Часть 9.

"Инкуб мёртв. Высох у нас на глазах." - среди прочих сообщений прислала ему Ольга три часа назад. Максим посмотрел поверх экрана телефона. Ему не требовалось её подтверждение. Самое главное доказательство того, что у них - у него - получилось, было прямо перед глазами: закутанная в отельный халат, Ангелина сидела за маленьким туалетным столиком и заканчивала расчёсывать влажные после душа волосы. На этот раз его беспокойный взгляд не остался незамеченным и был пойман в плен отражением прищуренных зелёных глаз. Уголки всё ещё соблазнительно припухших губ едва заметно дрогнули. - Я отсюда слышу о чём ты думаешь. Прекрати! - фыркнула Изосимова. - И о чём же, по-твоему, я думаю? - приподнял он свою бровь. Ангелина смотрела на него через их отражение в зеркале и не в последнюю очередь чтобы поддразнить её, Максим шёл на поводу эгоистичного желания не отводить от неё - непривычно мягкой и расслабленной - свой взгляд. Он лукаво улыбнулся, когда выиграл эту битву и скулы Ангелины залила краска смущения от прямоты его откровенного любования. Она поспешно отвернулась, что-то невнятно проворчала и принялась с удвоенным рвением приводить волосы в порядок. - Что это было? - Я сказала, что в порядке, - продолжая яростно краснеть, буркнула Ангелина. - Я бы даже сказал, что более чем. В ответ на закатывание её глаз Максим снова улыбнулся - почти оскалился - все эти зубы, самодовольство и жадный блеск тёмных глаз. И хотя весь его вид говорил о том, что он доволен жизнью и расслаблен, мысли Левина были далеки от спокойствия. Можно было бесконечно потакать ленивой медлительности, рождённой в тепле измятых простыней и колыбели тяжёлых, сонных объятий. Принимать как должное то, что они почти не разговаривали, обменявшись всего парой будничных фраз. Как будто в ритуале наступившего утра не было ничего особенного, только знакомая рутина без грамма неловкости. Как будто они долгие годы просыпались в одной постели и начинали новый день. Но каждый раз как Максим смотрел на Ангелину, он не мог не думать о том, что этой ночью мог потерять её. Дважды. И она будто действительно видела его страх и сомнения сквозь маску мурлыкавшего от сытости кота. Тихо вздохнув, Ангелина отложила щётку и поднялась, оборачиваясь, чтобы уже без игривости посмотреть в лицо растянувшемуся на кровати мужчине. - Я в порядке, Максим. - твёрдо ответила она его полным тревоги мыслям и Левин не смог удержать длинный выдох, пойманный с поличным. Обращать её проницательность в шутку у него не было никакого желания. - Ты могла не быть такой, если бы мы не успели вовремя. И я даже не знаю, что было хуже в тот момент - увидеть всё в огне или этого ублюдка на тебе. - натянутый дурными размышлениями как тугая пружина, Левин сел, спуская ноги на пол, и выпрямился. Найти её задохнувшейся в пожаре или поддавшейся инкубу, иссушившему бы её до смерти - у него холодели пальцы от кошмарности и неприемлемости обоих вариантов. - Я буду честна, не знаю, сумела бы справиться с тварью в одиночку - он действительно застал меня врасплох. - призналась Ангелина, неспеша приближаясь к кровати, навстречу приподнявшимся в ожидании крепким рукам. - Но я бы боролась до конца. Из нас двоих никто не выбрался бы невредимым из огня. Искорки, вспыхнувшие вокруг лениво шевельнувшихся пальцев, внезапно опасно полыхнули язычками яркого пламени, охватившего женское запястье. Это зрелище заставило Максима задохнуться от понимания, невольного благоговения и легкого страха. - Это не было случайностью? Ты сама устроила пожар? Ангелина зло улыбнулась и кивнула. - Ты могла бы в нём сгореть? - Пока он часть меня, я в безопасности. Но пламя, которое я отпускаю от себя, это уже обычный огонь и я над ним не властна. - пожала она плечами, будто не говорила ничего ужасного. - Ты могла бы в нём сгореть. - свистящим выдохом констатировал Максим. - Ты был прав, когда сказал, что не ясно, какая смерть была бы для меня ужаснее в тот момент. - Геля! - взбешённо прорычал Максим, невольно сжимая пальцы в кулаки. - Макс, я же сказала, что не сдалась бы до конца, даже если бы ты не появился! Я не хотела умирать, и поверь мне, мой папа вырастил воина, а не принцессу. Он смотрел на неё во все глаза и не был уверен, что его совсем уж не беспокоит безжалостность огненной стороны сущности этой женщины. Челюсть заныла от того, как крепко Левин стиснул зубы, понимая, как же ничтожно мало он знает о том, кто она такая. Ему нужно знать больше. Он хочет знать всё, на что она способна, потому что одна только