Глава 5

27 декабря

Снег, начавший падать ночью, покрыл крыши и ветви деревьев в их дворике пушистым, нетронутым слоем, поглотив все звуки. В доме было прохладно, но на кухне уже горел огонь в печи, и воздух постепенно наполнялся знакомыми запахами - дымом, овсяной каши, которую варила Пик, и горьковатым ароматом травяного чая, заваренного в большом глиняном чайнике. Эти бытовые, утренние ритуалы были островком стабильности. Однако на кухне, помимо запахов, витало и другое, неосязаемое ощущение - общее ожидание. Все, кроме Армина, уже собрались. Конни, сонный и помятый, сидел, уставившись в свою тарелку с кашей. Жан стоял у окна, наблюдая, как падают снежинки. Райнер молча сидел за столом, его массивные руки сложены перед собой, лицо непроницаемо, но в наклоне головы читалась привычная тяжесть. Пик, помешивая ложечкой в своей чашке, время от времени поглядывала на дверь в коридор. Энни, как обычно, была спокойна. Она молча разливала чай по чашкам. Пик, наконец, не выдержала тишины, которая становилась слишком плотной. Она отложила ложку, и ее голос, обычно такой ровный, прозвучал с легкой, неуловимой ноткой беспокойства. — Вам не кажется это странным? Обычно он уже тут, с грудой бумаг подмышкой и видом человека, который не спал всю ночь. Кто-нибудь видел Армина сегодня утром? Вопрос повис в воздухе. Конни бессмысленно поднял на нее глаза и покачал головой. Жан пожал плечами, не отрываясь от окна. Райнер лишь нахмурился. Ответ пришел от Энни. Она не подняла глаз, продолжая аккуратно ставить наполненные чашки перед каждым. — Армин вышел рано, — сказала она ровным, бесстрастным тоном, как будто докладывала о погоде. — Сказал, что нужно уладить. Ее слова, такие простые, упали, как камень в воду, и породили лёгкое волнение. «Уладить». Эту расплывчатую фразу каждый из присутствующих интерпретировал по-своему, исходя из своего опыта и тревог. Напряжение, слегка отпустившее после вечернего застолья, вернулось, но теперь оно было другого "качества". Именно в этот момент, когда ожидание достигло почти пика, наружная дверь со скрипом отворилась. В кухню ворвался порыв ледяного, свежего воздуха, пахнущего снегом и городом, и за ней вошел сам Армин. Его волосы и плечи были припорошены тающим снегом, щеки горели ярким румянцем от мороза. Он выглядел не измотанным и не помятым. Наоборот. Несмотря на ранний час и холод, его глаза горели ясным, острым, целеустремленным огнем. Он отряхнулся на пороге, стряхивая снег с плеч, и снял пальто и шарф, не обращая внимания на пристальные взгляды, устремленные на него. Арлерт не стал тянуть с объяснениями, не стал спрашивать, как дела. Он сразу перешел к сути, и его голос, чуть хрипловатый от холода, прозвучал в тихой кухне с неожиданной силой и ясностью. — Завтра последний этап переговоров, — заявил он без предисловий, вешая пальто на крючок. Армин повернулся к ним, и его взгляд обвел каждого. — Нас официально пригласили на финальную встречу. Через господина Ли. Бумаги уже здесь, — Он слегка похлопал по карману пиджака. — И были... — он сделал небольшую, значимую паузу, — намёки. Очень осторожные, но ощутимые. Что тон может измениться. Его лицо оставалось серьезным. Но в этих словах, в его прямой осанке, в этом ясном взгляде, читалась надежда. Стук ложек и чашек прекратился. Конни даже перестал жевать, а глаза округлились, устремленные на Армина. Жан не удержался. Его губы дрогнули в попытке сдержать ухмылку, и он пробормотал, больше для себя, но в тишине это прозвучало отчетливо. — Значит, трепка в прошлый раз на них подействовала? Жан смолк, почувствовав на себе взгляд Армина. Но тот не сердился, но его синие глаза стали чуть холоднее, предостерегающими. — Не стоит рассчитывать на тёплый, братский приём, — сказал Армин, обращаясь ко всем. — Это все еще переговоры. У них все еще есть свои интересы, страхи и амбиции. Мы не станем закадычными друзьями за один день. Но и ждать того же самого прессинга тоже не стоит. По крайней мере, в той же форме. Он прошелся взглядом по их лицам, оценивая их реакцию. — Главное для нас завтра - сохранять спокойствие. И достоинство. Не поддаваться на провокации, если они будут. Не заискивать, но и не лезть на рожон. Мы прошли огонь, воду и медные трубы. Прошли через вещи пострашнее словесных уколов в богатом зале. Пройдём и это. Вместе.

