Глава 4

      Новая служебная квартира так и не стала домом. Она оставалась набором пустых комнат с нераспакованными коробками, холодным кафелем на кухне и скрипучими половицами, которые отзывались эхом на каждый шаг, подчеркивая безлюдье.       Стоило переступить порог, как на Какаши накатывало физическое удушье вместе с глухим и тоскливым отторжением. Эти стены не хранили памяти. Они были чистым листом, на котором его собственное существование казалось ему самому чужим и необязательным. Он провел там две ночи, ворочаясь на чужом матрасе, и на третью сдался.       Теперь его миром стал кабинет Хокаге. Днем - просторный, залитый светом, наполненный тихим гулом работы. Ночью - темная пещера, освещенная лишь настольной лампой с зеленым абажуром, отбрасывающей длинные, пляшущие тени на стены. Диван у стены, жесткий и неудобный, стал его ложем. Плащ Хокаге - одеялом. Здесь, среди запаха старой бумаги, воска для паркета и пыли, он хоть как-то мог дышать. Здесь его безумие было под контролем. Его личным, одиноким фронтом.       Днем он был автоматом. Безупречным, эффективным, слегка отстраненным. Он вникал в отчеты о патрулях, подписывал указы о распределении бюджета, согласовывал дипломатические ноты со Страной Железа и Страной Воды, выслушивал доклады глав кланов. Его голос звучал ровно, вопросы задавались по делу, решения были взвешенными.       Он улыбался своей привычной, закрытой улыбкой, когда того требовал протокол. Никто, глядя на него, не мог сказать, что внутри у этого человека выжженная пустыня. Они видели лишь холодную, отполированную поверхность. Шепотки в коридорах не утихали, но теперь в них сквозило не столько насмешка, сколько опасливое уважение, смешанное с недоумением. Сумасшедший, да. Но сумасшедший, который работает как часы и держит все в своих руках.       С наступлением темноты Какаши гасил верхний свет, оставляя лишь старую настольную лампу. Ее призрачный, изумрудный свет выхватывал из мрака лишь край стола, часть дивана и его собственные руки, лежащие на коленях.       Воздух становился гуще, насыщаясь запахом бумажной пыли, воска и его собственной, несмываемой усталости. На диване, жестком и холодном, он лежал, укрывшись плащом, и смотрел в потолок.       Именно в эти часы он позволял мыслям возвращаться к ней. К пещере, теплу костра, длинным волосам, пахнущим дождем и вишней, и тому взгляду, от которого сжималось все внутри. Этот образ был настолько ярок, настолько реален в своей сенсорной подробности, что служил одновременно и якорем, и доказательством его безумия. Здоровый мозг так не фантазирует. Но и поврежденный… поврежденный мозг обычно не сохраняет таких деталей.       Он пытался нащупать конец. Последнее четкое воспоминание, связанное с ней. И тут, в тишине ночного кабинета, его осенило. Он никогда не пытался системно восстановить хронологию. Он искал ее следы в мире, но не в лабиринте собственной памяти. Подскочив к столу, он взял чистый лист бумаги, обмакнул кисть в тушь и начал быстро и размашисто записывать.       Даты. События. Ее возраст. Формирование команды. Миссия в Страну Волн. Экзамены на чуунина. Обучение у Цунаде. Возвращение Наруто. Поиск Саске. Акацуки. Война... Послевоенное время... Восстановление...?       Рука замерла.       После войны... Они стали друзьями.       Это началось незаметно, в тот хрупкий и неловкий период, когда война уже отгремела, но мир еще не встал на свои новые, шаткие рельсы. Какаши тогда еще не был Хокаге. Он был просто Хатаке Какаши, одним из самых знаменитых джоунинов деревни, героем, на чьи плечи свалили кучу административной работы и обязанностей наставника нового поколения, но при этом человеком, который сам едва держался на ногах от груза прошлого.       Их пути стали пересекаться в районе нового госпиталя. Он часто бывал там: то с визитом вежливости, то с легкими ранениями после миссий, то чтобы навестить кого-то из своих ребят. А Сакура, одна из главных надежд и рабочих лошадок этого госпиталя, практически жила там. Ее видели повсюду: в операционной, в палатах, с лицом, осунувшимся от усталости, но сжатым в непоколебимую решимость.       