Глава 3

      Неделя.       Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду бессонных ночей, лихорадочных поисков и нарастающего шепота за спиной. Коноха жила своей жизнью, но в ее сердце, в резиденции Хокаге, зрела тихая, тревожная болезнь.       Какаши стал тенью в собственных покоях. Синяки под глазами, обычно скрываемые улыбкой, теперь лежали темными пятнами на бледной коже. Он по-прежнему выполнял обязанности: подписывал бумаги, проводил краткие совещания, кивал на доклады. Но его взгляд, теперь всегда открытый и ничем не прикрытый, был устремлен куда-то внутрь себя, в какую-то бездну, куда не мог проникнуть никто. И когда он задавал тихий, настойчивый вопрос:       «Вы не встречали в отчетах упоминания о Сакуре Харуно?» — мир отвечал ему ледяной стеной недоумения.       Шепоток становился громче. Он витал в коридорах, за дверями кабинетов, в столовой для персонала.       «Слышал, он в архиве до утра просидел, все какие-то бумаги искал…»       «Говорят, Тен-Тен устроил допрос, думал, она что-то скрывает… Девочка ревела».       «Это же явное помешательство. После войны у многих крыша едет».       «Как он деревню защитит, если у него в голове одни вымышленные девочки? На пенсию ему давно пора, а не в Хокаге идти».       «Цунаде-сама зря доверилась…»       Смешки были приглушенными, но Какаши их слышал. Каждое хихиканье за спиной было ударом тупого ножа по уже истерзанной душе. Он не реагировал. Он искал.       Архив.       Пыль столетий висела в воздухе, перемешанная с запахом старой бумаги. Он перерыл тысячу свитков, отчеты за последние десять лет. Отчет о миссии в Стране Волн - только Наруто и Саске. Экзамены на Чуунина - команда 7 упоминалась только в количестве двух человек, допустимый нонсенс для двух особенных генинов, а Сакуры не существовало. Отчеты о войне - его собственные доклады, где он описывал действия подразделений, были… другими. Слова изменились. Исчезли целые абзацы, где говорилось о ее медицинской работе, о ее силе, сокрушившей сотни врагов. Теперь там были другие имена, другие подвиги. Как будто кто-то взял ластик и стер ее из истории, аккуратно и тщательно.       Академия.       Какаши пришел туда ночью. Его закадычный приятель и преподаватель Ирука, усталый и озадаченный, неохотно впустил его. Они провели за разбором старых журналов успеваемости и списков выпусков несколько часов. Розоволосая девочка с именем «Сакура Харуно» не значилась ни в одном списке, ни в одном классе. На стенде с фотографиями выпускников за тот год были Наруто, Саске, Ино, Шикамару… но пустое место там, где в его памяти висело ее смущенное, но сияющее лицо, было занято фотографией другой, ничем не примечательной девушки.       Оставалась последняя надежда. Дом ее родителей. Логический тупик. Если мир лжет, то родители - нет. Они не могут забыть своего ребенка.       Какаши не стал звонить в дверь. Какая-то темная, отчаянная и одержимая уверенность вела его. Он использовал простейшую технику, чтобы открыть замок, и вошел в тихий, пахнущий полиролем и старостью дом.       — Кто здесь? — испуганный мужской голос донесся из гостиной. Кизаши Харуно появился в дверном проеме, в домашнем халате, с газетой в руке. Его лицо, обычно добродушное, исказилось недоумением и страхом, когда он узнал Хокаге. — Хокаге-сама? Что случилось?       — Где Сакура? — голос Какаши звучал хрипло, он не мог заставить себя говорить иначе.       — Кто? — Кизаши выглядел совершенно искренне растерянным.       — Ваша дочь. Сакура. Харуно Сакура. — Какаши сделал шаг вперед, и мужчина невольно отступил.       — У… у нас нет дочери, Хокаге-сама. Вы, наверное, ошиблись домом. — В голосе Кизаши зазвучала тревога.       Какаши не слушал. Он прошел мимо него, его взгляд метнулся к лестнице. Он помнил планировку. Он поднимался сюда когда-то, после одного из первых заданий, чтобы отчитать ее за безрассудство. Ее комната была на втором этаже, вторая дверь справа.       — Эй, стойте! Вы не можете! — крикнул Кизаши, но Какаши уже взбегал по лестнице.       Он распахнул дверь.       И замер.       Это была не комната девушки. Это был кабинет. Книжные шкафы, тяжелый письменный стол, кожаное кресло, карты на стенах. Ни розовых обоев, ни зеркала, усыпанного наклейками, ни аккуратно расставленных книг по медицине. Пахло табаком и бумагой, а не духами и лосьоном для волос.       — Что вы себе позволяете?! — раздался за его спиной пронзительный, истеричный крик. Мебуки Харуно, в ночном халате, с растрепанными волосами, смотрела на него глазами, полными ужаса и ярости. — Это наш дом! Вы врываетесь сюда ночью, пугаете моего мужа, ищите какую-то… девочку! У нас никогда не было детей! Никогда! Вы слышите?!       Она подошла ближе, трясясь от гнева и обиды.       — Мы пытались! Мы столько лет пытались, но ничего не вышло! Это наша боль, наше личное горе! А вы приходите и тычете нам в лицо этими… этими бреднями! Какая Сакура?! Какая дочь?! Её НЕТ!       Ее крик, полный настоящей, выстраданной боли, был страшнее любого удара. Он не лгал. Она действительно верила в то, что говорила. В ее реальности не было дочери. Только пустота и старая, незаживающая рана, в которую он сейчас грубо тыкал пальцами.       — Простите… Я… Простите.       Какаши отступил. Его собственная реальность дала трещину с такой силой, что он физически почувствовал головокружение. Он безмолвно прошел мимо рыдающей Мебуки и ошеломленного Кизаши, спустился по лестнице и вышел в ночь. За его спиной остался дом, полный чужой, искренней боли, в которой не было места для розоволосой девочки, ставшей героем.              Душное, темное помещение, освещенное лишь несколькими лампами. Длинный стол, за которым сидели старцы с каменными лицами. Воздух был густым от невысказанных обвинений.       Какаши стоял перед ними, не в мундире, а в простой форме шиноби. Без плаща, без шляпы. Просто Хатаке Какаши. Подозреваемый.       — Хатаке, — начала Кохару Утатане, ее голос был сухим и безжалостным, как скрип пергамента. — Вы понимаете серьезность обвинений? Насильственное проникновение в частное жилище. Нанесение морального ущерба мирным жителям. Систематическое нарушение рабочего процесса ради навязчивых, бредовых поисков. Вы ставите под сомнение не только свой авторитет, но и безопасность деревни.       — Это не бред, — тихо, но четко произнес Какаши. — Она существует. Сакура Харуно. Она ниндзя Конохи. Моя ученица. Талантливый ирьенин. Героиня Четвертой Мировой Войны Шиноби.       В зале пронесся шепоток, полный презрения.       — Доказательства, — отрубил старейшина Митокадо Хомура. — Предъявите хоть одно доказательство. Фотографию. Официальный документ. Свидетеля, который подтвердил бы ваши слова.       — Я ищу их. Их… нет. Они исчезли. Все.       — Исчезли? — с ледяной усмешкой переспросил третий старейшина. — Или их никогда и не было? Вы предлагаете нам поверить в теорию заговора всего мира против вас? Что все архивы подделаны, все воспоминания стерты, а двое несчастных, переживших личную трагедию — лгут?       — Я помню ее, — настаивал Какаши, и в его голосе впервые прозвучала хрупкость, почти мольба.       — Память - ненадежный свидетель, — холодно констатировала Кохару. — Особенно память человека, пережившего травму войны, потерю близких, недавнее тяжелое отравление алкоголем накануне инаугурации. Мозг способен создавать защитные механизмы. Компенсировать потери вымышленными фигурами.       — Она не вымышленная! — голос Какаши сорвался, он ударил кулаком по столу, заставив старейшин вздрогнуть. — Она сражалась! Рисковала жизнью! Она спасала других! Как вы можете просто… стереть это?!       — Никто ничего не стирал, Хатаке, — сказал Хомура, и в его голосе прозвучала уже не усмешка, а угроза. — Вы больны. И Коноха не может возглавляться больным человеком. У нас есть два варианта. Немедленно сместить вас с поста и направить на принудительное лечение в специальное учреждение. Или… дать вам испытательный срок. Месяц. Месяц на то, чтобы вернуться к нормальной жизни. Перестать терроризировать жителей своими расспросами. Выполнять свои обязанности четко и беспристрастно. Доказать, что вы контролируете свой разум. В противном случае… мы будем вынуждены применить более жесткие меры. Ради блага Конохи.       Слова повисли в воздухе, как приговор. Специальное учреждение. Психушка. Клетка. Конец всему.       Какаши закрыл глаза. Внутри него бушевала буря: ярость, отчаяние, леденящий страх сойти с ума по-настоящему. Но на поверхности воцарилось спокойствие. Маска, которую он носил годами, снова приросла к лицу, став теперь не защитой, а тюрьмой.       — Я понимаю, — произнес он ровным, безжизненным тоном. — Испытательный срок.              Поздний вечер. Какаши сидел за огромным, пустым столом, уставившись в единственный документ, который не мог подписать уже час. Рука с кистью замерла в воздухе. Тишина в комнате была звенящей, давящей.       Дверь тихо открылась. Вошел Шикамару. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или легкое раздражение, сейчас было серьезным, почти скорбным. Он подошел к столу и некоторое время молча стоял.       — Это невыносимо, — наконец сказал Шикамару, и его голос был непривычно тихим. — Смотреть на это. Слушать эти шепотки. Видеть, как ты… разрушаешься.       Какаши не поднял глаз.       — Я не разрушаюсь. Я ищу правду.       — Правду? — Шикамару сжал кулаки. — Какаши-сенсей. Я проверил всё. Всё, что ты просил. Отчеты, списки, логистику, финансовые ведомости за годы. Нет ни одного упоминания. Ни одного следа. Ни одного человека, который бы помнил. Даже у Цунаде-сама… у нее нет воспоминаний об ученице по имени Сакура. Только о медицинских стажерах, но их имена другие.       — Ты тоже думаешь, что я сумасшедший, — это было не вопрос, а констатация.       — Я думаю, что ты пережил ад, — честно ответил Шикамару. — И твой разум, возможно, пытается как-то с этим справиться. Создал… замещающую фигуру.       Какаши медленно поднял на него взгляд. В его темных глазах не было ни безумия, ни ярости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и глубокая, неиссякаемая печаль.       — Шикамару, — сказал он так тихо, что тому пришлось наклониться. — Для меня ее существование так же ясно и несомненно, как то, что ты стоишь передо мной. Или что Наруто — реальный человек. Я не «помню» ее. Я знаю её. Я могу рассказать тебе день ее рождения. Двадцать восьмое марта. В академии она была лучшей в теории, но не самой выдающейся в практических занятиях, пока не попала в команду. Она была безнадежно влюблена в Саске Учиху. До тошноты. Раздражала его этим. На первом же серьезном задании в Стране Волн она показала себя преданным товарищем. На экзамене на Чунина она отрезала свои длинные волосы, чтобы не мешались в бою. Она даже не плакала над ними, хотя очень сильно дорожила. Она назло всем пошла учиться к Цунаде, стала не просто медиком, а сильнейшим ниндзя-медиком своего поколения. Она развила чудовищную силу, могла одним ударом раскалывать землю. На войне она спасла сотни жизней, возглавляла полевой госпиталь, била врагов кулаками, пока те не рассыпались в прах. Она была… живой, дышащей, настоящей. А теперь вы все говорите мне, что ее никогда не было?       Его голос не дрожал. Он просто излагал факты, как аксиомы. И от этого было в тысячу раз страшнее.       Шикамару слушал. Его острый ум, привыкший вычислять вероятности и строить логические цепочки, столкнулся с неразрешимым парадоксом. Перед ним был человек, которого он уважал. И этот человек описывал детализированную, полную жизнь несуществующего человека с такой убежденностью, с какой говорил о погоде.       — Я… я не знаю, что сказать, — признался Шикамару, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность. — Но нет доказательств. Нет ничего. Только твои слова против реальности всего мира.       Он отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд.       — Месяц, Какаши. Пожалуйста. Попробуй… жить в этой реальности. Ради деревни. Ради себя.       Шикамару вышел, тихо закрыв за собой дверь.       Какаши остался один. Он откинулся на спинку кресла, огромного, неудобного кресла Хокаге, и уставился в потолок.       «Куда делась Сакура?»       Мысли, острые и беспощадные, пронзали его сознание.       «Она существовала. Я в этом уверен. Но уверенность - это не доказательство. Что, если они правы? Что, если мой мозг, сломанный войной, смертями Обито, Рин, Минато-сенсея, отца… столько смертей. Мозг отчаялся и создал еще одного призрака? Призрака, который должен был стать анкером, символом выживания и надежды? Ведь она выжила. Она стала сильной. Она пережила всё. Это было бы… логично. Удобно для травмированной психики».       Он сжал виски пальцами.       «Но память… Она так детальна. Запах ее шампуня. Звук ее смеха, когда она дразнила Наруто. Выражение ее лица, когда она концентрировалась на лечении. Это не смутные образы. Это… реальные воспоминания. Или нереальные?»       Паника, холодная и липкая, снова подползла к горлу.       «Мир сошел с ума или я? Если мир сошел с ума — я бессилен. Я один против всей реальности. Если сошел с ума я… то я опасен. Я — Хокаге, у руля деревни сидит безумец, который верит в призраков. Они правы. Меня нужно убрать. Закрыть».       Он посмотрел на свои руки. Руки, которые были по локоть в крови, которые подписывали смертные приговоры, которые учили и вели учеников. Руки, которые, как он помнил, иногда похлопывали Сакуру по плечу, а однажды с силой отбросили ее в сторону, спасая от взрыва.       «Куда делась Сакура?»       Этот вопрос больше не был о местоположении. Он был о природе реальности. О доверии к собственному разуму. О страшной возможности того, что самая твердая почва под ногами - твоя собственная память - оказалась зыбучими песками.       Он просидел так до глубокой ночи, в темноте, в тишине кабинета, где тени на стенах казались ему знакомыми очертаниями, которых не мог видеть никто другой. Шестой Хокаге. Пленник собственного разума. Человек, державший в руках всю деревню, но не смогший удержать единственную, самую важную истину.       Сон пришел не сразу.       Он прокрался, как вор, в тот редкий час, когда измученное тело пересилило затянувшийся в горле ком тревоги. Какаши сидел за столом, голова лежала на груде неподписанных указов, а кисть выскользнула из расслабленных пальцев.       И снова… тепло. Легкое, почти невесомое движение в его волосах. Кто-то нежно перебирал седые пряди, успокаивающим, ритмичным жестом. Он тонул в этом ощущении, в глубоком, животном спокойствии, которого не знал наяву. Голос, тихий и до боли родной, звал его сквозь вату сна:       — Какаши…       Он знал этот голос. Он искал его неделями. И это знание, яркое и ослепительное, как вспышка, заставило его сознание рвануться наверх. Он резко распахнул глаза.       Какаши лежал не за столом. Его голова покоилась на чьих-то коленях. Мягких, теплых. Они находились в небольшой пещере. Воздух был влажным, пахло дымом, сырой землей и… вишней. У входа, прикрытая самодельной заслонкой из переплетенных веток и листьев, бушевала непогода; слышался мерный, убаюкивающий стук дождя по листве. В центре, потрескивая, догорал небольшой костер, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. И было тепло. Безопасно.       Он поднял взгляд.       Сакура.       