Часть 18

С болезненным шипением Максим упорно продолжал обрабатывать длинный порез, некрасивой рваной линией огибавший его предплечье. В общем-то можно было бы обратиться к медикам, но рана казалась не такой уж и глубокой, чтобы требовать швов, а ему очень сильно хотелось поскорее закончить этот день, чтобы тратить время на скрупулёзность врачей Анклава, а потом ещё и на обязательный разговор с мозгоправами на тему его опасной безрассудности. Здесь у него было всё в порядке с хорошо укомплектованной аптечкой, а за долгожданные часы тишины он готов был смириться с тем, что его ванная комната провоняет антисептиком и немного потерпеть собственный дискомфорт. Полнолуния, новолуния, определённые даты, времена года и другие всяческие моменты и места силы очень часто оборачивались настоящим бардаком, добавлявшим адептам Анклава головной боли и беготни. Умалишённых провозгласителей Конца Света хватало всегда, но когда они добавляли свои строчки в список его дел, Максима это дьявольски раздражало, потому что не сразу удавалось понять где настоящая угроза, а где ряженый концерт. И пока вспышка активности всякой потусторонней хрени не стихала, ведьмы, колдуны и чернокнижники Анклава забывали что такое сон и нормальный отдых. И иногда, простое, казалось бы, задание могло закончиться именно так - стычками, травмами и настроением послать всё к чёрту. Бросив использованный ватный тампон к остальному малоприятному месиву из окровавленных бинтов и испорченной грязной одежды, Левин уставился на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел усталый, помятый, через чур заросший щетиной мужик, которому не помешало бы хоть раз за неделю нормально выспаться и поесть что-то сытнее пары бутербродов, перехваченных на бегу. Но его холодильник был удручающе пуст, а желание рухнуть в постель и проспать сутки-двое уверенно пересиливало даже голод и перспективу ждать доставку. Решив, что выпьет обезбол и предложит миру отьебаться от него хотя бы до утра, Левин открыл кран и хорошенько умылся, стараясь сильно не тревожить повреждённую руку, но вместе с тем как можно тщательнее оттереть с кожи следы долгих и напряжённых часов, проведённых в московской подземке, вдали от чистоты и благоустроенности её светлых вестибюлей. И когда сквозь шум льющейся воды до него донеслась трель мобильника, Максим готов был зареветь как потревоженный медведь. Но вместо этого он стиснул зубы, опёрся ладонями о края раковины и сделал пару глубоких вдохов, чтобы унять приступ злости и прочистить сознание. Он сам на это подписался, запросив несколько дополнительных смен, чтобы, как бы иронично это сейчас не звучало, как можно реже бывать в собственной квартире, ставшей слишком тихой и пустой для него. Закономерно, что отчаянная решимость занять руки и голову чем-то полезным, теперь заканчивалась тем, что маховик времени и событий, не останавливающийся ни на миг, затянул его в себя и безжалостно перемалывал остатки жизненных сил. Верещавший мобильник стих, и булькнул сообщением, пока мокрый и голый по пояс хозяин шёл через комнаты в его поисках. Левин внутренне готовился к тому, что это очередной звонок из диспетчерской, отменивший бы все его планы на ночь сна, поэтому озадаченно нахмурился, увидев в уведомлении номер одного из своих осведомителей. У него, как у давно практикующего и не лишённого амбициозности колдуна были свои люди почти везде. Это было полезно для дела и помогало держать руку на пульсе происходящего как в кулуарах Анклава так и за его пределами. Звонок такого человека в столь неурочный час означал одно - новости. Но, организовывая свою сеть, Левин убедился, что все его информаторы хорошо знают, что существует всего несколько событий, с которыми не стоит тянуть до утра. Сейчас же и без того короткий список сократился всего до одного пункта. И открывая посланное ему фото с камер видеонаблюдения, Левин старательно не замечал, как белеют от напряжения костяшки его пальцев. Почти час назад, говорилось в сопроводительном сообщении, на одном из пригородных вокзалов была замечена женщина, очень похожая на находящуюся в розыске Ангелину Изосимову. Она появилась будто ниоткуда, не пряталась, просто