...

Завтрак продолжился, но уже в совершенно иной атмосфере. Не было ни растерянности, ни гнетущего молчания. Было почтительное, сосредоточенное молчание. Каждый переваривал услышанное. Когда последние крошки были съедены и чашки опустели, в доме началась привычная утренняя суета. Райнер, не говоря ни слова, собрал пустые тарелки и миски и направился к раковине. Звяканье посуды было единственным громким звуком. Конни и Жан взялись за уборку стола. Конни вытер его влажной тряпкой, старательно выводя круги, а Жан взял веник и начал подметать пол. Пик, тем временем, подошла к своей сумке, висевшей на стуле. Она задумчиво покрутила в пальцах несколько монет местной валюты. — Схожу на рынок, — объявила она, на всякий случай предупреждая. — Попробую найти специи интересные для еды. Пик кинула взгляд на Энни, которая стояла у окна, глядя на падающий снег. — Энни, у тебя всё в порядке? Ничего не нужно? Я могу купить, если нужно. Энни медленно оторвалась от созерцания снегопада и кивнула, ее лицо было невозмутимым. — Нет, не нужно. Всё нормально, — Энни сделала паузу, как будто что-то вспоминая. — Кстати, можно твою расчёску взять на время? Моя куда-то запропастилась. Не могу найти. Пик, уже погруженная в мысли о специях, даже не задумалась. Она махнула рукой в сторону лестницы. — Конечно, бери. Она на тумбочке, у кровати. С этими словами она накинула теплый шарф, поправила сумку на плече и вышла, хлопнув за собой входной дверью. Звук щелчка замка прозвучал особенно громко в наступившей тишине.

...

28 декабря

Последний день переговоров, который должен был поставить точку в их визите. Погода была все такой же морозной. Они собирались молча, каждый погруженный в свои мысли. Армин выглядел особенно сосредоточенным, его лицо было отдохнувшим, глаза - ясными. Он проверил документы, кивнул всем и вышел первым. Остальные последовали за ним, их шаги по мерзлой дорожке были ровными и уверенными. Стоило им войти в главный зал, как они почувствовали разницу. Физическая обстановка не изменилась, но атмосфера в помещении ощутимо преобразилась. Все были напряжены, но не враждебны. Их встретили те же лица. Старец Цзянь, госпожа Лань, остальные члены комиссии и представители держав вдоль стен. Но на этот раз, когда они занимали свои места, на них смотрели иначе. Не было того пронизывающего, оценивающего взгляда, который пытался разобрать их по косточкам. Вместо этого были легкие, формальные кивки. Армин занял свое место, его спина была прямой. Он почувствовал, как Энни, сидящая рядом, слегка выпрямилась. Он видел, как Райнер, Жан, Конни и Пик заняли свои позиции, они были сосредоточенными, но не зажатыми. Началось все, как и в прошлые разы, с протокольных формальностей. Представитель секретариата огласил повестку дня, перечислил присутствующих. Все шло по накатанной колее, но уже без того чувства, что это лишь "прелюдия к избиению". Это была просто процедура. И затем, после короткой паузы, со своего места поднялся Цзянь. Движение было медленным, полным старческой, но незыблемой важности. Он поправил рукав своего темно-синего парчового халата, откашлялся. Все взгляды устремились на него. И вот что было странно: его взгляд, прежде бывший ледяным, пронзительным, сейчас был просто строгим. Строгим, как у старого учителя, который собирается сделать важное заявление. В его лице не было ни злорадства, ни высокомерия. Была усталость и... некоторая тяжесть. — Уважаемые коллеги, делегаты, — начал он, и его голос, обычно сухой и безжизненный, на этот раз звучал с непривычной, чуть хрипловатой весомостью. Он сделал паузу, переводя взгляд на стол, за которым сидела делегация с Парадиза. — От имени объединённой комиссии Восточных Земель... — он снова откашлялся, словно слова давались ему с трудом, — мы считаем нужным обратиться к уважаемой делегации с острова Парадиз. В зале воцарилась абсолютная тишина. Армин не шелохнулся, лишь его пальцы слегка сжались на столешнице. Он чувствовал, как все тело замерло в сосредоточенном внимании. — За время наших дискуссий, — продолжил Цзянь, его слова падали медленно, точно взвешиваясь, — мы провели тщательный анализ ваших предложений, вашей истории и... вашей позиции. Мы также провели анализ нашей собственной. Он сделал небольшую паузу, и в этот момент его взгляд встретился с взглядом Армина. И в этом взгляде, среди всей строгости, промелькнуло что-то вроде признания. Признания равного. — И на основе этого анализа, — Цзянь выпрямился, и его голос стал чуть громче, отчетливее, — комиссия считает нужным принести извинения уважаемой делегации с Парадиза. Слова прозвучали как тихий, но четкий удар гонга. Не было вздохов, не было шепота. Армин почувствовал, как по его спине пробежала волна острого, почти болезненного облегчения. Цзянь не стал затягивать паузу. — Наши методы на первых этапах переговоров были... излишне критичны. Жестки. Мы допустили перегибы. Перегибы, продиктованные не текущей реальностью и не трезвой оценкой потенциалов сотрудничества, а... старыми страхами. Укоренившимися предубеждениями. Что, как мы теперь понимаем, не только не способствует построению диалога, но и дискредитирует сами принципы, на которых зиждется наш Союз. Это было взвешенное, официальное признание ошибки, сделанное с позиции силы, но все же признание. Оно снимало с них клеймо «изначально виновных» и переводило разговор в иную плоскость — плоскость диалога равных, где обе стороны могут ошибаться и исправлять ошибки. Цзянь не оправдывался. Он констатировал факт: их страх затуманил их суждения.

