Глава 9

Тишина в подвальном изоляторе Белого Сада была густой, вязкой, пропитанной запахом старой крови, дезинфекции и безумия. Эти стены, обитые мягкой тканью, хранили в себе много мрачных тайн: здесь стиралась грань, исчезали ориентиры, расползались по швам все условности, именуемые законом или моралью. Белые стены стирали в порошок любую человечность, оставляя лишь пустоту. Мурасаки Хьюга, обнаженный по пояс, стоя у стены, курил дешёвую сигарету и наблюдал. Дым стелился сизой змейкой под низкий, покрытый плесенью потолок. Его бледные глаза были прикованы к фигуре на кушетке. Он пока отдал девушку на растерзание двум санитарам. Они, опьяненные безнаказанностью, вертели бывшую наследницу Хьюга, как тряпичную куклу. Хината совсем ни на что не реагировала. Ей даже было бесполезно совать член в рот - не было ни сопротивления, ни нужных рефлексов. Мурасаки ожесточенно трахал ее и размашисто бил ее по мягкой коже округлых ягодиц, надеясь получить хоть какой-то отклик. Но полное бездействие пленницы не возбуждало и совершенно не интересовало. Он даже не смог кончить. Выругавшись, он плюнул ей в лицо, и отошел к стене с сигаретой. Его ненависть к ней не родилась внезапно. Она прорастала медленно, как ядовитый плющ, год за годом оплетая его душу. Он помнил себя семилетним, стоящим в строю побочной ветви на церемонии представления наследницы. Маленькая, тщедушная девочка с глазами испуганной птички, спрятавшаяся за складками кимоно отца. Её голос, когда она попыталась произнести приветствие, сорвался на жалкий шёпот. А он, уже тогда чувствовавший в себе мощь чакры и зрелость удара, должен был склонить голову. Его отец, стоявший сзади, тихо прошипел ему в ухо: «Смотри и запоминай. Вот твоя госпожа. Твоя судьба - служить тому, кто слабее тебя». В тот момент в его детском сердце что-то сломалось и ожесточилось. В детстве и ранней юности у него был почти друг - Неджи. Оба из побочной ветви, оба наделённые талантом, которого, как они считали, была недостойна хилая, заикающаяся наследница главной семьи. Их дружба была скреплена общей обидой и презрением. Они тренировались вместе, оттачивая удары, и в перерывах, сидя на корточках у края тренировочного поля, шепотом изливали друг другу яд. Мурасаки был даже чуть сильнее, чуть быстрее - его дзюкен отличала особая, грубая агрессия, которая нравилась инструкторам. Но там же, на тренировочном поле, проявился и его скверный характер: вспыльчивость, нежелание подчиняться, высокомерное презрение к тем, кого он считал слабее, даже к учителям. Это и закрыло ему путь в мир шиноби. Пока его сверстники из клана получали задания, формировали команды и уходили в мир, становясь чуунинами, а потом и джоунинами, Мурасаки остался позади. Его определили во внутреннюю патрульную охрану поместья Хьюга. Его мир сузился до каменных стен, скрипучих половиц и бесконечных, монотонных обходов по периметру. Он стал тенью, стражем у ворот, которых сам никогда не сможет преодолеть. А её мир, мир жалкой Хинаты , расширялся. Она, эта вечно дрожащая тряпка, с которой они с Неджи смеялись, получила команду. Стала чуунином. После войны - джоунином. Участвовала в миссиях. Ей прощали каждую ошибку, каждую слабость, каждый провал - ведь она была наследницей, над ней тряслись, её лелеяли. Её успехи, о которых с придыханием говорили старшие, отравляли его душу чистейшим ядом. Несправедливость застилала его глаза и заставляла ненавидеть все вокруг. Ей, слабой и бесхребетной, прощали всё. Его же, при его-то силе и потенциале, списали в утиль как мусор за один лишь скверный характер, за неумение ползать и льстить. За то, что ему не повезло родиться не в той семье. Он стал узником в золотой клетке своего же клана, а она, с его точки зрения, незаслуженно парила в небе. Проклятый экзамен на чуунина, после которого вернулся изменившийся Неджи. Мурасаки, всё так же прохаживаясь вдоль восточной стены поместья, слышал обрывки разговоров. Неджи, его бывший союзник по ненависти, заговорил о Хинате с уважением. Теперь он тренировал её, и помогал становиться сильнее. Он заметно отстранился от своего друга детства, а услышав оскорбление в сторону юной госпожи, метнул на него ледяной взгляд, и напомнил ему о его месте - он смотрел на него так, словно Мурасаки был просто мусором. Услышав обжигающие до боли слова, он, стиснув зубы, лишь сжал от бессилия руки в кулак. Он убежал. Бежал так далеко, пока не очутился глубоко в лесу у реки. Тогда Мурасаки впервые, сидя у воды в полном одиночестве, не смог сдержаться и горько расплакался о несправедливости мира и несбывшихся мечтах. Получалось, Неджи смог вырваться из тени, найти своё место в мире шиноби, и теперь с высоты этого нового статуса смотрел на Мурасаки, вечного патрульного, с тем же холодным презрением, с каким они оба когда-то смотрели на Хинату. Тогда ненависть Мурасаки, лишившаяся поддержки и подпитанная карьерной неудачей, сконцентрировалась, превратилась в нечто острое и личное. Она переплавилась из презрения сильного к слабому в гнев брошенного, обманутого и забытого. Хината стала для него живым символом всего, что у него отняли: уважения, будущего, статуса, а теперь и единственного друга. Он следил за ней с новой, тщательной злобой, отмечая каждую её неудачу с мстительным удовлетворением, а каждую победу с горькой обидой, словно она крала что-то, что по праву должно было принадлежать ему. Годы шли. Его ненависть питалась каждым её провалом на тренировках, каждым заиканием на собраниях клана. Он видел, как старшие, скрипя зубами, делали вид, что верят в её потенциал. Он, чей дзюкен был острее, а чакра устойчивее, должен был подбирать её с земли после падений и молча отряхивать пыль с её одежд. Унижение было ежедневной приправой к его жизни. А потом пришла война. И он увидел её на поле боя. Не ту робкую девочку, а тихого, смертоносного ниндзя. Её движения обрели грацию и страшную силу. Она не кричала, не рвалась вперёд - она просто была там, где была нужна, её Бьякуган холодно отмечал слабые точки врагов, а её ладони поражали с высокой точностью. Ненависть Мурасаки в тот момент дала трещину. Сквозь неё пробилось нечто иное, тёмное и липкое: недоумение, а затем - извращённое желание. Желание не просто обладать, а разломать эту новую, хрупкую силу. Увидеть, сломается ли этот хладнокровный фаянс, если ударить его с нужной силой. Его взгляды стали задерживаться на ней дольше необходимого. Он ловил запах её волос в узких коридорах поместья, проходя так близко, что рукава их кимоно почти соприкасались. Его мечты по ночам становились всё откровеннее, всё грязнее. Неджи поймал его на этом. Не на действии - на взгляде. Взгляде, полном такой немой, животной похоти. Это было в пустом додзё после тренировки. Хината уже ушла. Мурасаки, прибравший за ней, расставляя боккэны по местам, замер, вдыхая остатки её запаха в воздухе. Неджи возник из ниоткуда. Без слова. Без объяснений. Перед глазами промелькнул взгляд активированного Бьякугана, полный леденящего презрения, и удар в солнечное сплетение, отправивший Мурасаки на колени. Неджи наклонился, его шёпот обжёг ухо: — Как ты смеешь смотреть на неё так, — его голос был тихим, почти ласковым, и оттого в тысячу раз страшнее. — Ты, жалкий отпрыск, чей отец сдох, потому что сбежал с поля боя, как подлый трус. Прикоснись к ней взглядом ещё раз… — пальцы Неджи впились в его волосы, резко запрокинув голову, — …и я вырву твои глаза и накормлю ими дворовых псов. А твоё тело сброшу в уборную яму, где ему и место. Понял? Унижение было жгучим, всепоглощающим. Слюна, смешанная с кровью от прикушенной губы, потекла по его подбородку. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Ненависть, уже кипевшая в нём, выгорела дотла в тот миг и родилась заново - белой, чистой, направленной теперь на весь клан, на этот прогнивший уклад, и на весь мир. Когда слухи о безумии наследницы поползли по клану и потребовались надёжные люди для Белого Сада, Мурасаки ухватился за этот шанс как утопающий. Его первое дежурство началось с глубокой ночи. Изолятор был погружён в почти абсолютную тишину, нарушаемую лишь слабым гудением вентиляции и ровным, слишком ровным дыханием Хинаты, спящей на кушетке под тонким одеялом. Ей вкололи сильнейшие транквилизаторы - тело стало расслабленным, сознание отсутствующим. Она не была здесь. Но для Мурасаки это не имело значения. Имело значение то, что она была здесь физически. В его власти. Первые несколько часов он просто ходил по коридорам клиники, его шаги глухо отдавались в каменных стенах. Он курил, дрожащими руками смотрел в окно, а потом снова возвращался в подвал. Смотрел на её неподвижную фигуру, и внутри бушевал коктейль из ненависти, презрения и странного, щекочущего нервы страха - не перед ней, а перед самим фактом того, что он задумал. Мысли были хаотичными: «А что, если кто-то узнает…», «Вдруг кто-то войдёт…», «Это же…». Но каждый раз, когда его взгляд падал на её лицо, спокойное и пустое, страх отступал, вытесняемый нарастающей, почти болезненной жаждой доказать своё превосходство. Он был стражем у ворот. Теперь ворота были открыты, и за ними лежала сама суть всего, что он ненавидел. Он потушил очередную сигарету, раздавив окурок о подошву. Движения его были резкими, нервными. Он подошёл к кушетке и, затаив дыхание, откинул одеяло. Она была в простом хлопковом платье. Его рука дрогнула в воздухе. Он оглянулся на дверь - прочная сталь, замок с его стороны. Никто не войдёт. Никто не узнает. Для абсолютной гарантии он методично закрепил её запястья ремнями. Грубая кожа впивалась в бледную кожу, намертво приковывая её кисти к холодным, кованым прутьям изголовья. Первое прикосновение было неуверенным, почти неловким. Он схватил её за плечо, пальцы впились в ткань, почувствовав хрупкость кости под ней. Он ожидал… чего? Сопротивления? Крика? Проклятий? Но было только безмолвие и полная податливость мышц. Это обезоруживало и злило одновременно. Хината была погружена в тяжёлый, наркотический сон. Под сомкнутыми веками её зрачки метались, вычерчивая невидимые траектории кошмаров. Мышцы лица непроизвольно дёргались, а тело временами содрогалось короткими, подавленными судорогами, будто пытаясь сбросить невидимые оковы. Её сон был не отдыхом, а безмолвной пыткой заточения в собственном теле. «Даже сейчас, — подумал он с яростью, — даже сейчас ты не даёшь настоящего боя. Ты просто жалкая слабачка». Мурасаки на мгновение сомкнул веки, пытаясь унять головокружение и призрачное ощущение нереальности происходящего. Под его кожей пульсировала лихорадочная дрожь, а в висках стучала кровь, с каждой секундой наращивая бешеный ритм. Предвкушение, острое и всепоглощающее, уже сковывало низ живота тугой, горячей волной, и он ощутил, как член начинает стремительно каменеть. На его губы наползла медленная, чуть кривая улыбка, лишённая радости, но полная тёмного торжества. Он опустился на край кровати, пружины тихо скрипнули под его весом. Его рука, вначале неуверенная, потянулась к её лицу. Кончики пальцев скользнули по её брови, коснулись ресниц, провели по скуле - будто слепой, изучающий запретную, хрупкую статую. Затем он наклонился ближе, приник к изгибу её шеи, где под кожей пульсировала тонкая синеватая жилка. Он вдохнул глубоко, поглощая запах её кожи - смесь чистого хлопка, лекарственной горечи и чего-то неуловимого, сугубо личного, что принадлежало только ей. Его руки, движимые лихорадочной, ненасытной жаждой, начали грубо и торопливо изучать её тело, будто пытаясь запечатлеть каждую деталь. Грубая ткань больничного платья сопротивлялась с неприятным шорохом, пока он задирал её, обнажая кожу, мерцавшую в полумраке болезненной бледностью. Его ладони скользили по этой мягкости с противоестественной жадностью - сначала просто поглаживая, почти с неумелым любопытством, но вскоре это сменилось жёсткими, сжимающими прикосновениями, оставлявшими на коже красные пятна. Он прижался к ней всем весом, впиваясь пахом в её бедро, и его собственное тело отвечало на это грубое трение неконтролируемой, пульсирующей дрожью; казалось, каждая клетка его была натянута как струна, готовая лопнуть от этого тёмного, всепоглощающего возбуждения. Он с резким, рвущим движением задрал ткань до самого верха, обнажив грудь. Его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он наклонился, и его рот, больше похожий в этот момент на пасть, с жадностью впился в её сосок, не целуя, а именно кусая и сжимая его зубами, в то время как его рука грубо обхватила другую грудь, сдавливая плоть так, будто хотел выжать из неё саму жизнь. — О, да, Хината-чан. Твои сиськи такие классные, большие! Знала бы ты, сколько раз я мысленно представлял их в деталях, сколько я дрочил на тебя, не счесть. Мурасаки навис над ней, пальцы впились в её челюсть, заставляя рот безвольно открыться. Его язык, жёсткий и требовательный, вторгся внутрь. Из её горла вырвался сдавленный, сонный стон, тело инстинктивно дёрнулось в попытке бегства, которую даже нельзя было назвать сопротивлением. В ответ его хватка лишь стала железной, пригвождающей, уничтожающей сам намёк на движение. Спускаясь по её телу, он оставлял не поцелуи, а отметины - жадные, всасывающие, болезненные. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Оказавшись на уровне её бёдер, он замер. Взгляд его, разгорячённый и мутный, упал на последний кусочек ткани - простые хлопковые трусики. Он снова глубоко, с видимым усилием вдохнул, как бы запасаясь воздухом перед решающим прыжком. Затем, с почти ритуальной медлительностью, он отодвинул край ткани в сторону, неуверенно рассматривая половые губы, а потом и вовсе стянул трусы вниз. И застыл в изумлении. Перед ним открылся вид, одновременно вожделенный и пугающий в своей интимности. — Даже в своих смелых мечтах не думал, что буду смотреть на твою киску. Какая ты прекрасная, Хината-ча-ан. Опустившись ниже, он приник к тому месту, что было для него тёмной, неизведанной территорией. Его язык, грубый и неискушённый, коснулся больших половых губ - он не ласкал, а словно исследовал свое новое место владения. Не разбираясь в тонкостях анатомии, он водил языком размашисто, по-хозяйски. Периодически его кончик, натыкаясь на естественную складку, грубо и наугад проникал во влагалище. Тело Хинаты, даже скованное химическим сном, отозвалось. Мышцы живота и бёдер напряглись, задрожали мелкой, частой дрожью. Из её горла, сдавленного и безвольного, вырвался звук - не крик, а протяжное, гортанное мычание, полное дискомфорта, боли и абсолютной беспомощности. Терпение его лопнуло. Пальцы, непослушные от дрожи, засуетились на пуговицах брюк, рванули молнию, и он высвободил эрегированный до болезненной твердости подрагивающий член. Он грубо сплюнул в ладонь и наскоро смазал всю длину, движения были небрежными, поспешными. Затем он навалился на неё всем своим весом, вжимая её в жесткий матрас. Его лицо уткнулось в её шею, вдохнуло запах её кожи, смешанный теперь с запахом его пота и страха. Он не искал удобного положения, не заботился ни о чём, кроме собственной потребности. Найдя вход, узкий и неподатливый, он рванул бёдрами вперёд, ворвавшись внутрь с одним грубым, разрывающим движением. — Ками-и!! Какая ты узкая... Аххх.... Сука... С её губ совался гортанный вопль. Боль, острая и пронзительная, как удар раскалённого ножа, пробила толщу наркотического сна. Хината начала просыпаться - не в ясности сознания, а в хаосе чистейшего, необъяснимого страдания. Её тело, всё ещё частично скованное действиями лекарств, отозвалось дикой, неконтролируемой бурей. Она забилась, не как человек, пытающийся убежать, а как раненое животное в капкане - яростно, бессмысленно, с тихими всхлипами и хриплым прерывистым дыханием, сотрясаясь в его железной хватке. — Здра-авствуй, Хината-чан. Как тебе? Нравится? Когда её глаза открылись, они были огромными, залитыми влажным блеском животного ужаса. Глубокие, судорожные вдохи разрывали грудь, но его огромная ладонь, намертво прижатая к её рту, заглушала всё, превращая крики в булькающие, бессильные звуки. Её ресницы трепетали, как крылья пойманной бабочки, а из прищуренных уголков глаз по вискам скатывались слезы, растворяясь в волосах. И этот вид загнанного, беспомощного существа поджёг в нём что-то первобытное. Волна возбуждения, гораздо более мощная и тёмная, чем прежде, накатила на него, заставив член пульсировать с новой, почти болезненной интенсивностью. Он начал двигаться. Резко, грубо, быстро. Его член входил и выходил до упора, каждое движение было насильственным вторжением, разрывающим сухие, неподготовленные стенки влагалища. Трение было жестоким, причиняющим боль им обоим, но для него эта боль лишь подливала масла в огонь его мстительного экстаза. Кушетка под ними сильно скрипела. Внезапно он остановился, заглянув вниз, в место их чудовищного соединения. В тусклом свете он увидел тёмную, вязкую кровь, окрашивающую его кожу и её бледную плоть. — Оу, Хината-чан, — его голос прозвучал притворно-сочувственно, но в нём звенела плохо скрываемая гордость и любопытство. — Кажись, я маленько тебя разорвал. Тут столько крови... В спёртом воздухе палаты, пропитанном запахом лекарств и пыли, чётко проступил новый, резкий и неоспоримый аромат - медный, солоноватый, густой. Запах крови. На его губах расползлась хищная, неловкая ухмылка. С диким рычанием он возобновил свои движения, теперь уже с удвоенной, яростной силой, вдалбливаясь в неё, будто хотел физически стереть границу между ними. Плач не прекратился - тихие, прерывистые всхлипывания продолжали вырываться из-под его ладони, но борьба угасла. Её тело обмякло, повинуясь невыносимому давлению, боли и этому удушливому запаху его пота, который теперь был частью всего. Она отвела взгляд от его лица. Её голова бессильно склонилась набок. Глаза, застланные слезами, уставились на мутное, пыльное стекло окна, сквозь которое пробивался слабый жёлтый свет лампы. — Хината-чан, я сейчас кончу! Спазм, грубый и всепоглощающий, вырвался из его горла протяжным, хриплым стоном. Его тело выгнулось, каждое сухожилие натянулось до предела, а пальцы впились в её плечи, оставляя синяки. Он замер на несколько секунд, закатив глаза, полностью отдался накрывшему яркому оргазму. Когда последняя судорога отпустила его, он с глухим, тяжёлым выдохом рухнул на неё, а затем отстранился. Воздух свистел в его лёгких. Медленно, почти нехотя, он вытащил свой член, теперь вялый и запачканный. Его взгляд, мутный от минувшего экстаза, упал вниз, и он застыл, оценивая картину разрушения. Простыня под ними пропиталась тёмно-алым, почти бордовым цветом, и это пятно расползалось, впитываясь в ткань матраца. Её половые губы, распухшие и изуродованные, были полностью окрашены в красный цвет, с которого на кожу бёдер стекали отдельные, более тёмные капли. Из растерзанного входа тонкой, мутно-белой струйкой, смешиваясь с алым, медленно вытекала его сперма. — Как красиво... — прошептал он хрипло, и в его голосе звучала не эстетическая оценка, а глубокая, извращённая одержимость. Он сел на край кушетки и начал натягивать штаны, механически застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. Движения были резкими, отрывистыми. И вдруг он замолчал и замер, как вкопанный. Его взгляд, блуждавший по полу, медленно, с неохотой, словно против своей воли, поднялся и уставился на Хинату. Она лежала неподвижно, как разбитая кукла. Её глаза, широко открытые, были устремлены в потолок и ничего не отражали. Слёз больше не было - казалось, их источник высох. Только мелкая, неконтролируемая дрожь время от времени пробегала по её конечностям. На её шее и груди цвели синие и багровые пятна. Весь её вид, это абсолютное, опустошённое безмолвие, этот запах крови и семени, тяжёлый в воздухе, эта ужасающая картина на простыне - всё это обрушилось на него. Шок, холодный и абсолютный, сковал его. Дыхание перехватило. Он осознал. Осознал не абстрактное «я её трахнул», а чудовищную, необратимую реальность: вот это искалеченное тело, вот эта уничтоженная душа, вот этот ужас - дело его рук. Его, Мурасаки. Он внезапно осознал абсолютность своей власти. Не было судей. Не было свидетелей. Не было клана, рангов, титулов. Была только эта комната, он - и она, объект его ненависти, полностью беззащитный. Волна осознания была такой мощной, что на миг его захлестнул леденящий восторг. И тогда он расхохотался. Это был не весёлый смех, а надрывный, горловой хохот, полный цинизма и торжествующей жестокости. Он звучал чуждо в этой тихой комнате, отражаясь от стен и возвращаясь к нему эхом его собственной вседозволенности. — Видишь? Видишь теперь, принцесса? Где твои защитники? Где твой титул? Ты — ничто. Я здесь бог. Мурасаки поправил её платье, накинул обратно одеяло с показной, циничной аккуратностью. Потом закурил новую сигарету. Рука не дрожала. Он стал богом в этом маленьком аду. И ему этого захотелось ещё. Теперь он знал вкус власти, и этот вкус был горьким, как пепел, и сладким, как месть. Игнорировать его было уже невозможно.