сидела и ждала, когда к ней подойдут сотрудники полиции. Ни документов, ни вещей, ни телефона, ни желания разговаривать при ней обнаружено не было, но Максиму хватило и зернистого фото, чтобы не сомневаться - не слишком опрятная женщина, выглядевшая до предела измождённой в безжалостном флуоресцентном свете дежурной части вокзала и есть его потерянная возлюбленная. В её личности не сомневалась и служба безопасности Анклава, куда о ней сообщили на несколько минут раньше, чем обо всём узнал информатор Левина. Ехать на вокзал казалось бесполезной затеей - СБшники добрались бы туда гораздо быстрее. Больше смысла было бы дождаться машину у нужного внутреннего въезда в Анклаве, что Максим и сделал. Мало кто там удивился его появлению и осведомлённости, но Левина строго предупредили что вмешаться не дадут, пока с Изосимовой не поговорят отвечающие за расследование её дела люди. Остаться и встретить её ему разрешили только после обещания быть благоразумным и упоминания одного из оперативников о том, что сама Изосимова попросила сообщить колдуну о своём статусе практически воскресшей из мёртвых. Десять минут на подземной парковке показались взвинченному Максиму бесконечными. Ему никто не мог сказать ничего нового - выглядевшая не лучшим образом Изосимова сотрудничала, но продолжала молчать, не готовая повторять одно и тоже десятки раз десяткам разных людей. Это было вполне в её духе, но не заставило Левина нервничать меньше. Она пропала с лица земли почти на неделю и он сомневался, что колдовка провела эти дни в безопасности и довольстве. Поэтому первое и единственное, на чём он настаивал, встретившись у малоприметной двери с назначенным вести допрос Андреем Кислицыным, это на вызове медиков с полным набором оборудования. А ещё лучше, о её допросе в медицинском крыле Анклава. Старейшина ответил, что решит как поступить, когда увидит состояние колдовки своими глазами. Максим скрипнул зубами, но с советами больше не лез. Третья докуренная сигарета совпала с донёсшимся шумом мотора и визгом шин тонированного минивена, неспеша въезжавшего под бетонные своды. Сердце, против воли забилось быстрее, Максим перестал слушать чьи бы то ни было голоса, и игнорировал руки и плечи, пытавшиеся оттеснить его от припарковавшейся машины. Ничто не помешало бы ему пробиться в вперёд и стать тем, кто первым протянет руки в тёмное нутро салона. Ангелина сама растолкала окружавших её мужчин и ухватилась за знакомые руки, позволяя Максиму вытянуть её из машины. Возможно, он был слишком предвзят и не мыслил полумерами, но ему показалось, что колдовка, с тихим выдохом облегчения упавшая ему на грудь, почти ничего не весила. Он оттащил её на несколько шагов и поставил на землю, но Ангелина не спешила разжимать обвившиеся вокруг него руки. От неё несло болезнью, слабостью и горькими, чужими запахами, тут же забившими ему дыхание, но Максим лишь теснее прижал её к себе и зарылся задрожавшими пальцами в рассыпанные по плечам волосы, принимаясь нервными движениями гладить Ангелину по голове. Она уткнулась носом ему куда-то в ухо и Левин вздрогнул от того, как взволнованно, на грани истерики, звучало её дыхание. Мгновение спустя она запрокинула голову и заглянула ему в лицо покрасневшими от лихорадки глазами. Жар и напряжение, читавшиеся в ней, были так непохожи на апатичность и спокойствие присланных фото. - Геля? - колдун смутился от жадности, с которой Изосимова разглядывала его, будто что-то искала. - Ты обещал, - торопливый шёпот слетел с обветренных губ и заставил Левина озадаченно нахмуриться, - Макс, ты обещал мне! - Что? - он обхватил ладонями её лицо и растерянно рассматривал собственное отражение в капельках влаги, повисших на ресницах прижимавшейся к нему женщины. Эта внезапная тактильность сбивала с толку. Ангелина была закрытым человеком, они даже за руки не держались на публике, и в какой-то момент ожидания у него мелькнула мысль, что она вообще не даст ему себя обнять на глазах окружавших их людей, не то, что сама захочет броситься ему на шею. А сейчас весь её мир, казалось, сузился до него одного и Максим ещё никогда так остро не чувствовал её потребности. - Макс, ты обещал! - она