Их первая настоящая встреча после всего случившегося произошла в кафетерии напротив больницы. Он зашел за упаковкой данго - не для себя, для миссии или, возможно, для того, чтобы подбодрить команду генинов. Она сидела у окна за столиком для одного, уставившись в чашку остывшего чая, и на ее лице лежала такая тень опустошенности, какой он у своей некогда безудержно яркой ученицы не видел никогда.       Увидев его, она не улыбнулась, лишь слегка, почти невесомо кивнула, будто не имея сил на большее. Он кивнул в ответ. И вместо того чтобы взять свой заказ и уйти, неловко, с привычной для него отстраненностью, спросил, можно ли присоединиться.       Так и пошло.       Немая, ни к чему не обязывающая договоренность. Он приходил за горьким, обжигающим кофе, она - за сладким, почти приторным чаем и воздушным печеньем, которое чаще всего так и оставалось нетронутым на блюдце. Иногда Какаши все же удавалось достать ее своим занудством и заставить взять себе полноценный обед.       Иногда они просто сидели в тишине, слушая звон посуды и приглушенный уличный гул. Иногда говорили о работе, о погоде, о новых протоколах лечения или тактиках. Разговоры были осторожными, будто они оба ходили по тонкому льду над бездной невысказанного - над смертями, над войной, над личными потерями, которые каждый носил в себе.       Затем появилась лавочка.       В маленьком сквере между госпиталем и Академией, под огромной, чудом выжившей сакурой, которая каждую весну цвела с каким-то отчаянным, наперекор всему великолепием.       Какаши как-то заметил ее там, возвращаясь с совещания. Она сидела сгорбившись, руки сжаты в коленях, взгляд пустой. Он замедлил шаг, потом свернул и сел рядом, не спрашивая разрешения.       С тех пор это стало их немым ритуалом.       Он узнал, что Сакура приходила туда, когда силы были на исходе, когда маска стоицизма давала трещину. Иногда она просто сидела, сжав кулаки так, что костяшки белели, и смотрела сквозь деревья. Иногда плакала. Беззвучно, горько, слезы просто текли по ее бледным, исхудавшим щекам, а она даже не пыталась их смахнуть, лишь глотала воздух, давя рыдания где-то глубоко внутри.       Он никогда не спрашивал, о чем. Он просто был рядом.       Иногда клал тяжелую руку на ее напряженное плечо, иногда молча протягивал платок. Его молчаливое присутствие стало для нее чем-то вроде якоря, буфером между ней и темным водоворотом отчаяния, который, он видел, кружил где-то совсем близко.       Он начал подбадривать ее.       Оставлял на ее столе в госпитале новую книгу по передовым медицинским техникам, которую, как он «случайно» слышал, ей отчаянно хотелось изучить. Подсовывал в ее сумку пирожные с малиновым кремом, которые она когда-то в юности обожала. А потом, заметив, как она сжимает и разжимает кулаки в бесплодной ярости, предложил тренироваться.       «Ты зажата, — сказал он однажды, наблюдая, как она с немой яростью долбит тренировочный манекен на заброшенном полигоне. Удар был сокрушительным, но в нем не было изящества, только грубая сила, выплеск боли. — Вся сила ушла в кулак, а ноги забыли, как двигаться. Дай мне показать».       Они стали встречаться там. Он не учил ее, как раньше, когда она была генином.       Они тренировались вместе. Он помогал ей перенаправить эту всепоглощающую ярость и горе в контролируемое русло, показать, как превращать тяжесть в грацию, а отчаяние в хладнокровную концентрацию. Она же, в свою очередь, своей неистовой целеустремленностью и колоссальной, выросшей на порядки силой, заставляла его оставаться в тонусе, не позволять себе расслабляться. В эти редкие часы на полигоне, среди взметающейся пыли и сбитого дыхания, она иногда на миг снова становилась прежней - упрямой, яростной, живой. Он ловил эти искры, эти краткие вспышки ее старого «я», и бережно хранил их в памяти, как драгоценность.       Но он всегда видел надлом. Глубокую, зияющую трещину в ее душе, которую не могли залатать ни работа, ни тренировки.       Она функционировала на пределе, держалась из последних сил, спасала жизни, восстанавливала деревню, но тень внутри нее не отступала, а лишь глубже въедалась. И он, всегда мастерски избегавший чужих эмоциональных проблем, на этот раз не мог отвести взгляд. Он чувствовал ответственность, глубоко личную. Как человек, который сам едва выбрался из своего собственного чистилища вины и потерь, он смутно понимал цену того груза, который она тащила.       