Настоящее время.

Горо, грузный и туповатый, тяжело дышал, застёгивая штаны. Такуми, тощий, с вечно бегающими глазами, нервно отряхивал футболку. Мурасаки был центром, осью этого маленького мира зла, но на его лице читалась лишь скука и раздражение. На кушетке лежала Хината. Совершенно голая. Её тело, бледное и тонкое, было безвольно раскинуто, кожа влажной от чужого пота. Такуми и Горо только что поочерёдно насиловали это податливое, абсолютно ни на что не реагирующее тело. Она не дёрнулась, не застонала. Её глаза были открыты и пусты, взгляд устремлён сквозь потолок. Она была не здесь. Она была оболочкой, красивой куклой, и смотреть на это Мурасаки уже не мог. — Надоело, — хрипло сказал он, раздавливая окурок каблуком. — Как с тёплым трупом. Он пнул ногой ножку кушетки. — Есть способ, — быстро, заикаясь, сказал Такуми, ловя его взгляд. — Я... знаю ниндзюцу, работал раньше ассистентом в отделе для допросов. Можно вернуть сознание. Остроту чувств. Холодная искра интереса вспыхнула в глазах Мурасаки. Он улыбнулся, но это был оскал. — Сделай. Давай вернём нашей принцессе сознание. Такуми, дрожащими пальцами сложив печати, выпустил в её грудь сгусток болезненно-зелёной чакры. Эффект был мгновенным. Хината вздрогнула, как от удара тока. Её спина выгнулась, из горла вырвался хрип. Пустые глаза наполнились - сначала недоумением, затем нарастающей, леденящей волной понимания, ужаса, стыда. Хината осознала наготу, ощущала на коже их липкие взгляды. Они это видели - её пальцы слегка согнулись, мышцы на руках напряглись. Но она не стала вырываться. Не закричала. Не попыталась ударить. Она просто лежала, смотря на них тем пронзительным, невыносимо спокойным взглядом, в котором читалась не покорность, а что-то иное. Глубокое, безмолвное презрение и отказ. Им не терпелось испытать новую игрушку, протестировать её обретённую чувствительность. Грубо перевернув её на живот, они положили ее поперёк кушетки так, что голова и плечи свисали с одного края, а ноги - с другого. Мурасаки, чьё дыхание уже стало тяжёлым и частым, грубо подсунул под её живот скомканное одеяло, приподнимая её бёдра и таз в откровенно выставленную, унизительную позицию раком. Её спина выгнулась дугой, а лицо уткнулось в край вонючего, пропитанного мужским потом и спермой, матраца. Её веки оставались открытыми, и она безучастно смотрела на пыльный пол и их ноги. Мурасаки, не тратя времени на какую-либо подготовку, кроме того, что несколько раз плюнул себе в ладонь и, обильно смазав член, пристроился сзади. Одной рукой он с силой раздвинул её ягодицы, обнажая анальное отверстие - тёмно-розовое, сухое и сжатое кольцо. Другой рукой он направил ко входу головку члена. И затем, без промедления, с одним коротким, мощным движением бёдер вперёд, ворвался внутрь. Было слышно, как туго натянутые, неподготовленные ткани с влажным звуком уступили насилию. Боль была мгновенной, острой и жгучей, как раскалённый гвоздь, вбитый в самую середину её существа. Её спина инстинктивно выгнулась ещё сильнее, шея напряглась, вены на лице вздулись, но вместо крика из горла вырвался лишь короткий, захлёбывающийся выдох, похожий на стон, но лишённый голоса. Почти в ту же секунду Горо, кряхтя, залез под нее, убирая одеяло и пристраивая голову между ног. Его толстые, влажные губы и широкий, грубый язык тут же набросились на её половые губы. Он не ласкал, а буквально нырял в складки половых губ. Его язык прошелся по клитору, а затем скользнул внутрь с отвратительной, настойчивой влажностью, совершая грубые, давящие движения. Это было ещё одно вторжение, приземлённое и пошлое, добавляющее к анальной боли новый, противный слой осквернения и мерзости. Такуми, стоя перед её свисающей головой, одной рукой с силой вцепился в её длинные, растрёпанные волосы на затылке, резко запрокинув голову назад, почти до хруста в шейных позвонках. Другой рукой, пальцы которой были холодными и дрожащими, он надавил на её скулы, заставляя челюсти разомкнуться. — Открывай, иначе выбью все зубы, — прошипел он, но сопротивление было чисто механическим, рефлекторным. Он тут же протолкнул свой эрегированный член между её губ, глубже, натыкаясь на зубы и мягкое нёбо, вызывая немой, судорожный рвотный спазм, который сотряс всё её тело. Он, глухо простонав, начал двигаться неглубокими, но быстрыми толчками, и каждый из них загонял его глубже в её горло, перекрывая дыхание. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из её прищуренных глаз, заливая виски и смешиваясь со слюной, которая обильно текла из уголков её рта, капая на пол. Она была полностью захвачена и обездвижена физически. Её мир сузился до этой троекратной атаки на её тело: разрывающая боль сзади, влажное, назойливое копошение снизу и удушающее, гортанное насилие спереди. Всё её существо было наполнено до краёв этим сумасшествием, каждое из которых по отдельности было невыносимым, а вместе они образовывали адский, неразделимый коктейль агонии. И сквозь это всё она лишь сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на коже, и молчала. Её молчание висело в воздухе гуще запаха пота, спермы и страха, становясь самым громким звуком в комнате. Мурасаки долбил её анальное отверстие с методичной, нарастающей силой. Каждый толчок был глубже и грубее предыдущего. Он уже не просто входил - он вколачивал себя внутрь, его бёдра и яйца хлопали о её ягодицы с влажным, звучным шлепком, который стал метрономом этого кошмара. На его лице исчезли остатки скуки, сменившись одутловатым, багровым от натуги и экстаза выражением. Он дышал ртом, как загнанная лошадь, а в глазах горел огонь не сексуального удовольствия, а чистой, неприкрытой власти. Он ловил кайф не от физического ощущения, а от абсолютного господства над её телом и волей. Вид её безмолвных страданий, её податливой, принимающей все его удары плоти, её полного бессилия - вот что опьяняло его. Он упивался тем, что эта женщина, чей титул и статус когда-то были для него недосягаемы, теперь была всего лишь объектом, мясом, которое он молотил по своей прихоти. Он наклонялся к её уху, его голос, прерывистый от движений, шипел: — Ты… ничто… понимаешь? Просто… дырка… конченная... шлюха... потаскуха... дрянь. И