сбивалась, глотая всхлипы, спотыкалась о каждый звук и если бы он смог сосредоточиться, то почувствовал бы боль от того, как длинные ногти царапали его затылок, а пальцы тянули короткие волоски. - Если я вернусь, ты... Он подался вперёд почти на голом инстинкте, ведомый мольбой в её голосе. Максим не понимал о чём она говорит, но будто свои, он чувствовал страх и смятение Ангелины и было неправильным то, что она переживала это. На бесконечное мгновение ему стало всё равно, что он чертовски злится на неё и то, сколько пар глаз пялятся на них в этот момент. В один миг потребность поцеловать её свела его с ума и то, как нетерпеливо Ангелина подалась навстречу, было тем ответом, который он искал. С касанием её губ тугой узел в его груди наконец-то ослаб. Максим властно притянул её к себе за затылок, намереваясь углубить поцелуй и протестующе застонал, когда что-то настойчиво потянуло их прочь друг от друга. - Эй, Макс, заканчивай... - Ангелина Юрьевна, нам нужно идти... Реальность безжалостно натянула тонкую ниточку растревоженной связи и было почти больно ощущать расстояние, внезапно возникшее между ними. - Макс, ты дал мне слово держать себя в руках. - Андрей Кислицын не побоялся встать на пути у звериного оскала ярости, исказившего черты лица колдуна. Он упёрся рукой ему в грудь и не дал последовать за оттаскиваемой к двери Изосимовой. - Макс, я в порядке! - она поспешно обернулась к нему и хотя её улыбке ещё не доставало уверенности, чтобы в это поверить, её голос уже не дрожал незнакомыми нотками. Только когда железная дверь захлопнулась за конвоем, Левин пришёл в себя. - Я хочу быть там! - потребовал он, сверля невозмутимое лицо Кислицына тяжёлым взглядом. - Мне всё равно, чего ты хочешь, - старейшина сделал шаг вперёд, преграждая путь решимости колдуна. - Я и так пошёл тебе навстречу, разрешив быть здесь. Но дальше мы пока обойдёмся без тебя. - Нет! - рявкнул Левин гневно сужая глаза. - Ты не догоняешь... - Это ты не понимаешь, что сейчас делаешь только хуже и себе, и ей. - Она, блять, еле на ногах стоит, а вы собираетесь её допрашивать! - На это есть причины, - жёстко отбрил эту злость Кислицын. - Ебал я в рот ваши причины! - прорычал Левин. Выражение лица старейшины превратились в непроницаемую маску. - Максим Николаевич, я бесконечно уважаю тебя и только поэтому сделаю вид, что не слышал этого, - холодно бросил он. - Но не переходи границы. Ангелина не просто так оказалась под наблюдением. К ней есть вопросы. Но, если ты забыл, у неё есть адвокат. И её пока никто ни в чём не обвиняет, сейчас она просто должна дать показания. - Я тоже имею право услышать что она скажет, - упрямился Левин. - Нет, не имеешь. - терпеливо покачал головой Кислицын. - Макс, по-человечески, я понимаю тебя. Но сейчас важнее буква закона. А юридически, ты ей никто. Ты ей не муж и даже не Глава её ковена. Если сочтёт нужным, она расскажет тебе то, что ты хочешь знать. Хочешь, жди здесь, хочешь, езжай домой и попробуй поспать, ей богу, ты выглядишь так, будто тебе это нужно сильнее, чем Ангелине. Она под присмотром и никуда отсюда не денется. - он предупреждающе вскинул ладонь, пресекая волну недоверчивого возмущения собеседника. - Но в любом случае, сейчас ты останешься по эту сторону двери. Мне жаль. Максиму нечем было парировать эту острую в своей безжалостности правду. Оставалось только скрипеть зубами, глядя вслед Кислицыну. Ему было всё равно, как бы это выглядело в чужих глазах, но Максим не собирался бесполезно мерить шагами коридор у двери в допросную совсем по другой причине. Тех тридцати секунд, что Ангелина провела у него в руках, колдуну хватило, чтобы разбудить его сверхъестественные инстинкты и потревожить рану безжалостной расчётливости её поступка, боль от которой, казалось, въелась в сами кости. Усталость отступила на то время, что он потратил на собственное маленькое расследование, мысли тоже гудели в сознании как потревоженный рой пчёл, заставляя думать, сопоставлять и приходить к определённым выводам. Но когда он добрался до приёмной почти два часа спустя, с Ангелиной всё ещё не закончили и Левину ничего не оставалось, кроме как опуститься на узкий диван у