мысль о том, что собственная магическая сущность может навредить самой Ангелине, приводит его в ярость. - И, эй, сейчас я больше беспокоюсь о том, какой Ад мне грозит за весь вчерашний бардак. - руки Изосимовой, обвившие шею Максима, были тёплыми, а тело, осевшее ему на колени, приятно тяжёлым. - Ты чуть не спалила отель. Башаров явно не будет в восторге от суммы счёта за ущерб. Ты определённо получишь по заднице. - хмыкнул Левин, обнимая её талию ладонями и притягивая ближе. - Башаров? О, я тебя умоляю! - весело фыркнула Изосимова, устраиваясь на его бёдрах поудобнее. - Его недовольство это ничто. Подожди, пока все пикантные подробности не дойдут до Влада. Вот от кого мы никогда не услышим, чем кончилась эта история! - И чем же кончилась эта история, по-твоему? - он смотрел ей в глаза и тепло растеклось по телу не только от её ладоней, ерошивших короткие волоски на его затылке. Ангелина смотрела ему в глаза и улыбалась. Максим больше не мог думать ни о чём, кроме того, как бесконечно правильно она вписывалась в тесное кольцо его рук. - Ты справился, колдун. - мурлыкнула Изосимова, склоняясь ниже и он окончательно сократил то крошечное расстояние, что ещё оставалось между их губами. Она разжигала огонь в его теле так же легко и играючи, как тот вспыхивал между её пальцами и Максим ничего так не хотел, как сгореть в его пламени со всеми своими желаниями к этой женщине. Крепче прижимая её к себе, он только углубил поцелуй, вторгаясь языком в тёплую глубину её рта и опрокинул Ангелину на спину, накрывая её своим телом. В движении их рук, сплетении языков и требовательности ласкающих друг друга губ не было болезненной необходимости минувшей ночи. В том, как они купались в желании заняться любовью, была только их собственная потребность в близости. И Максим мурлыкнул в ответ на сорвавшийся с губ глубокий стон, когда их губы расстались и Ангелина запрокинула голову, широко распахнув глаза. От чувственного нажима её ногтей, прошедшихся от лини роста его волос, вдоль по шее, к позвоночнику, Максим не сдержал собственного тихого чертыханья и прикрыл глаза от удовольствия и волны острого возбуждения, прокатившегося по телу и осевшего в паху. Он надавил сильнее там, где сейчас неумолимо становился твёрдым и Ангелина по-хорошему вздрогнула. Она выгнулась в его руках, прижалась теснее и обхватила его бёдрами крепче. Они были так близко друг к другу, так погружены в силу собственных желаний, что Максиму казалось, будто он мог чувствовать страсть Ангелины на кончике своего языка, как тот самый острый вкус её возбуждения всего пару часов назад. Она хотела его почти до отчаяния и это настолько смущало его, что Максим не сразу понял, что её желание это не только секс. Он с трудом отнял губы от того места, где выцеловывал её шею и ключицы в распахнутом вороте махрового халата, и поднял голову, заглядывая Ангелине в лицо. Она смотрела ему в глаза потемневшими глазами и была зла на то, что он остановился и оставил влажную дорожку своих поцелуев высыхать на её коже. А Максим внезапно потерялся совсем в другом чувстве теперь, когда паника и беспокойство больше не делали его зрение туннельным, а мысли полными отчаяния и страха за её жизнь. Он снова скользнул языком по губам, будто слизывал силу желания, которым она истекала под ним и это настолько кружило ему голову, что он невольно задался вопросом не это ли отчаяние притянуло инкуба к ней в первую очередь. Ангелина хотела его мужского тепла, Максиму было это очевидно, но сколько в этом было именно для него, а не для её стремления от чего-то сбежать. Было больно и неправильно, позволить таким мыслям взять над ним верх в тот момент, когда Максим больше всего на свете хотел ответить Ангелине взаимностью и снова погрузиться в жар её тела и желаний. Но всё его тёмное и властное требовало узнать правду. Что такого случилось с этой сильной женщиной, чтобы довести её до отчаяния и притянуть к ней мерзкую сущь инкуба? Она не была не любима или не желанна, как типичная жертва подобной твари - Максим удобно забыл об этом, когда трахал её языком, пальцами и членом, когда кончал от удовольствия и её громких, страстных стонов. У Ангелины были отношения, она была почти замужем, чёрт возьми, так почему же он чувствовал её голод, будто никто не ласкал её целую вечность? Ангелина замерла под ним, встревоженная внезапной переменой в настроении и не могла отвести взгляд от тёмных глаз Максима, будто он держал её и топил в их глубине. Она чувствовала не только тяжесть его тела на