Их странная, тихая дружба стала негласным убежищем для них обоих. Для него - глотком простой, немудреной человечности после миссий, политики и вечного долга. Для нее - тихой гаванью, где можно было на время опустить щиты, не опасаясь вопросов или жалости. Он думал, что так, медленно, шаг за шагом, они смогут залатать эти провалы.       Что время и его молчаливая поддержка помогут.       Но теперь, пытаясь собрать рассыпавшийся пазл, Какаши понимает, что все смешалось.       Яркие, но бесхронологичные картинки: ее редкая улыбка над рассыпанным по столу данго, ее сосредоточенный, освещенный внутренним огоньком взгляд в бою, тихие слезы, впитываемые в рукав ее медицинского халата под сакурой, все это плавает в голове, как обрывки из разных, но одинаково важных снов.       И только один момент стоит с болезненной, леденящей ясностью, от которой даже сейчас сжимается желудок.       Он на балконе ее квартиры. Глубокой ночью.       Город внизу спит, лишь редкие огни маячат в темноте. Она сидит на холодных бетонных перилах, свесив ноги в черную, манящую пустоту тридцатиметровой высоты. Ее все еще волосы до плеч, развеваются на резком, колючем ветру. В тонких, всегда такими уверенными пальцах, способных творить чудеса хирургии, теперь тлеет сигарета - привычка, которую он у нее никогда не видел и которая смотрелась на ней чужеродно и пугающе.       Она затягивается глубоко, резко, с каким-то отчаянием, и выпускает струйку дыма в темноту, будто пытаясь выдохнуть вместе с ним что-то невыносимое. В ее глазах не было слёз. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой утонули все ее слёзы, вся ярость, вся та целеустремленная сила, что держала ее на плаву. Это был взгляд в никуда.       Он стоит в дверном проеме, застыв на пороге. Потом, медленно, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие, подходит и садится рядом не на перила, а на холодный бетон пола балкона, спиной к стене.       Он не говорит «слезь», не выхватывает сигарету, не читает нравоучений. Все его слова, вся его так называемая мудрость, весь его опыт кажутся ему сейчас жалкой, беспомощной ложью перед этим безмолвным криком, зашифрованным в линии ее спины, в дрожи пальцев, сжимающих фильтр, в этой пустоте взгляда.       Он просто сидит. Достаточно близко, но боится коснуться ее. Чувствует, как ледяной ветер пробирается под ткань его водолазки. Вдыхая горьковатый запах дешевого табака, смешанный со знакомым запахом ее шампуня и антисептика.       И в этот момент он испытывает самое страшное и въевшееся для себя чувство - абсолютную, парализующую, животную беспомощность.       Он, который мог анализировать тактику противника за секунды, находить выход из самых безнадежных ситуаций, не мог найти ни одного слова, ни одного жеста, чтобы достучаться до нее. Он не мог спасти ее от этой внутренней пропасти. Он мог только быть рядом.       Быть немым свидетелем её разлома.       И в его сердце поселился леденящий страх, что этот миг, это ее молчаливое балансирование на краю, может стать их последним общим воспоминанием.       Но это было два года назад.       И полтора года после войны.       Кажется, это был апрель. Холода еще не отступили, колючий ветер до и дело налетал и заставлял съёживаться от дискомфорта.       Что было после? Нет конкретных воспоминаний... живых, подробных сцен... они становились все более смутными и редкими, а затем... обрывались. Где-то за два года до настоящего момента. Как будто кто-то поставил точку.       «Интересно, — подумал он с странным, почти клиническим спокойствием, — а что помню я сам? Не о ней. О себе.»       Он отложил листок о Сакуре и начал новый. Сейчас февраль. 3 число.       Последний месяц… Подробности расплывчаты, в основном это подготовка к инаугурации, но общее ощущение - усталость, давление обязанностей… Он мысленно листал календарь, и с каждым перевернутым листом в голове нарастал белый шум.       Яркое, холодное воспоминание: он помнит только новогодние праздники, запах мандаринов и хвои, смех Наруто, залп фейерверков над площадью. Это было в январе. Он зафиксировал эту точку.       Дальше - попытка шагнуть в декабрь. И тут нога провалилась в пустоту.       