...

Переговоры, наконец, сдвинулись с мертвой точки, превратившись из изощренного допроса в обсуждение конкретных пунктов. Тон стал деловым. Обсуждали сухие, но важные детали. Коридоры для безопасного судоходства между Парадизом и портами Восточных Земель — с гарантиями нейтралитета и правилами прохода. Обмен технологиями, но не военными, а сугубо гражданскими: передовые методы, которые разработали на Парадизе после войны, чтобы накормить народ, медицинские исследования, культурные программы: выставки, переводы литературы. Каждый пункт прорабатывался, обсуждался, торговались сроки и объемы. Армин вел этот диалог уверенно, опираясь на подготовленные материалы и быстрые расчеты в уме. Его товарищи, каждый в своей области, вставляли реплики. Но когда дело дошло до главного — до подписания предварительного договора о ненападении и взаимопомощи, а затем и торгового соглашения, процесс снова забуксовал. Не из-за враждебности, а из-за врожденной, бюрократической осторожности. Державы, особенно меньшие, начали медлить. Их представители перешептывались, задавали уточняющие вопросы, которые звучали как поиск скрытого подвоха. — А если ваши суда будут перевозить не только зерно? — А как гарантировать, что технологии не будут использованы в иных целях? Старые страхи, хоть и приглушенные, давали о себе знать. Они боялись быть обманутыми, боялись, что за красивыми словами скрывается ловушка. Им нужна была абсолютная, стопроцентная гарантия, которой в принципе не существует в международных отношениях. Именно в этот момент, когда дискуссия начала тонуть в трясине мелких опасений, Армин... Определенно показал себя во всей своей силе. Он не стал повышать голос, не стал апеллировать к эмоциям или морали. — Уважаемые коллеги, — начал он, и его взгляд скользнул по представителям каждой державы. — Позвольте мне прояснить ситуацию. Мы застряли в обсуждении гипотетических угроз. Давайте на мгновение отвлечемся от страхов и посмотрим на факты. На факты, которые касаются не Парадиза, а вас. Он сделал паузу, давая словам осесть. Все смотрели на него, заинтригованные. — Вы — державы объединенные в Союз. У вас общие интересы в регионе, но также и... внутренняя конкуренция. За ресурсы, за влияние, за торговые маршруты. Он говорил спокойно, как профессор на лекции, но каждое слово било точно в цель. Он начал раскладывать по полочкам экономические и геополитические выгоды именно такого, а не иного, договора для каждой из присутствующих держав в отдельности. Он не лгал. Он использовал информацию, собранную за дни пребывания, отчеты Хизуры, свои собственные наблюдения. Армин выставлял факты под таким углом, что их собственные внутренние противоречия и скрытая конкуренция становились аргументом в пользу скорейшего подписания соглашения с Парадизом. Он мягко, но недвусмысленно напомнил, что пока они тянут и выискивают подвохи, иные державы, уже имеющий отношения с Парадизом, получает преимущество. После его полной речи в зале повисла тишина. Армин поставил их перед простым, жестоким выбором: либо они отбрасывают старые страхи и получают реальные дивиденды, либо остаются в плену своих фобий и проигрывают более прагматичным конкурентам. И затем, медленно, неохотно, но неотвратимо, прозвучали первые согласия. Сначала от молодого, амбициозного делегата, который увидел в этом шанс. Потом от представителя приморской державы, которого убедили экономические расчеты. Один за другим. Даже Цзянь, после короткого совещания со своими советниками, кивнул, его каменное лицо не выражало эмоций, но жест был ясен. К концу долгого, изматывающего дня на столе перед Армином лежали предварительные договоры, скрепленные печатями пяти восточных держав. Договор о взаимном ненападении и сотрудничестве. И торговое соглашение, открывавшее конкретные пути для дальнейшей работы.