себе, но и напор, с каким он давил на её разум. - Макс... Она протестующе выгнулась, упираясь ладонями в его обнажённую грудь в бесполезной попытке оттолкнуть от себя доминирующего над ней мужчину. Но он был сильным, безжалостным и очень опасным колдуном. - Макс, не надо! - простонала она, протяжно всхлипнув и забившись под ним как попавший в ловушку зверёк, но он будто не слышал её. - Почему именно ты? Из всех людей в том чёртовом зале, почему он выбрал именно тебя? Тёмные нотки, окрасившие его голос, были ей не совсем незнакомы и отзывались холодной дрожью, от которой немели пальцы. Ангелина отчаянно пыталась бороться за своё здравомыслие, за то, чтобы сохранить своё достоинство и свои тайны. Свой стыд. Но она просчиталась. Она непростительно расслабилась, получив то, чего хотела от того, кого хотела и это стало её ошибкой, потому что теперь колдун не давал ей ни малейшей возможности укрепить свои ментальные щиты и скрыть в глубине своего разума то, о чём никто никогда не должен был знать. И когда Максим окончательно сломал её защиту, Ангелина разрыдалась. Левин практически не осознавал что делает с женщиной под собой. Внутри него бушевала такая могучая буря тёмных и непривычных эмоций, что ни одно чувство, ни одна мысль не остались на прежнем месте. Всё перемешалось в голове, в сердце, в самой глубине его магической сущности. Переживания прошлой ночи снова накрыли его удушающей волной паники и страха. Он не мог потерять Ангелину. Никогда больше. Эта мысль, это желание стали тем крепким фундаментом, на котором бурлящее торнадо закручивало сорванное с петель здравомыслие и выстраивало для Максима новое понимание самого себя. Потребность знать всё о ней, о её слабостях, чтобы защитить и не допустить больше повторения того, что случилось, возобладала над слабым голосом где-то на задворках сознания, кричавшем о том, что не правильно делать это вот так, обнажая желанный разум так же, как она обнажала перед ним своё тело прошлой ночью. Назад пути не было, он уже не мог остановиться, когда погружался в видения чужой жизни, чувства и ощущения, сопровождавшие каждое воспоминание, которое колдун вытягивал из сознания Ангелины. Он видел её всю. Маленькую девочку, познавшую первую боль от непонимания, есть ли её вина в том, почему её семья резко сократилась до одного человека - её отца. Почему её мать отвернулась от них и исчезла из её жизни. Растерянную, заплаканную девчонку, смотревшую на зарево полыхающего леса и начинавшую всё больше понимать смысл предостережений и наставлений отца, требовавшего от неё никогда не терять контроля над тем, что она думает и что делает. Молодую девушку, сидящую перед зеркалом, подперев голову ладонями и едва сдерживающую слёзы от разрывающих её душу и сердце противоречий - от пронзительного холода одиночества и жгучего желания быть любимой, быть нужной. Прошедшую через многое женщину, собранную, волевую, жёсткую. Окружённую пустотой, но всё ещё переполненную никому не нужной любовью. Её страх неосознанно причинить боль вместо того, чтобы сделать всё лучше. Острый укол ненависти к самой себе, к той своей части, что обжигала тех, к кому она долгие годы пыталась прикоснуться в поисках чего-то, что заставило бы её сердце стучать сильнее, а душу цвести от счастья. Будто своими глазами Максим видел вереницу людских лиц, проходивших мимо и никогда не задерживавшихся надолго в её жизни. Тех, кого она хотела назвать друзьями, но кого так и не смогла подпустить близко. Тех немногих, которые обещали ей любовь, семью, но потом неизбежно уходили, оставляя её разбитой и плачущей в подушку от собственного бессилия. Она не могла больше скрыть от него свои слёзы и горечь от злых слов своей последней попытки построить рядом с мужчиной что-то, больше похожее на стабильноть, чем на счастье. Что-то такое, что диктует разум, а не сердце. И через неё Максим видел выражение лица Шлахтера, его переполненный разочарованием взгляд, слышал его голос, хоть и не различал сказанных слов. Достаточно было того, что чувствовала слышавшая их Ангелина, чтобы дикое и тёмное внутри него зарычало, ощетинилось клыками, когтями и забилось в ярости от причинённой ей боли. Но под всеми этими снегами и зимней стужей всё ещё теплилась надежда. Робкая, хрупкая как цветок. Пронесённая сквозь года потерь, адского самоконтроля и смирения. Заставляющая сердце продолжать биться. Подпитываемая отчаянной радостью от того, что на её пути наконец-то нашлись люди, которые не испугались её огня. Которых она не обжигала, прикасаясь