Не в темноту, а в нечто вязкое, бесформенное. Общее впечатление: был занят. Очень занят. Но чем? С кем говорил? Куда ездил? В голове не всплывало ни одного конкретного образа, ни одного диалога, ни одной задачи.       Ноябрь, октябрь, сентябрь… Та же каша. Август… Июль… Май…       Он помнит конец апреля, они отправлялись в страну Камня с дипломатической миссией вместе с Неджи и Хинатой. Но миссия прошла гладко, и к начала мая они вернулись в Коноху.       После возвращения он отдыхал, читал книги, ходил в горячие источники. В этих воспоминаниях уже нет Сакуры, словно ее и вправду не существовало…       Он уперся в невидимую стену. За ней лежали ясные, четкие воспоминания о весне прошлого года: тренировки, рутинные задания, совещания. А перед ней, начиная с… с какого момента? Он отсчитал назад от мая.       Восемь месяцев.       Ровно восемь месяцев его жизни были аккуратно вырезаны и заменены на безвкусную, информационную кашицу.       Какаши медленно положил кисть для письма. Он поднял руки и уставился на них. Пальцы начали мелко дрожать. Это был леденящий, тошнотворный ужас от осознания масштаба вторжения.       Кто-то не просто украл у него ученицу. Кто-то украл у него время. Кусок его собственной жизни. Восемь месяцев. Что произошло за эти восемь месяцев? Что он делал? С кем встречался? Что увидел?       Он встал, и его ноги, казалось, не чувствовали пола. Подошел к большому зеркалу в резной раме, висевшему в дальнем углу кабинета. В зеленоватом отражении лампы на него смотрело бледное лицо с глубокими тенями под глазами. Во взгляде, который он сам себе ловил было совершенное отчуждение. Он не узнавал того, кто смотрел на него из зеркала. Этот человек носил плащ Хокаге, но был ли он тем самым Хатаке Какаши, которым был восемь месяцев назад?       Пот выступил на спине ледяными каплями, мгновенно впитываясь в ткань водолазки. Сердце билось тяжело, глухо, словно молотом по наковальне где-то глубоко в груди. Он был сумасшедшим? Или жертвой? И его безумие, его навязчивая идея о Сакуре, была, возможно, лишь симптомом, криком поврежденной памяти, пытающейся указать на место преступления.

***

      Сеанс с Ино начался как всегда: молчаливо, холодно, эффективно. Лаборатория была прохладной, пахло озоном и стерильной чистотой. Яманака кивнула ему, указывая на кресло. Ее лицо было привычной каменной маской. Она уже выудила, как она считала, основную массу «ложных воспоминаний» и теперь, видимо, занималась их каталогизацией и «зачисткой». Процедура стала рутиной.       Когда ее прохладные пальцы уже коснулись его висков, он проговорил, и его голос прозвучал хрипло от бессонницы:       — Ино. Проверь не ее. Проверь меня. Мои воспоминания. За последние... восемь месяцев. Я не могу вспомнить.       Ее пальцы на мгновение замерли. Она нахмурилась, изучая его лицо. В ее глазах мелькнуло профессиональное любопытство.       — Пробелы?       — Не пробелы. Туман. Как будто я спал эти восемь месяцев.       Она медленно кивнула.       — Расслабьтесь. Это может быть болезненно, если память была повреждена намеренно.       На этот раз погружение было иным. Не погружение в яркий, детализированный мир воспоминаний о Сакуре, а скольжение в серую, зыбкую трясину. Он чувствовал, как ее сознание - острое, как скальпель, осторожно прощупывает пласты его памяти, натыкаясь на странные участки, где образы расплывались, звуки заглушались, а смыслы терялись.       Когда он открыл глаза, голова раскалывалась от тупой, глубокой боли. Перед ним стояла Ино. И выражение её лица изменилось. Каменная маска треснула, уступив место глубокой, неподдельной озадаченности и... тревоге.       — Что? — хрипло спросил Какаши.       — Вы... не похожи на сумасшедшего, — тихо произнесла она, словно оглашая вслух неудобный, опасный вывод. — Эпизоды с этой Харуно... они встроены в общую канву и детализированы. А вот ваши собственные воспоминания... — Она сделала паузу, глядя на экран, где пульсировали графики. — Их кто-то словно удалил. Тут довольно грубый почерк. Последнее ясное воспоминание - ваше возвращение из Страны Камня примерно восемь месяцев назад. А дальше... пустота, замаскированная под смутные впечатления. Не натуральная амнезия. Это внешнее вмешательство, причем высокого уровня.       