...

Дверь дворца закрылась за ними с мягким щелчком. Они вышли на широкую, пустынную площадь, уже погружающуюся в зимние сумерки. Воздух был морозным и чистым, пахнул снегом и далеким дымом. Небо пылало последними полосами багрово-оранжевого заката. Момент выхода был кульминационным. Весь день, все последние дни, они находились в состоянии невероятного психического и эмоционального давления. И теперь, когда дверь закрылась, отсекая их от того зала, где они только что одержали невероятную, почти невозможную победу, что-то внутри них всех одновременно лопнуло. Конни первым не выдержал. Он остановился посередине площади, запрокинул голову к темнеющему небу и громко, от души, рассмеялся. Звук был немного истеричным, полным облегчения и накопившегося напряжения. Он развернулся и со всего размаха ударил Жана по плечу. — Да ты слышал это?! Слышал?! Не понимаю, чего они сразу так не могли, а?! — выкрикивал он, его глаза блестели. — Сидели, строили из себя каменных идолов, нервы нам трепали, а в итоге — бац! — и подписали почти все, что мы хотели! Они что, две недели просто времени нашего хотели потратить? Жан, обычно такой сдержанный, на этот раз не стал делать вид, что ему неловко от этой выходки. На его лице расплылась широкая, почти безумная ухмылка. Он потер ушибленное плечо и фыркнул. — А может, они мазохисты, Конни, — сказал он, и в его голосе звучало неприкрытое, злорадное удовлетворение. — Получили по полной, удовлетворили свои комплексы, и теперь можно, наконец, вести себя как нормальные, рациональные люди. Хотя... — он усмехнулся, — нормальными их назвать сложно. Но хоть так. Даже Райнер и Пик, обычно такие замкнутые и серьезные, не могли скрыть своих чувств. Армин же шел чуть впереди всех, спускаясь по широким ступеням. Его осанка была идеально прямой, плечи расправлены. Но его лицо, освещенное мерцающим светом фонарей и заката, все еще было напряженным. Брови слегка сведены, губы плотно сжаты, взгляд устремлен куда-то вперед. Когда группа немного растянулась, а он шел впереди, погруженный в свои мысли, Энни, отстав на несколько шагов, нагнала его. Она не окликнула, не заговорила громко. Она просто поравнялась с ним и негромко, но ощутимо толкнула его плечом. Армин вздрогнул и повернул к ней голову. Ее пальцы, быстрые и уверенные, нашли его руку, сжатую в тугой, нервный кулак у самого бедра. Она коснулась его костяшек, и он невольно разжал пальцы. Тогда ее пальцы мягко, но решительно вплелись в его, заполнив пространство между его пальцами своим теплом. — Расслабься уже, Арлерт, — прошептала она мягко — Всё кончено. Ты это сделал. Ты поставил их на место. Ты заставил их слушать. Теперь можно выдохнуть. Ее слова, такие простые, и это прикосновение... Растопили все последующие переживания и мысли.

...