к ним с трещавшими по швам щитами вокруг жившей в ней сущности. Это было под самой поверхностью разума Ангелины и одновременно в такой охраняемой глубине её сознания, что всё внутри Максима перевернулось от её беззащитной, всепоглощающей нежности, окутывающей воспоминания о тех, кто сумел-таки пробить брешь в плотине вокруг её всё ещё уязвимого и желающего любви сердца. Влад. Он горел внутри её сознания как адово пламя, растекавшееся по венам любовью, привязанностью и материнским стремлением защитить его от всего, что может причинить боль её своенравному, взбалмошному, но ранимому мальчику. И... Максим задохнулся, увидев свой собственный образ в отчаянно бившемся под его силой сознании Ангелины. Почувствовал её эмоции, направленные на него самого. Её чувства. Не такие яркие, как для Влада, но более глубокие и естественные как тепло и ровно тлевшие угли в домашнем очаге, готовые в любой момент вспыхнуть новым огнём и согреть, а не сжечь её изнутри. Он будто прижался пальцами к пульсу её страстного желания и отчаянной надежды, что она не ошибается, что может прикоснуться к нему, что он - единственный из всех - выдержит, и неумолкаемый рёв опасного, разрушительного пламени её сущности так и останется тихим, тёплым, ручным зверьком под его ладонью. Это настолько ошеломило колдуна, что его тёмная воля дрогнула, на мгновение возвращая ему чистое сознание. Он судорожно вдохнул, будто надолго задержал дыхание, моргнул и посмотрел вниз. Он всё ещё был связан с сознанием Ангелины нитями своей силы, но её широко распахнутые, злые, покрасневшие от слёз глаза заставили Максима отшатнуться. Мгновения его замешательства хватило, чтобы колдовка сумела вырваться из-под его власти и укрыть своё растерзанное сознание такими мощными щитами, которые заставили Левина снова задохнуться от резкой боли безжалостно оборванной связи. А уже через секунду Изосимова выбила из мужчины и весь дух, когда ударила по лицу с такой силой, что скинула его не только с себя, но и с кровати. Она тут же откатилась на другую сторону и вскочила на ноги, оставив целую пропасть между ними. Падение и жалящая боль в скуле окончательно привели Максима в чувство и он глазами полными сознания и ужаса уставился на то, что сделал своими руками. - Геля... - Ублюдок! - хриплым, будто сорванным долгими криками и слезами голосом прошипела она. - Ты не имел права! - Я... Он судорожно сглотнул, давясь своими громоздкими и бесполезными извинениями. Ничто не могло оправдать то, что он сделал. Ничто не могло этого извинить. И едкий запах горелого дерева, разлившийся по комнате, такой же яркий, как и оранжевые язычки пламени, лизавшие кисти Ангелины и её кожу в распахнутом вороте халата, ясно давали понять, какую сильную боль он только что причинил. Прошлой ночью Максим спас её от инкуба, пытавшегося надругаться над Ангелиной физически, только для того, чтобы самому сделать нечто ещё более худшее, буквально изнасиловав её ментально. И самым мерзким было осознание содеянного после всей той нежности, приязни и любви, через которые он видел себя в её сознании. - Ангелина, прости! Боже, я умоляю тебя! Я не знаю, что на меня нашло, я не этого хотел! - заторопился объясниться Левин, вскакивая на ноги. Но стоило ему сделать шаг к кровати между ними, как Изосимова отшатнулась назад. Она всё ещё смотрела на него не отрываясь, будто опасалась, что если отведёт глаза, он снова кинется на неё. И её страх впивался острыми ножами в сердце Максима, заставляя чувствовать самую настоящую жалящую боль каждой клеткой своего тела. Блять, как же феерически он облажался! - Не этого хотел? - истерически рассмеялась она, даже не замечая как по её бледным щекам катятся новые слёзы и насколько сильно дрожат побелевшие от ярости губы. - Ну, что же, чего бы ты не хотел от меня, надеюсь, ты это получил. - Ангел, пожалуйста, как мне... - Не называй меня так! - взвизгнула она, торопливо отступая к двери. - И не приближайся ко мне больше! Максим ринулся за ней, но оглушительно хлопнувшая дверь будто звуковой волной отшвырнула его назад. И почти сразу же его слух и сознание накрыла оглушительная и какая-то всеобъемлющая тишина. В носу всё ещё свербел неприятный запах чего-то горелого, а на губах застыла горечь от пепла. Плечи опустились будто под тяжестью рухнувшего неба. Сердце билось почти насмехаясь - медленно, лениво. В такт безжалостной мысли, что он только что сломал что-то такое, что держало весь его мир. - Я не хотел. - одними губами прошептал Максим закрытой Ангелиной двери.