Какаши слушал, и мир вокруг замер. Ем стало жутко от осознания, что есть враг и он не знает ничего о нё, но в тоже время он почувствовал огромное облегчение от того, что он не сошел с ума. Кто-то или что-то... сделало это с ним.       — В отчете, — быстро, почти резко сказал он. — Не пиши об этом. Пожалуйста.       Ино взглянула на него долгим м оценивающим взглядом. Она анализировала как ниндзя клана Яманака, столкнувшийся с явными следами высокоуровневого ментального вмешательства.       — Это... выходит за рамки моей текущей задачи, — осторожно сказала она.       — Ино, — его голос звучал тихо, но в нем была сталь. — Если кто-то смог это сделать... то они могут быть где угодно. И знать всё, включая твои отчеты.       Она закусила губу. В ее глазах шла борьба: долг, страх, профессиональный интерес и что-то еще...       — Ладно, — наконец выдохнула она. — Но нам нужно копать глубже. В следующий раз. Я попробую не просто каталогизировать, а... восстановить структуру. Увидеть, что было наложено поверх. Это рискованно. Для вас. И для меня.       В ее взгляде впервые за все эти дни появилось нечто, отдаленно напоминающее поддержку. Не вера в его правоту о Сакуре, но признание того, что с ним действительно произошло что-то нехорошее. И это было больше, чем он ожидал.       У выхода он обернулся. Ино все еще стояла у аппаратуры, глядя на мерцающие графики.       — Ино, — его голос заставил ее вздрогнуть. — Спасибо.       Она не ответила, лишь чуть заметно кивнула, не отрывая взгляда от экрана, на котором пульсировала зияющая пустота восьми украденных месяцев.

***

      День выдался на редкость долгим и изнурительным. Вместо бумажной рутины - официальное открытие новой больницы на стремительно растущей окраине Конохи. Вообще-то изначально вместо него, должна была присутствовать легендарная Цунаде Сенджу, как самый выдающийся ирьёнин своего поколения и многоуважаемый один из Саннинов. Но она просто пропала. Поэтому посреди рабочего дня его выцепила обеспокоенная Шизуне, не оставляя ему выбора.        Церемония, речи, толпы людей, яркие ленточки, которые нужно было перерезать. Какаши улыбался своей неизменной, вежливой улыбкой, кивал, пожимал руки, и все это время чувствовал внутри лишь холодную пустоту и непрекращающийся, назойливый звон усталости. Больница была современной, светлой, пахло новой краской и стерильностью. И в этом было что-то невыносимо горькое.       Сакура была бы в восторге от этой новой больницы.       Какаши возвращался в резиденцию, чувствуя, как маска прилипла к лицу. Последние лучи солнца, цеплявшиеся за шпили башен Конохи, погасли, когда Шестой переступил порог своей резиденции.       Вместо тишины и прохлады кабинет встретил его волной спёртого, тёплого воздуха, густо пропахшего крепким и дешёвым алкоголем. За его столом, развалившись в кресле, сидела Цунаде.       Ну как сидела. Цунаде откинулась на спинку кресла, закинув ноги на стол. Она устроила в нём своё пьяное королевство. Рядом валялись две пустые бутылки. Третья, наполовину полная, стояла у её локтя, а в крупной ладони она сжимала гранёный стакан. И только Ками знает, сколько она еще успела выпить до прихода в резиденцию.       Её золотые волосы были закинуты на одно плечо бесформенной массой. Макияж слегка размазался, а в глазах, обычно таких ярких и живых, стояла мутная, беспросветная печаль, смешанная с алкогольной пеленой.       — А, вот и герой! — её голос прозвучал хрипло, будто она до этого много кричала. Она небрежно подняла стакан. — Давай-давай, заходи. Как там говорится… Мои поздравления! Торжественный въезд в рай бумажной волокиты и вечных компромиссов. Ура-а, - без эмоционально протянула Пятая. — Я тут… отмечаю твое блестящее начало в качестве Шестого. Блестящее, как лысина Эбису! Ха!       Какаши закрыл дверь. Он не стал подходить ближе, остановившись в нескольких шагах от входа. Он был похож на стражника, замершего на посту перед стихийным бедствием.       Цунаде прищурила затуманенные глаза, пытаясь сфокусироваться на этой неподвижной фигуре.       — Ой-ой-ой, — протянула она с фальшивой игривостью. — А чё стоишь, как истукан? А чё рожа такая кислая? Умер что ли кто? — Она фыркнула, — Ладно, молчи, не надо. Вижу, скучный ты стал. Ну ничего, сейчас бабушка Цунаде тебя развеселит.       