стены и ждать. Он сомневался, что её так просто отпустят после одного-единственного допроса, но Максим не лгал Кислицыну, когда говорил, что ему тоже важны прямые ответы женщины, которая так легкомысленно и жестоко обошлась с его сердцем. Придя в себя от осторожного тычка и, с трудом распахнув глаза в лицо склонившемуся к нему мужчине, Левин с некоторым смущением и злостью понял, что и не заметил как уснул всё на том же жёстком и неудобном диванчике для посетителей. Сам выглядевший до предела измотанным, Кислицын не стал ему выговаривать за упрямство, он лишь сообщил, что предварительный допрос окончен и как было обещано, сейчас Ангелину передали в руки врачей. Они оба понимали, что увидеть её, попавшую в медицинское крыло, минимум до утра шансов ещё меньше, чем было бы, ворвись Левин в допросную, но глядя как колдун морщится и стискивает зубы от боли в потревоженной руке, Кислицын посоветовал ему показать её доктору, чтобы совсем уж не потерять там время зря. К тому моменту, как послушно сменивший дислокацию Максим добился хоть каких-то новостей о состоянии Изосимовой от неуступчивого дежурного врача, Ангелина уже спала под капельницей. Обрабатывая закровившую от неосторожной активности рану на руке колдуна, медик был проницателен в своих подозрениях о его назойливости, но всё же крайне скуп на подробности. Анализы ещё не были готовы, говорить о конкретном вреде её здоровью тоже было немного преждевременно, Максим прекрасно это понимал. Но его заверили, что всё не так уж и плохо, как могло бы быть, учитывая анамнез действий Изосимовой. Ей повезло, неохотно признал врач, обезвоживание и упадок сил стали основной проблемой, выявленной при первичном осмотре. Ничего такого, с чем бы не справились несколько капельниц и пара дней в стационаре. Вот только Максим не верил в простое везение. Он до сих пор чувствовал на своих руках фантомный запах трав настоек и заговоров, которыми колдовка никогда раньше при нём не пользовалась. Ангелину выхаживали. Долго и тщательно. И теперь он знал где и кто. Маленькое село Реброво располагалось по пути следования одного из двух поездов, на которых Ангелина, предположительно, могла бы вернуться в Москву этим вечером. Он злился на себя за то, что не подумал присмотреться к Александру Сакову внимательнее, когда искал свою колдовку по знакомым им людям. В тот момент Максиму даже в голову не пришло связать его с Ангелиной, хотя сейчас Левин вспомнил, что тот был одним из немногих, с кем Изосимова нашла общий язык, когда проходила свою аттестацию. С Саковым ему ещё предстояло серьёзно побеседовать, но Максим не мог отрицать некоторого восхищения перед способностями деревенского колдуна, его умением держать язык за зубами и оставаться хладнокровным перед лицом взрывоопасной ситуации. Возможно, Ангелина сама подготовила Сакова как свою подушку безопасности в обход самого Левина, Череватого и всей мощи Анклава. Вот только Максим не сомневался, что у неё были причины обратиться именно к нему, когда речь зашла о жизни и смерти. А значит стоило бы обратить внимание на этого неприметного и скромного с виду колдуна. Ему бы пригодился такой человек в команде. Но об этом Максим решил подумать уже после того, как поутихнет его желание свернуть Сакову шею за его молчание. Ещё одной беспокойной мыслью, было подозрение, что в неведении о роли Сакова во всей этой истории стоило бы оставить и Влада. Максим с усталым вздохом потёр наливающуюся тяжестью голову. Всё же были причины, по которым он столько лет избегал смешивать личное с профессиональным. И то, что Череватый крайне прохладно отреагировал на его сообщение о том, что Ангелина объявилась, лишь подтверждало эту убеждённость. - Я не сплю, - сказала Ангелина и медленно открыла глаза. - Заходи. Она лежала на боку, всё ещё истыканная иглами капельниц и обвитая проводами приборов, отслеживающих её состояние. В них не было такой уж необходимости, Максим уже знал, что, удовлетворённые анализами, врачи готовились отпустить её через пару часов, но всё же было что-то беспокойное в том, чтобы видеть Ангелину на медицинской койке. Скрывая свою нервозность, он засунул руки в карманы джинсов и подошёл