каждый его толчок был пунктуацией в этом немом монологе ненависти. Горо, упираясь лицом между её ног, казалось, полностью погрузился в примитивное, животное удовольствие. Его громкое, хлюпающее сопение и чавканье заполняли паузы между шлепками. Параллельно, он высвободил одной рукой своей член и начал яростно надрачивать самому себе. Вцепившись толстыми пальцами второй руки, сжимал бёдра, оставляя синяки. Он получал свой простой, физиологический кайф, не задумываясь ни о чём, кроме влажной плоти под его языком и своего собственного возбуждения. Такуми, чьи движения вначале были нервными и неуверенными, тоже вошёл в раж. Глядя на других, его собственный страх сменился наглой, подражательной жестокостью. Он уже не просто держал её за волосы - он дёргал её голову в такт своим толчкам, глубже загоняя свой член ей в горло, наслаждаясь хрипами и рвотными спазмами, которые сотрясали её тело. На его тощем лице появилась ухмылка - он чувствовал себя частью чего-то могущественного, крутым самцом. Он смотрел на Мурасаки, ища одобрения, и, получая кивок или хриплый смех, толкался ещё яростнее, ловя свой кайф от соучастия и мнимой бравады. Воздух в палате стал густым, спёртым и гремучим. Он был наполнен запахом мужского пота, спермы, влагалищных выделений и поднимающегося от тел жара. Звуковая какофония: хлюпающие звуки, тяжёлое дыхание, стук кровати о стену, приглушённые хрипы Хинаты - все сливалась в один гулкий, отвратительный гимн их триумфа. Они были единым механизмом насилия, каждый винтик которого - Мурасаки, Горо, Такуми - ловил свой вид безудержного, извращённого наслаждения: властью, животной страстью, чувством вседозволенности. И чем яростнее они двигались, чем громче становились их стоны удовольствия, тем непроницаемее и прочнее становилась ледяная стена её безмолвия. Мурасаки, чувствуя её спокойствие и покорность, начал терять контроль. Он начал шлёпать её по заднице, сначала с усмешкой, затем всё сильнее, оставляя багровые пятна. Она не реагировала и даже не мычала от боли. Тогда, он оттолкнул Такуми, освободив её рот от его члена. Затем мощной хваткой вытащил Горо из-под неё. Парни сначала были возмущены резким перерывом; Горо, рухнув на кровать рядом, продолжил ласкать себя. Такуми тоже надрачивал, смотря на всю картину, и с громким стоном кончил себе в кулак. Мурасаки начал дальше вколачиваться в нее и бить сильно по ягодицам. — ЗАКРИЧИШЬ! — рявкнул он, вкладывая в удар всю силу. Её тело дёрнулось, из горла вырвался сдавленный хрип, но не крик. Её глаза оставались сухими. Он вышел из нее, перевернул, кипя от злости и, хотел встретиться с ней взглядом, но она будто игнорировала его существование и лишь опустошенно смотрела на потолок. — ДА ВЗГЛЯНИ ЖЕ НА МЕНЯ! — его голос сорвался на рёв, эхом отразившийся от стен. Он швырнул её с кровати на пол, и его кулак, сжатый в бешенстве, обрушился на её обнажённые рёбра. И тогда его ярость, тщетная и всепоглощающая, перешла в слепое бешенство. Он начал её избивать. Его кулаки обрушивались на рёбра, на спину. Он бил руками, ногами, пытаясь сокрушить не тело, а эту непробиваемую стену тишины, это молчаливое презрение, которое унижало его больше, чем любая его жестокость. Но даже под градом ударов, харкая кровью, она не издала ни звука. Её дух, заключённый в истерзанную плоть, оставался недосягаемым. И это сводило его с ума. — Мурасаки, ты что, с ума сошёл?! — пискнул Такуми, пытаясь схватить его за руку. — Ты ей кости ломаешь! — И что?! — заорал Мурасаки, с силой вырываясь. Его глаза налились кровью, лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ненависти. — Кто её вспомнит?! Кто?! Всем на неё плевать! Такуми и Горо, внезапно осознав, что их сообщник перешёл некую грань, в панике бросились его удерживать. Они вдвоём едва справились с его бешеной силой. Мурасаки, тяжело дыша, с пеной на губах, вырвался из их хватки. Он стоял над ней, его грудь ходила ходуном. Он плюнул. Густая, тёплая слюна ударила ей в щеку и медленно скатилась к виску. — Тварь, — выдохнул он с бездонным презрением. — Ничтожество. Я тебя ненавижу. Он развернулся и, не оглядываясь, с грохотом вылетел из изолятора, хлопнув железной дверью с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Такуми и Горо переглянулись. Эйфория испарилась, оставив после себя лишь липкий страх и отвращение. Даже не взглянув на её изуродованное, залитое потом и спермой тело, они панически рванули к выходу. — Разберёмся утром… — пробормотал Такуми себе под нос, и они скрылись, оставив дверь приоткрытой. Хината лежала на холодном, липком полу, не в силах пошевельнуться. Физическая боль была почти благом - она заглушала другую, душевную, ту, что разъедала её изнутри. Стыд и отвращение были такими всепоглощающими, что мысль о смерти казалась не трагедией, а милосердием. Освобождением. Прошло время. Может, минуты, может, час. Дверь снова скрипнула. В проёме, подсвеченная тусклым светом из коридора, стояла молодая девушка в белом халате санитарки. Её звали Миюки. Она принесла свежее бельё. Увидев Хинату, она замерла, резко прикрыв рот ладонью, а её глаза, широко раскрывшись, наполнились не просто ужасом, а глубокой, острой жалостью. Она оглянулась в пустой коридор, потом, приняв решение, быстро зашла, прикрыв за собой дверь. — О боже… о господи… — её шёпот дрожал. Она не стала тратить время на слова. Осторожно, с невероятной бережностью, она подняла Хинату, та была удивительно лёгкой, почти невесомой, и отнесла в соседнюю процедурную, где был душ. Она смыла с неё всю грязь, все следы насилия тёплой водой и мягким, без запаха мылом. Её движения были точными, профессиональными, но руки дрожали. Зелёным светом очень слабого, но искреннего медицинского дзюцу она обработала самые страшные синяки, остановила кровь из разбитой губы. Всё время её глаза метались к двери, а уши ловили каждый шорох снаружи. Хината не сопротивлялась. Она позволила себя мыть, переодевать в чистое, мягкое бельё. Она была подобна той самой фарфоровой кукле - прекрасной, хрупкой и совершенно безжизненной. Только редкие, тихие всхлипы, которые она не могла сдержать, выдавали в ней