Вечер в доме был полной противоположностью всем предыдущим вечерам. Если раньше здесь царили тишина, напряженное молчание или гнетущее ожидание, то теперь дом наполнился оглушительным шумом настоящего веселья. Казалось, все напряжение, страх, злость и надежда последних двух недель вырвались наружу одним мощным, радостным вздохом. Стол в общем зале, обычно заставленный бумагами или скромными ужинами, сейчас ломился от яств. Они скупили на ярмарке и в ближайших лавках все, что казалось съедобным и интересным: острые маринованные овощи, сладкие рисовые лепешки, жареные на гриле морепродукты в странных соусах, горы мандаринов. И, конечно, алкоголь. Бутылки с местным, сладковатым вином и более крепкой, обжигающей горло настойкой на травах и специях переходили из рук в руки. Воздух был густым от запахов еды и выпивки. Говорили все сразу, перебивая друг друга, смеялись так громко, что, казалось, содрогаются бумажные стены. Жан и Конни наперебой вспоминали самые нелепые моменты переговоров, пародируя высокомерные интонации госпожи Лань или сухой голос Цзяня. Армин сидел среди них, в центре этого шумного круга. Он улыбался — искренне, широко, впервые за долгое время не думая о последствиях или скрытых смыслах. Он поднимал свой бокал, когда предлагали тост. Он чувствовал тепло, исходящее от этих людей. Он был счастлив. По-настоящему. Но по мере того как алкоголь делал свое дело, а общий шум перерастал в хаотичный, оглушительный гомон, на него начала накатывать другая волна. Усталость. Ему нужно было тишины. Армин незаметно отодвинул от себя свой почти полный бокал — он пил мало, просто поддерживая тосты. Потом медленно, стараясь не привлекать внимания, встал. Разговор на секунду затих, все взгляды устремились на него. — Я, пожалуй… откланяюсь, — сказал он, и его голос прозвучал немного хрипло от смеха и усталости. Он улыбнулся виновато. — Голова уже не варит. Совсем. Празднуйте без меня. Отдыхайте как следует. Его проводили дружескими подначками. Армин кивнул в ответ, улыбнулся еще раз, слабее, и вышел из зала в коридор. Энни наблюдала за ним все это время. Она сидела чуть в стороне от самого шумного эпицентра, откинувшись на спинку стула. На щеках у нее играл легкий румянец от выпитого вина, глаза блестели. Ее взгляд, томный, цепкий, не отрывался от него, когда он вставал, когда говорил, когда поворачивался к двери. Она видела ту самую усталость в его глазах, то самое желание укрыться от всего мира. Когда дверь в его комнату мягко закрылась, отсекая шум праздника, Энни медленно, почти лениво прикусила нижнюю губу. Общее веселье тем временем достигло нового пика. Никто не обратил бы внимания на одного отсутствующего человека. Именно под этот шум, этот гомон всеобщего веселья, Энни бесшумно поднялась со своего стула. Ее движения были плавными. Она не оглянулась, не попрощалась. Ее тень мелькнула на стене и исчезла. Леонхарт шла по направлению к его комнате, ее шаги были абсолютно беззвучны на татами. Щелчок замка, повернутого ее рукой, прозвучал в тишине комнаты необычайно громко. Армин стоял у стола, освещенный лишь светом луны, и с трудом снимал галстук, его пальцы плохо слушались после выпитого вина и адреналинового спада. Он обернулся на звук. Увидев ее, стоящую в дверном проеме, его лицо сначала выразило легкое удивление, а затем смущенную, уставшую улыбку. Эйфория от победы и легкий хмельной туман делали его менее осторожным, более открытым. — Энни? — спросил он, его голос звучал хрипловато. — Что-то случилось? Там всё в порядке? Он сделал шаг к ней, интуитивно думая о проблеме, об опасности, о чем-то, что могло нарушить их недолгий покой. — Всё в порядке, — ответила она, и ее голос был низким, немного хриплым от алкоголя, но в нем не было ни паники, ни тревоги. Она сделала шаг вперед, оставляя за собой дверь закрытую на замок. Комната погрузилась в интимный полумрак, нарушаемый только луной. — Просто хочу попробовать кое-что. Ты не против? Его брови удивленно поползли вверх. Его ум, еще не полностью переключившийся с режима "анализа", пытался понять, что она имеет в виду. Что нужно «попробовать» здесь, сейчас, в его комнате, когда все празднуют на кухне? Но под воздействием вина, усталости и того теплого, глухого возбуждения, что осталось после дня, он не стал сопротивляться. Он кивнул, все еще с недоумением в глазах. — Конечно, нет. Но что именно... Он не договорил. Его взгляд с растущим любопытством следил за