Она смотрела на него и нежно улыбалась. Какаши остолбенел. Мысль, чувства, вопросы — все смешалось в единый клубящийся вихрь, парализующий разум. Он хотел спросить, крикнуть, обнять, потребовать объяснений, но не мог издать ни звука. Он просто смотрел, впитывая каждую деталь.       Сакура выглядела старше. Не на годы, но словно прошла через что-то, что оставило на лице отпечаток зрелой, спокойной силы. Посередине лба сияла, отражая блики костра, алмазная отметина Бьякуго. Ее волосы, всегда бывшие коротким розовым каре, теперь были длинными, собранными в низкий, небрежный хвост. Оттуда выбились несколько прядей, и они, шелковистые и легкие, касались его щеки, вызывая едва заметное, щекочущее чувство. Ее улыбка была не просто дружеской или радостной от встречи. В ней была такая безоговорочная, глубокая нежность, что это сбивало его с толку. Так она никогда на него не смотрела. Так смотрят на что-то беззащитное и бесконечно дорогое.       — С… Сакура… — его собственный голос прозвучал хрипло, будто он неделю не пил воды. Он чувствовал, словно проглотил горсть ржавых гвоздей — горло сдавило, каждое слово причиняло физическую боль.       Она не ответила. Лишь приложила указательный палец к его губам, заставляя замолкнуть.       — Тсс-с…       Ее лицо склонилось над ним. Взгляд ее изумрудных глаз стал глубже, теплее. Она медленно приближалась. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Ее дыхание смешалось с его…       БА-БАХ!       Ослепительная вспышка и оглушительный раскат грома, будто разорвавшийся прямо над пещерой, врезались в сон и разорвали его, как бумагу.       Кто-то грубо ворвался в кабинет. Какаши вздрогнул и поднял голову. Резкое движение вызвало волну мучительной, пульсирующей боли в висках. Мигрень, его верный спутник с того самого утра после попойки, снова сжимала череп стальными тисками. Перед глазами поплыли темные пятна.       Он был в своем кабинете. Раннее утро. Пасмурное. Хмурое. Со свинцовыми тучами. На столе - все те же бумаги. Никакой пещеры, никакого дождя, никакого тепла. Только холодный мрак за окнами и давящая тишина.       — Хатаке…       Прямо перед столом, скрестив массивные руки на груди, стоял Морино Ибики. Его шрамированное лицо, всегда выражавшее либо холодную профессиональную отстраненность, либо целенаправленную жестокость, сейчас было непроницаемой маской. Но в маленьких глазах читалось настороженное наблюдение.       В тот же момент дверь кабинета открылась, и внутрь тихо вошел Наруто. За ним, более сдержанно, вошли Ханаби Хьюга и Конохамару Сарутоби. Увидев Ибики, троица замерла на пороге. На лицах Ханаби и Конохамару мелькнула растерянность и та самая, уже привычная Какаши, осторожная подозрительность.       — Зайду позже, — хрипло бросил Ибики, его взгляд на мгновение зацепился за Какаши, словно ставя мысленную галочку. Он развернулся и тяжелой походкой вышел, нарочито громко хлопнув дверью.       В кабинете повисло неловкое молчание.       — Вы… вызывали нас, Хокаге-сама? — вежливо, но без обычного энтузиазма, спросил Конохамару.       Какаши, превозмогая головную боль, кивнул. Его голос прозвучал ровно, безжизненно, как зачитанный доклад:       — Страна Волн. В прибрежных деревнях появился сектантский культ. Они похищают детей, предположительно для неких ритуалов. Местные власти просят поддержки. Ваша задача — найти и обезвредить главаря, вернуть детей. Наруто — лидер группы. Все детали в досье.       Он протянул свиток Конохамару. Тот взял его, быстро обменялся взглядами с Ханаби. Та молча кивнула.       — Поняли. Мы выдвигаемся на рассвете, — сказал Конохамару, и они с Ханаби, бросив последний, непрочитаемый взгляд на Какаши, вышли.       Наруто остался. Он мялся на месте, почесывая затылок, его обычно сияющее лицо было омрачено виной и смущением.       — Какаши-сенсей… — начал он, запинаясь. — Я… я знаю, что все говорят. Это… это ужасно. Я пытался всем объяснить, что вы не… что вы просто устали, или… — Он не мог подобрать слов. — Простите. Просто… простите.       