что-то ещё живое. Когда Миюки завязывала тесёмки на чистой рубашке, её шёпот стал почти неслышным: — Простите… я… я больше ничего не могу. Если Они узнают… меня убьют. Или отправят в другую палату… Хината медленно повернула голову и встретилась с её взглядом. В её глазах не было ни упрёка, ни благодарности, ни даже просьбы. Только глубокая, бездонная пустота, в которой утонуло всё: надежда, страх, сама воля к жизни. Миюки содрогнулась, быстро отвела взгляд, собрала грязную одежду и, прижав её к себе, выскользнула из комнаты, как тень. Оставшись одна на больничной койке, Хината лежала и смотрела в темноту. В голове, насильственно очищенной от химического тумана, теперь плавали обрывки. Не образы. Ощущения. Маленькие, тёплые, липкие от сладости пальчики, сжимающие её указательный палец с силой, которой не должно быть у такого крошки. Звонкий, беззаботный, заразительный смех, раздававшийся где-то за спиной, когда она пыталась сосредоточиться на уроках каллиграфии. Чувство нежности, смешанное с огромной, почти материнской ответственностью. Забота. Защита. Сестра… Но имени не было. Лица не было. Ни цвета волос, ни формы глаз, ни тембра голоса. Только смутная тень, ядовитое жало воспоминания, которое все вокруг называли бредом, галлюцинацией, симптомом болезни. Она шептала, перебирая слоги, которые вертелись на языке, ускользая, как живая рыба: — Ха… Хе… Хо… Ха… би… Слёз не было. Они, казалось, высохли навсегда. Была лишь ледяная, беззвучная тоска по тому, чего, как настаивал весь мир, никогда не существовало.

***

В дверь начали яростно долбить. Частые, тяжёлые, беспорядочные удары, словно кто-то пытался выбить её вместе с косяком. Какаши, страдающий бессонницей, не спал, а сидел за столом над секретными заметками. Услышав шум, он резко поднял голову. Привычка сработала быстрее мысли: блокнот и портрет Сакуры исчезли в тайнике под столешницей. У двери он остановился, рука сама потянулась к замку. И тогда он почувствовал знакомую энергетическую чакру, всегда такую яркую и неукротимую, а теперь рваную, сдавленную агонией. Он распахнул дверь. На пороге стоял Наруто, и от него исходила слепая, кипящая ярость. Его одежда была в пыли и разорвана в нескольких местах. Волосы встали дыбом. Его кулаки были сжаты так, что белели костяшки, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками, а всё тело было напряжено, как тетива лука, готового сорваться. За пылающим взглядом, за оскалом, в который сложились его губы, сквозило нечто иное - глухое, бездонное отчаяние, выжигающее всё изнутри. — Сенсей… — выдавил Наруто, и его голос был хриплым, сорванным, полным сдавленных рыданий. — Входи, — коротко сказал Какаши, отступая в сторону. Наруто ввалился внутрь и, сделав пару шагов, просто рухнул на пол посреди комнаты, как подкошенный. Он согнулся, обхватив голову руками. Он был похож на раненого зверя, который не понимает, куда спрятаться от боли. Наруто всхлипнул. Какаши молча закрыл дверь. Быстрыми, отработанными движениями он активировал тихие печати звукоизоляции на стенах, потолке и полу. Только когда комната стала абсолютно герметичной для внешнего мира, он подошёл и сел напротив Наруто на корточки, не касаясь его, давая ему пространство. — Они… они заперли её, — начал Наруто, не поднимая головы. Его голос был приглушённым, слова рвались сквозь ком в горле. Он подробно рассказал сенсею о своей вылазке. Какаши слушал, не перебивая. Его лицо под маской было непроницаемым, но в глазах плавала знакомая тень - тень боли, которую он носил последние месяцы. Когда Наруто замолчал, выдохшись, Какаши тихо спросил: — Что ты хочешь сделать, Наруто? — Я хочу её оттуда вытащить! Сейчас! Немедленно! — голос Наруто снова сорвался, но теперь в нём была решимость, подпитанная отчаянием. — Я не могу… я не могу знать, что она там, и ничего не делать! — И что ты сделаешь? Ворвёшься? Убьёшь охрану? Уведешь её силой? — голос Какаши оставался спокойным, почти бесстрастным. — Да! Если надо! — выкрикнул Наруто. — И тогда, — продолжал Какаши, не повышая тона, — ты станешь преступником. Тебя посадят или убьют. Ты подтвердишь, что она безумна и опасна. А клан Хьюга, самый влиятельный в деревне, сотрёт вас двоих в порошок. И, возможно, её тоже убьют. Потому что её проще объявить мёртвой, чем признать, что их наследницу украл какой-то… оранжевый выскочка. Наруто сжал кулаки так, что пальцы побелели. Он знал, что Какаши прав. Эта логическая ловушка была ему ненавистна. — Что же тогда делать?! Сидеть сложа руки?! — Нет, — Какаши покачал головой. — Но нужно понимать, с чем мы имеем дело. Говоришь, Хината говорит о несуществующем человеке, близком человеке. Никто, кроме неё, ничего не помнит. Объявили её сумасшедшей. Ничего тебе не напоминает? Какаши смотрел на него прямо и серьезно. Наруто нахмурился, собираясь с мыслями. Его резко осенило: — Вы... Та девушка... Что? ЧТО? Разве…? Наруто снова схватился за голову, впиваясь ногтями в волосы. — Даттебайо! Ничего не понимаю! Получается... получается... это болезнь? Или что? — Наруто, есть нечто… большее. Большое зло. Оно стирает. Стирает память. Стирает людей из реальности так, будто их никогда не было. Если раньше я сомневался в своей собственной адекватности, то теперь, я точно уверен. Мы с Хинатой не сумасшедшие. Наруто замер. Его мозг, лихорадочно работавший, вдруг наткнулся на что-то. Пустоту. Дыру в собственных воспоминаниях. Ту самую, которую он всегда объяснял своей невнимательностью, глупостью. — Стирает… — повторил он медленно. — Как… как ту девушку? Про которую ты всегда говорил? Сакуру? И фантомная сестра Хинаты тоже на самом деле существовала? Какаши закрыл глаза на мгновение, словно вспоминая что-то очень болезненное. Потом открыл и посмотрел прямо на Наруто. Его взгляд был откровенным и усталым. — Да. Харуно Сакура. Она была настоящей. Она была в нашей команде. Седьмой отряд: я, ты, Саске и она. Наш лучший медик. Сильнейшая куноичи своего поколения. И мой… наш друг. Но сестру Хинаты я, к сожалению, тоже не помню как и все остальные. Видимо существует незримая связь между пропавшими и теми, кто... был близок. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Наруто сидел, не двигаясь. Его лицо выражало полнейшее, абсолютное потрясение. Он лихорадочно рылся в памяти, пытаясь найти образ, лицо, голос. И находил… пустоту. Но не просто пустоту отсутствия. Находил ощущение — что когда-то что-то или кто-то должно было быть там, где теперь был зияющий пробел. Ощущение, что его воспоминания о миссии в Страну Волн, о больнице, о тренировках — были неполными, как пазл с потерянной деталью. — Так вот откуда… — прошептал он, и голос его снова сломался. — Вот откуда эта дыра. Это чувство, что… что чего-то не хватает. И тут, как ледяная волна, его накрыло новое осознание, гораздо более страшное. — Хинату… — он с трудом выговорил. — Её тоже могут… стереть? Как Сакуру? Сделать так, чтобы… чтобы я забыл? Чтобы все забыли? Чтобы её… вообще никогда не существовало? Какаши медленно, тяжело кивнул. — Я боюсь, что да. И не только её. Если этот «стиратель» существует и действует, то под угрозой может быть любой. Потому что враг невидим. Он не воюет с нами в открытую. Он меняет саму реальность. И бороться с этим, не зная его лица, его мотивов, его методов… — он замолчал, и в его голосе впервые прозвучала та самая, тщательно скрываемая беспомощность, — …почти невозможно. Наруто почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Страх за жизнь Хинаты. Страх за само её существование, за то, что её можно вырвать из памяти мира, стереть, как карандашный набросок… Это было за гранью любого понимания. Это был экзистенциальный ужас, от которого холодела кровь. — Что… что же нам делать? — спросил он, и в его голосе теперь звучала не детская растерянность, а отчаяние взрослого человека, столкнувшегося с бездной. — Мы начинаем тихую войну, — сказал Какаши, и в его глазах зажёгся знакомый Наруто огонёк, холодный, расчётливый, боевой. — Войну за память. За правду. За самих людей. Мы ищем следы. Мы соберем информацию. И мы… вернем то, что у нас украли. Но чтобы вести эту войну, нам нужно выжить. И спасти тех, кого ещё можно спасти, от немедленной угрозы. От угрозы здесь и сейчас. Он поднялся, подошёл к окну, отодвинул штору. На востоке уже начинало сереть. — Сейчас Хината в опасности от тех, кто её держит. От своего же родного клана. Её нужно вытащить. Но не как беглого преступника. Как жертву, которой наконец-то воздали должное. Для этого нужен не кулак, Наруто. Нужен рычаг. И давление. Официальное, непререкаемое давление власти. Наруто смотрел на него, постепенно понимая. — Ты хочешь… чтобы мы пошли к Хиаши? С требованием? — Нет, — Какаши повернулся к нему. — Я хочу, чтобы ты пошёл к Хиаши. Ты ведь всегда славился своим буйным темпераментом, как я могу тебя удержать? Мы играем ва-банк, Наруто. Ты готов? В глазах Какаши мелькнуло что-то, что Наруто никогда раньше не видел. Азарт. Не весёлый, а мрачный, опасный азарт человека, который наконец-то видит ход в долгой, изматывающей игре. Наруто медленно поднялся с пола. Его тело всё ещё болело, в глазах стояли слёзы, но внутри что-то затвердело. Беспомощность отступила, уступив место яростной, сфокусированной решимости. Он кивнул, один раз, чётко. — Я готов, даттебайо.

***

Поместье Хьюга. Предрассветные часы.

Поместье было погружено в сон. Белые стены и чёрные крыши тонули в глубоком, бархатном мраке, нарушаемом лишь редкими тусклыми фонарями у ворот. Тишина была почти абсолютной - только далёкий крик ночной птицы да шелест листвы в древних садах. Воздух был прохладен и чист, пахнул влажной землёй и цветущим жасмином. Идиллия многовекового устоя, непоколебимой традиции. Её разорвал шум. Сначала случился мощный выброс чакры. А потом - ослепительная вспышка сине-белого света, разрезавшая тьму, и оглушительный, сокрушительный взрыв. — Расенган! Главные ворота поместья Хьюга - массивные, дубовые, обитые кованным железом, с гордым фамильным гербом разлетелись в щепки. От них остались лишь обломки, разлетевшиеся на двадцать метров вокруг, искорёженные железные петли, словно чудовищный зверь ворвался и разрушил все вокруг. В облаке пыли, дыма и разлетающихся искр чакры стояла одинокая фигура. Узумаки Наруто. Его оранжевая куртка была распахнута, волосы развевались в энергетическом вихре, ещё остаточном после Расенгана. Его глаза горели холодным, нечеловеческим блеском. Он не кричал. Он просто стоял, и его молчание было громче любого боевого клича. Тревога поднялась мгновенно. Со всех сторон, из-за стен, из тени деревьев, с крыш, посыпались шиноби клана Хьюга. Их было больше дюжины. В их движениях читалась вышколенная дисциплина, но и так же нескрываемый шок. Они окружили его плотным кольцом, кунаи и мечи были нацелены на него, но ни один не решался атаковать первым. У всех был активирован Бьякуган, отмечая слабые точки Наруто. Сам Узумаки стоял, спрятав руки в карманы, словно просто прогуливался мимо и зашел к ним в гости. Атмосфера была накалена до предела. Зажглись факелы, освещая весь двор и главный вход в поместье. Дрожащий, неровный свет залил пространство перед разрушенными воротами, освещая сложившуюся картину: один юноша в центре бури и десятки вооружённых людей вокруг, замерших в нерешительности. И тогда из главного дома вышел он. Хиаши Хьюга. Глава клана. Он был облачён в тёмное, простое кимоно, наброшенное на плечи поверх ночной рубашки. Его длинные, тёмные волосы, испещрённые серебряными нитями седины, были распущены. На лице не осталось и намёка на сон - только ледяная, абсолютная ярость и презрение, высеченные в его черте лиц. Он шёл медленно, невозмутимо, и охрана расступалась перед ним, как море перед скалой. — Узумаки Наруто, — его голос был тихим, но он прорезал тишину, как лезвие. — Ты осмелился… осквернить порог моего дома. Разрушить ворота, построенные моими предками еще пару сотен лет назад. — он угрожающе остановился в паре метров. — Твоя жизнь кончилась здесь, сегодня. Никакой титул, никакое покровительство Хокаге не спасёт тебя. Наруто не отступил ни на шаг. Его голубые глаза встретились с холодным взглядом активированного Бьякугана Хиаши. — Где она?! — его голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Где Хината?! Вытащите её из той дыры, куда вы её засунули! Сейчас же! На лице Хиаши