ней, пока она, не сводя с него глаз, взяла крепкий деревянный стул и перенесла его в центр комнаты. — Сядь, — сказала Энни. Ее голос был мягким, но в мере строгий. Армин послушно, хоть и с нарастающим, смешанным с легкой тревогой недоумением, сел. Стул скрипнул под его весом. Он сидел прямо, его руки лежали на коленях, и он смотрел на нее, ожидая объяснений. Энни не стала торопиться. Она медленно, с кошачьей грацией, обошла его кругом. Ее тень скользила по стенам. Потом она остановилась сзади. Ее пальцы, прохладные и сильные, легли на его напряженные плечи. Он невольно вздрогнул от прикосновения. И тогда она начала разминать мышцы. Он выдохнул, непроизвольно расслабляясь под ее руками. — Это... неожиданно, но... спасибо, — пробормотал он, закрывая глаза, позволяя усталости течь под ее пальцами. Но это было только начало. Ее ладони скользнули с его плеч вниз, вдоль шеи, к ключицам, а затем медленно, почти невесомо, опустились на грудь, скользнули по грудным мышцам под тонкой тканью рубашки. И когда ее большие пальцы чуть задели соски через материал, Армин резко, как от удара током, вздрогнул всем телом. Его дыхание перехватило. — Энни… — его голос сорвался, стал тише. — Что происходит? Почему ты… Он потянулся рукой назад, пытаясь поймать ее запястье, остановить, спросить, понять. Его разум протрезвел за секунду, но тело реагировало с опозданием, откликаясь на ее прикосновения жаркой, смущающей волной. Энни была быстрее. Она ловко перехватила его запястья, когда он тянулся к ней, завела их за спинку стула и скрестила. Пока он замирал в шоке, не в силах сразу осознать происходящее, ее свободная рука потянулась к тумбочке. Тонкий кожаный ремень. В следующее мгновение, пока он пытался осмыслить вид этого ремня в ее руке, Энни быстро, но не грубо, обмотала им его запястья, фиксируя их за спинкой стула. Затянула не слишком туго, но достаточно, чтобы он не мог легко высвободиться. — Энни! — его голос прозвучал уже не с недоумением, а с легкой, настоящей паникей, смешанной с чем-то запретным и невероятно возбуждающим. Он попытался дернуть руками, но ремень, затянутый узлом, которым, видимо, пользовались для фиксации в полевых условиях, держал крепко. — Что ты делаешь?! Она вышла из-за стула и встала перед ним, в глубине ее глаз, обычно таких холодных, плясали огоньки вызова, азарта. Энни смотрела на него сверху вниз, и Армин, привязанный, беспомощный, чувствовал, как по его телу бегут мурашки от этого взгляда. Она наклонилась. Ее палец, прохладный и легкий, провел по его щеке, от виска к подбородку. Затем ее рука скользнула в его волосы на затылке, ее пальцы сжали пряди — не больно, но твердо, властно. Она заставила его слегка запрокинуть голову, открывая горло. И поцеловала. Это был в мере требовательный, властный поцелуй. Энни забирала его дыхание, его мысли, его остатки сопротивления. Ее язык вторгся в его рот, и он, оглушенный, парализованный, ответил интуитивно жарко, забыв на секунду о связанных руках. Поцелуй был долгим, пьянящим, лишающим остатков разума. Когда она наконец оторвалась, его губы были влажными, раскрытыми, Армин тяжело дышал. А ее руки уже были в движении. Они скользнули вниз по его груди, животу, расстегивая пряжку его собственного ремня, затем пуговицу на брюках. Ее движения были методичными, неспешными. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под ее пальцами все его тело горит и трепещет. Леонхарт прильнула губами к его уху. Ее шепот был горячим, влажным, обжигающим сознание сильнее любого поцелуя, любого спиртного. — Ты сказал в прошлый раз "да"... — напомнила она ему, и в ее голосе звучала легкая, опасная усмешка. — На кухне. Ты не уточнял, в какую именно сторону тебе нравится "такое". Но я наблюдательная. И я думаю... — ее пальцы, скользнувшие под пояс его белья, легонько, почти невесомо надавили на явственную, твердую выпуклость под тонкой тканью, — ...что в твою сторону это тоже относится. Да, Армин? Правда? Он коротко громко выдохнул, подавленный звук, полный стыда, шока и невероятного, всепоглощающего возбуждения. Армин закусил губу до боли, пытаясь заглушить следующий стон, и опустил голову, беспомощно уткнувшись лбом в ее плечо. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым, грудь вздымалась под рубашкой. Все его тело вздрагивало от каждого легкого прикосновения ее пальцев, от тепла ее дыхания у уха, от осознания своей полной, добровольно-принудительной беспомощности...