей. Ничего не ответил. Неожиданно хватанул ее лицо одной рукой и нагнулся. Поцелуй обжег щеку. Суха затрепетала и зажмурилась. Глубоко выдохнуть она смогла только когда он отстранился и уже удалялся в сторону выхода из здания. Она стояла неподвижно, вперившись в сторону дверей. На следующий день после бала, Чонвон брал вещи из шкафчика, когда перед ним возникла Суха. Она была еще красивее, чем обычно. Волнистые локоны обрамляли лицо. Светло-голубой, почти белый твидовый жакет освежал ее белое лицо. Чонвон обернулся на нее и чуть не отпрыгнул от неожиданности. А может потому, что она стояла слишком близко и была слишком хороша. Они поздоровались и Чонвон сразу же заметил на ее веках розовые блестящие тени, которые ей очень шли и делали образ нежным и искрящимся от ее улыбки. Он забыл, как дышать, потом все-таки нашел в себе силы сказать что-то умное. — Ты такая… такая молодец, что тепло оделась! На улице холодно! Ну я пошел, у меня пара! Он себя явно переоценил. А потом резко развернулся, забыв, что шкафчик все еще открыт. Треснулся лицом о металл, и веселый лязг раздался по всему коридору. Чонвон, как ни в чем не бывало отпрыгнул от шкафчика и побежал прочь. Он слышал, как Суха звонко смеялась, как сама захлопнула треклятую дверцу. Но самое главное, она накрасила те самые тени, что он подарил. Надо ли говорить, что еще неделю он избегал ее, оттого, как сильно смущался.