Она громко поставила на край стола второй стакан и плеснула туда саке, разбрызгав капли по столу и бумагам.       — Пей!       — …       — Нет? Ну и ладно, мне больше достанется. — Она опрокинула стакан в себя, смачно выдохнув. — Знаешь, какой самый тупой ниндзя? Тот, который пытается сделать хендж в публичном доме! Понял? Потому что платит двойной тариф! Ха-ха-ха! А вот еще одна:       Она откинула голову на спинку кресла, уставившись в потолок, и начала говорить. Её голос потерял интонации, став монотонным, будто она зачитывала скучный отчёт с поля боя.       — Знаешь, как ниндзя из Конохи отличает проститутку от куноичи на задании по соблазнению? Куноичи после дела исчезает в клубе дыма. А проститутка исчезает… с твоим кошельком.       — Почему миссия в горячих источниках всегда вне очереди и с двойным окладом? Потому что там, кроме наблюдения, надо в совершенстве отработать технику «парного плавания в мутной воде». Особенно если цель - тучный даймё, который думает, что он дельфин.       — Почему техника Клонирования - лучшая для холостяка? Потому что можно самому себе отсосать!..       — Ну ладно, последняя шутка, а то от твоего выражения лица хочется воткнуть кунай себе в бошку. Говорят, что у настоящего шиноби оружие - это продолжение руки. Джирайя говорил, что в борделе это утверждение приобретает самый буквальный и… творческий смысл. Он даже хотел написать трактат.       Она замолкла.              Последние слова растворились в тяжёлом, пропитанном алкоголем воздухе. Она не смеялась. Её грудь тяжело вздымалась. Затем, не глядя на Какаши, она снова поднесла стакан к губам и начала пить. Звук глотания в тишине комнаты казался неприлично громким. Минута. Ещё одна. Давление тишины стало физическим, оно давило на виски, заполняло лёгкие ватой.       И вдруг её рука, державшая стакан, дрогнула не от сжавшей её судорожной ярости.       — Да чтоб вас всех!.. — хрипло вырвалось у неё.       И она швырнула стакан с коротким мощным замахом прямо в стену рядом с дверью, где стоял Какаши. Стакан со звонким пронзительным хрустом, похожим на крик, разлетелся на тысячу острых осколков, которые дождём рассыпались по полу.       Она тяжело поднялась, опираясь на стол так, что дерево затрещало.       — И ЗНАЕШЬ ЧТО?! — её голос, сорвавшись с хрипа на рёв, заполнил всё пространство. — Я смотрю на тебя и вижу ходячий могильный памятник всем нашим ошибкам! Старейшины мне уже всю плешь проели, — продолжила она, отхлебнув саке. — Говорят, я подсунула деревне бракованного Хокаге. Съехавшего с катушек. Я думала… Боже, как же я заблуждалась… Я думала, ты подхватишь это знамя, как Минато. С той же лёгкостью, с той же… светлой силой. Ведь Наруто так еще молод, так неопытен. Ты был идеальным кандидатом. А ты что? А ты… Тень. Пустая, изношенная тень, которая плывёт по течению! Было ошибкой назначать тебя! Моей личной, глупой, старческой ошибкой! Я просто хотела убежать! Сбросить этот проклятый груз на первое же плечо, которое показалось… знакомым!       Она, шатаясь, оттолкнулась от стола и сделала несколько неровных шагов к дивану. Её ноги подкосились, и она рухнула на него, уткнувшись лицом в прохладную кожаную обивку.       — Всё это… так глупо… — её речь стала тихой, смазанной, слова путались, накладываясь друг на друга. — Зря… я тебя… туда отправила… Зря…       Дыхание выровнялось, стало глубоким и шумным. Она уснула - или отключилась - мгновенно, как будто выключатель щёлкнул в её перегретом мозгу.       Какаши не двинулся с места. Он смотрел на осколки стекла, сверкавшие у его ног в слабом свете настольной лампы.       Воздух теперь пах не только перегаром, но и острой пылью от разбитого хрусталя. Слово туда, вырванное яростью и отчаянием, повисло в комнате, пригвождённое к стене этими осколками. Оно было твёрдым, реальным и опасным.       Он так и не подошёл к ней. Он просто развернулся, осторожно ступая между блестящими осколками, и вышел, тихо закрыв дверь. На следующее утро секретарь, бледный от смущения, сообщил, что Цунаде-сама отбыла на рассвете в срочную и долгосрочную поездку на воды, для восстановления здоровья.       Она не просто напилась и наговорила. Она призналась, выплюнула свою часть правды, и сбежала. Оставив один единственный ключ, который жёг его сознание. Зря отправила туда. Куда?