ближе, притянутый взглядом, который она не отводила от его лица. Максим не знал, каким она видит его, но сама Ангелина уже выглядела гораздо лучше, чем накануне вечером. Сон и реальная медицина сделали своё дело - серость её лица сменилась слабым пока ещё румянцем, а глаза, пусть и оттеняемые тёмными кругами, были чистыми и полными сознания. От неё уже не так несло болезнью и горечью, но под тяжестью запаха лекарств Максиму всё ещё не удавалось уловить тот самый неповторимый аромат, который убедил бы его, что угроза миновала и Ангелина действительно в порядке. Возможно, прикосновение кожа к коже помогло бы, вот только Максим не думал, что это хорошая идея. Вчера он сходил с ума от беспокойства и облегчения. Сейчас маятник его настроения снова качнулся в сторону досады и разочарования. Ангелина будто почувствовала это состояние внутреннего раздрая или прочитала в выражении его лица, ведь месяцы рядом не стали пустым звуком из-за тяжести принятых решений. Она медленно опустила протянутую к нему руку обратно на постель и стиснула дрогнувшими пальцами край подушки. - Ты хоть немного поспал? - тихо спросила она, заполняя повисшую между ними тишину. Губы Максима изогнулись в горькой усмешке. - Вчера или вообще? Она виновато опустила взгляд и прикусила нижнюю губу, когда острая шпилька его замечания уколола в самое сердце. - Макс... Я знаю, что поступила нечестно... - Я рад, что ты это признаёшь, - оборвал он её, всё ещё стоя всего в шаге от больничной кровати и в световых годах от сочувствия к лежавшей на ней женщине. Она распахнула глаза и снова посмотрела ему в лицо. Он не удержал мрачного хмыканья, уловив мгновение прежнего упрямства, промелькнувшего в её взгляде. Ангелина прекрасно осознавала всю силу и причины его гнева и беспокойства. Он ощутил тень облегчения, когда понял, что ошибался, думая, что решение оставить его не у дел и рискнуть всем далось ей легко. Но при этом Ангелина ни о чём не жалела, потому что была уверена в своей правоте. Максим сомневался, что, отмотай он время назад, она поступила бы иначе и это сковывало льдом живое и трепещущее у него в груди. Он понимал, её решимость не была продиктована жестокостью или безразличием, она всё так же любила его когда впрыскивала заговорённый яд в свою кровь и шла навстречу опасному хищнику. Он нужен был ей - теперь, когда волнение не затмевало разум, Максим вспомнил своё обещание ждать её по эту сторону реальности. Возможно, это оттащило её обратно с края пропасти не хуже целительских способностей Сакова. Просто, видимо, Ангелина так и не научилась по-настоящему кому-то доверять. Самое тоскливое заключалось в том, что им даже не пришлось говорить вслух ни о чём из этого. При всей сокрушительной мощи его обиды на неё, такая глубокая степень осознанной близости и понимания чувств друг друга делала лишь больнее от понимания, насколько этого мало. Возможно, если бы между ними было что-то меньшее, было бы легче, но... Они не могли просто продолжать с того места, на котором остановились. Не сейчас, когда она не знает, как вернуть поруганное доверие, а он не понимает, сможет ли простить шесть дней опустошающего горя. Любви в них было больше чем достаточно, в его руках было её сердце и принадлежало ему так же открыто, как его собственное лежало на её ладони. Вот только хватит ли ему сил и дальше продираться к её разуму сквозь новые и новые терни. Максим отрывисто покачал головой и зажмурился, растирая налитые свинцом веки. Она жива, она в порядке и всё ещё думает о нём. Он хотел бы чувствовать что-то иное - радость, спокойствие, уверенность. Но он так устал... - Тебе не всё равно, - признал он, - но ты не сожалеешь и я... Я не могу. - Максим выдохнул пропитанный болью воздух в пустоту между ними. - Я понимаю, - едва уловимо кивнула Ангелина и её глаза влажно блеснули, прежде чем она закрыла их и медленно перекатилась на спину, уводя взгляд, будто отгораживалась от него. - Всё нормально, просто не думай больше об этом. Закрой дверь, когда будешь уходить. ...Или сдавалась? Он подавил удивительно сильное желание всё же ею хлопнуть, когда убирался прочь, разорванный в клочья своими сомнениями и этим простым увольнением.