Какаши смотрел на него. На своего ученика, символ надежды и упрямства. И видел в его глазах ту же самую пропасть непонимания, что и у всех. Только приправленную болезненным чувством долга и стыда. В груди что-то остро сжалось, но лицо осталось бесстрастным.       — Задание ясно? — спросил он холодно, отрезая пространство для дальнейших извинений.       Наруто вздрогнул, его виноватое выражение сменилось на дисциплинированное.       — Да, Хокаге-сама!       — Тогда готовься.       Наруто, с поникшими плечами, вышел.       Не прошло и минуты, как дверь снова открылась. Ибики вернулся, и на этот раз его лицо не скрывало ничего, кроме служебной суровости.       — Хатаке. Старейшины вынесли решение. Учитывая… ваши симптомы, необходимо провести диагностику психического состояния и памяти, чтобы исключить посттравматические расстройства или… внешнее воздействие. Сегодня утром, в десять, в лаборатории клана Яманака. Вам окажут содействие.       Это был приказ. Вежливо сформулированный, но не терпящий возражений. Какаши молча кивнул. Ибики, нахмурившись, вышел, оставив его наедине с гудящей болью в голове и леденящим холодом в душе.       Кабинет допросов клана Яманака был стерильным и безликим. Никаких окон, только матовые стены, слабое освещение и сложная аппаратура, напоминающая медицинские сканеры, соединенные проводами с массивным креслом посередине.       В комнате его ждала Ино Яманака. Она стояла у пульта управления, и вид у нее был еще более замкнутый и угрюмый, чем обычно. Смерть отца на войне и бремя ответственности за целый клан в столь молодом возрасте наложили на нее свой отпечаток. Веселая, дерзкая девчонка, любившая сплетни и цветы, осталась в прошлом. Перед ним была строгая, компетентная и бесконечно усталая женщина.       Увидев ее, в Какаши на мгновение мелькнула слабая, безумная надежда. Ино. Лучшая подруга Сакуры. Она войдет в мой разум, увидит все воспоминания с ней, все их совместные смехи, разговоры, слезы… и поймет. Она ДОЛЖНА понять.       Но один взгляд в ее холодные, отстраненные голубые глаза убил эту надежду на корню. Она смотрела на него не как на бывшего командира и сенсея подруги, а как на объект исследования. На проблему, которую нужно решить.       — Садитесь, Хокаге-сама, — ее голос был ровным, профессиональным.       Он сел в кресло. Ино, не тратя времени на лишние слова, подошла и положила ладони ему на виски.       — Техника погружения не причинит физической боли. Постарайтесь расслабиться. Сопротивление усложнит процесс и может быть болезненным.       Какаши закрыл глаза. Он почувствовал, как чужое, аккуратное, но безличное присутствие коснулось его разума. Потом — мягкий толчок, и ощущение падения в глубокий, темный колодец.       Очнулся он от приглушенного разговора. Голова была тяжелой, мысли — ватными, но слух уже улавливал шепот у двери.       — …целый пласт ложных воспоминаний невероятной детализации, — тихо, но четко говорил голос Ино. — Это не разрозненные образы. Это полноценная, сложная биография, вплетенная в его реальный жизненный опыт. На то, чтобы просто каталогизировать и отделить их от подлинных воспоминаний, потребуется минимум 2-3 сеанса в неделю.       — Он проснулся, — грубо оборвал ее Ибики, который стоял в дверном проеме.       Какаши медленно открыл глаза. Ибики смотрел на него с нескрываемым презрением.       — Каждый понедельник и среду. Пока не вычистите эту дрянь из головы. Ино, ежедневный отчет на мой стол. — Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа.       Какаши молча встал. Голова кружилась. Он нашел свой плащ и жилет, висевшие на стуле в углу, и стал медленно одеваться. Ино стояла у своего пульта, изучая данные на экранах, куда, как он понял, выводились и, вероятно, записывались образы из его памяти.       Когда его рука уже лежала на дверной ручке, она негромко окликнула его:       — Хокаге-сама.       Он обернулся.       Ино не смотрела на него. Она смотрела на мерцающий экран, где, возможно, застыл кадр из его памяти: две девочки-подростка, одна с ярко-голубыми глазами и хвостом, другая — с розовыми волосами и широкой улыбкой, что-то живо обсуждающие.       — Я ее не знаю, — сказала Ино, и в ее голосе впервые за весь день прозвучало что-то, кроме холодной профессиональности. Что-то похожее на тихую, личную грусть. — Но я видела… в вашей голове. Это так странно. Она была моей лучшей подругой. Мы делились всем. Секретами, мечтами, страхами. — Она на мгновение замолчала, словно разглядывая призрака на экране. — Жаль, что ее не существует. Мне… мне бы хотелось иметь такие воспоминания. И такого друга.       Какаши почувствовал, как в горле снова встает тот самый ком. Он хотел закричать:       «Она существует! Она твоя подруга! Эти воспоминания — наши общие, ты просто их забыла!»       Но слова застряли. Он видел ее искреннее, отстраненное сожаление. Она жалела его. Жалела его бред. Он лишь молча кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь, за которой осталась женщина, тоскующая по вымышленному человеку, который для него был плотью и кровью.       В обед он не пошел в столовую. Вместо этого, накинув обычный серый плащ от дождя и спрятав лицо в воротник, он вышел из резиденции. Воздух был прохладным, но свежим. — …говорят, сам в архив ночью пробирался, все перевернул… — …а с теми бедными Харуно что устроил! У них и так трагедия, а он… — …ну и как такой деревней руководить будет? Вдруг ему еще кого-нибудь «вспомнится»?       Подавленные смешки и шепоток молодых секретарш, выходивших на перекур, донеслись с балкона второго этажа. Какаши не ускорил шаг. Он просто шел дальше, втянув голову в плечи, как от колющего ветра.       Он не планировал маршрут. Ноги сами несли его по знакомому, протоптанному за годы пути. Сначала - мимо маленькой кондитерской, где она любила покупать терпко-сладкие леденцы «анко» и пирожные с кремом и малиновой начинкой. Он смотрел в окно - все то же самое, те же сладости. Но без нее.       Потом - тренировочная площадка номер три. Здесь она впервые, под руководством Цунаде, разнесла в щепки десяток манекенов одним ударом. Здесь он учил ее тактике, а она спорила с Наруто. Теперь площадка была пуста, если не считать пары генинов, лениво отрабатывающих метание сюрикенов.       Он остановился напротив главного входа в больницу, наблюдая, как снуют люди в белых халатах. Он искал в толпе розовое пятно, быструю, уверенную походку. Ее не было.       Кафетерий через дорогу от больницы. Их столик у окна, заваленный медицинскими журналами и пустыми кофейными чашками, был занят пожилой парой.       Парк. Фонтан тихо журчал, разбрызгивая мелкую водяную пыль. Он подошел к скамейке в тени старой вишни - ее любимому месту. Здесь она иногда сидела после тяжелых дежурств, просто глядя на воду, и он, случайно проходя мимо, иногда садился рядом, и они молчали, изредка обмениваясь парой ничего не значащих фраз. Скамейка была пуста.       — Какаши!..       Позади него раздался голос Гая, который хоть и старался быть бодрым, но все равно звучал приглушенно. Какаши обернулся. Гай подкатывал к нему на коляске, но его знаменитая «пылающая» улыбка была напряженной, а глаза избегали прямого взгляда.       — Прекрасный день, чтобы закалить дух, верно, мой друг? — начал он. Но блеск в его глазах уже через секунду померк, уступив место усталости. Он посмотрел на свои неподвижные ноги, затем на воду. — Хотя мой собственный дух… сегодня немного смиреннее.       Он провёл ладонью по колену, сжимая кулаки.       Какаши знал, что не они одни приходили сюда погрустить и предаться воспоминаниям.       — Знаешь, я думаю о нашем юном, зелёном товарище. О Роке Ли. — Голос Гая, обычно громовой, теперь был ровным и глухим. — Мы оба горели. Я - своим пламенем, он - своим. Я кричал ему о вечной молодости, а он… он воспринял это слишком буквально. Открыл Врата и сгорел дотла, пока я… пока я мог только наблюдать.       Гай замолчал, его взгляд застыл где-то вдали, будто он снова видел тот ослепительный, роковой свет.       — Мы, учителя, вечно смотрим им в спину, подгоняем вперёд. А иногда… они исчезают за горизонтом навсегда. И мы остаёмся. Вот так. — Он похлопал по подлокотнику коляски.       Резким движением он смахнул со щеки единственную, сбежавшую слезу, будто сердясь на эту слабость.       — Сила молодости вечна, но формы её хранения… хрупки. — Он взялся за обод колёс, готовясь отъехать, и посмотрел на Какаши. Взгляд был прямым и печальным. — Так что береги себя. Не дай своему внутреннему огню спалить тебя.       И, развернув коляску, он медленно отъехал, оставив Какаши одного наедине с тишиной фонтана и тяжёлой правдой его слов. Его мощная спина в зелёном тренировочном костюме по-прежнему была прямой, но теперь это была прямая линия не силы, а принятой ноши.       Какаши пошел дальше.       Туда, где не нужно было встречать живых.       Каменные стелы кладбища стояли молчаливыми рядами в лучах клонящегося к закату солнца. Он остановился сначала у одной:       «Нохара Рин».       Потом у другой:       «Намиказе Минато» и «Узумаки Кушина».       К ним он почти не испытывал боли сейчас - эта боль стала частью ландшафта его души, привычной и глухой.       Затем он подошел к скромной плите, которую поставил уже после войны:       «Учиха Обито».       Какаши долго стоял, глядя на выгравированное имя.       «Сколько лет я горевал по тебе, носил твой глаз, как проклятие и дар. А ты был жив. Ты ходил по этому миру, строил свои безумные планы, страдал… а я даже не искал. Я принял факт твоей смерти, как принимаю сейчас факт… ее отсутствия?»       Мысль ударила, как током.       Принял? Он сдался? Позволил старейшинам, шептунам, этой искаженной реальности убедить себя в собственном безумии? Нет. Не может быть. Не после того сна. Не после этой боли, которая была острее и реальнее любой другой.       Он не будет больше ломиться в дома и архивы. Это только усугубляло ситуацию. Но он не остановится. Есть другой способ. Если мир забыл, нужно найти того, кто… кто мог не забыть. Кто был тесно связан с ней незримыми, прочными нитями. Кто, даже потеряв память, возможно, сохранил… что-то. Инстинкт. Чувство.       Какаши резко развернулся и почти побежал обратно в резиденцию, мимо удивленных работников, вверх по лестнице, в свой кабинет. Схватив лист бумаги, он набросал несколько строк быстрым, уверенным почерком.       Он свернул записку, вышел на балкон и свистнул, коротко и резко. Из специальной клетки в соседней башне выпорхнула небольшая, быстрая птица-курьер. Какаши прикрепил записку к ее лапке.       — Найди Учиху Саске. Лети быстро.       Птица, почуяв серьезность, взмыла в небо, набирая высоту. Какаши стоял, опершись о перила, и следил за ней, пока она не превратилась в маленькую, стремительную точку, а затем и вовсе не растворилась в безоблачной лазури.       Какаши вернулся в кабинет. На столе ждали бумаги, отчеты, решения. Тень сумасшедшего Хокаге, охотящегося за призраком. Он сел в кресло, взял кисть и развернул свиток, который требовал подписи. Его лицо было спокойным, решимость — железной. Он не знал, что ответит Саске. Не знал, есть ли ответ вообще. Но он снова действовал. И пока он действовал, пока он искал — она, в каком-то смысле, продолжала существовать. В его памяти. В его воле. В этой короткой записке, летящей сквозь ветер к последнему, кто мог понять.       Хатаке подписал первый документ. Потом второй. Работа ждала. А вместе с ней - тихая, одинокая война за правду, которую помнил только он.