не дрогнул ни один мускул. — Я не знаю, о чём ты бредишь, мальчишка. Дочь моя тяжело больна и находится под наблюдением лучших лекарей клана в уединённом безопасном месте. — В Белом Саду?! — Наруто сделал шаг вперёд, и охрана напряглась. — В психушке?! Это ваше уединённое безопасное место?! Мы все знаем, как там относятся к пациентам! По рядам членов клана Хьюга и слуг пронёсся сдержанный шёпот. Эти слова были слишком конкретны, слишком ужасны, чтобы быть просто выдумкой. Хиаши лишь сузил глаза. — Ты не только вандал, но и клеветник. Ты вторгся в частную собственность клана, оскорбил его главу и порочишь имя моей дочери. По законам клана и деревни, это карается смертью. Немедленно. Он сделал едва заметный жест рукой. Кольцо из шиноби сомкнулось на шаг ближе к Наруто. Ситуация достигла крайней точки кипения. В этот момент из за спины главы клана вышел Неджи. Он был в тренировочном костюме, босой, будто выбежал сюда прямо с татами. Его лицо было бледным, как полотно, а во взгляде было дикое непонимание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать в защиту Наруто, но Хиаши, не глядя на него, резко, отрывисто поднял руку, остановив его на месте. Это был жест такой непререкаемой власти, что Неджи замер, его кулаки сжались до хруста, но он остался на месте, пойманный в ловушку долга и проклятой печати на лбу. — А ты?! — Наруто обрушился на Неджи, его голос был полон боли. — Ты же… ты же должен был её защитить! Ты поклялся, что будешь её защищать? И что в итоге? Твои слова - ложь! Ты предал её так же, как и все остальные. Слова Наруто, как раскалённые иглы, впились в Неджи. Его лицо перекосилось, словно ему дали хлёсткую пощечину. Он задрожал, его глаза на мгновение зажмурились от невыносимой муки. Хиаши, видя, что Наруто даже и не думал быть испуганным, сорвался. Ледяное спокойствие испарилось, обнажив первобытную ярость патриарха, чью власть осмелились поставить под сомнение. — Взять его! — загремел его голос. — Убить на месте! Сейчас же! Охрана, подстёгнутая приказом, наклонились вперёд для атаки. И в этот самый миг, когда первый кунай был занесён для броска, из-за спины Наруто, из самой тени, словно материализовавшись из ночи, спустился Какаши Хатаке. Он пришёл не один. По обе стороны от него, на крышах ближайших построек, на ветвях древних деревьев, на остатках разрушенной стены - везде, куда падал дрожащий свет факелов, возникали безмолвные, неподвижные фигуры в масках АНБУ. Двенадцать лучших убийц деревни. И их молчаливое присутствие было весомее любых угроз. Какаши сделал один спокойный шаг вперёд, становясь рядом с Наруто. Его обычный, сонный вид сменился чем-то другим - холодной, официальной непреклонностью Шестого Хокаге. — Прошу прощения за беспокойство в такой поздний час, Хиаши-сама, — он говорил вежливо и даже безучастно, но каждое его слово имело огромный вес и производило гнетущее впечатление. — Но мои источники, а также показания помощника советника Узумаки, потребовали немедленного вмешательства. Хиаши, побледневший от ярости, но теперь и от внезапно нахлынувшей тревоги, выпрямился. — Какаши-сама, этот безумец… — …предоставил информацию, которая была оперативно проверена, — перебил его Какаши, не повышая голоса. — И подтвердилась. Хината Хьюга, шиноби скрытого листа, действительно содержится в частном заведении Белый Сад, зарегистрированном на подставных лиц, но фактически контролируемом кланом Хьюга. Факт её помещения туда был скрыт от офиса Хокаге. Более того, — он сделал едва заметную паузу, — готовится смена наследника клана. Что, согласно межклановому уложению и договору кланов с администрацией деревни, является событием, о котором старейшины и Хокаге должны быть уведомлены заблаговременно. Не постфактум. И уж тем более не в результате утечки информации и ночного скандала. Он посмотрел на Хиаши, прямо и жёстко. — Сокрытие такого рода информации, изоляция шиноби без санкции… это создаёт очень неприятный прецедент, Хиаши-сама. Это пахнет не просто внутренними делами. Это пахнет… сговором клана против установленного порядка деревни. — Он произнёс следующую фразу медленно, отчётливо, словно вбивая гвозди. — Напоминает некоторые другие… неприятные истории. Например, клана Учиха. Которые тоже считали, что их внутренние законы стоят выше законов Конохи. В комнате воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Даже факелы, казалось, перестали потрескивать. Упоминание Учиха, их попытки переворота и последующего тотального уничтожения, было ударом ниже пояса. Хиаши побледнел так, что его лицо на секунду слилось с седыми волосами. Он понял. Какаши не просто пришёл забирать Хинату. Он пришёл с угрозой, которую клан Хьюга не мог игнорировать. Рисковать войной с деревней, быть объявленными мятежниками, повторить судьбу Учиха… Никакая гордость, никакие традиции не стоили этого. Его ярость не исчезла. Она впиталась внутрь, стала холодной, вынужденной. Он смерил Какаши долгим, ненавидящим взглядом, потом перевёл его на Наруто, на стоящих вокруг АНБУ. — Похоже, — сказал он наконец, его голос был сдавленным, но ровным, — случилось… недоразумение. Клан всегда был верен деревне. Дочь моя действительно больна. Но если офис Хокаге настаивает на её осмотре своими специалистами… у клана нет причин препятствовать. Это была полная капитуляция. Горькая и унизительная. — Однако, — добавил он, и в его глазах вспыхнул последний огонёк сопротивления, — её состояние… деликатное. Любой стресс… — Мы обеспечим ей лучший уход, — парировал Какаши. — И расследование условий её содержания будет проведено тщательнейшим образом. О чём вы будете немедленно уведомлены. Он кивнул одному из масок АНБУ. Тот бесшумно растворился в ночи и отправился с приказом в Белый Сад. Хиаши, поняв, что проиграл этот раунд, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, направился обратно в дом. Охрана, ошеломлённая, начала расходиться, бросая на Наруто и Какаши взгляды, полные страха и ненависти. Неджи остался стоять на месте. Он смотрел на разрушенные ворота, на уходящую спину Хиаши. Только когда Какаши и Наруто уже собирались уходить, он встретился взглядом с Узумаки, тот смотрел на него с презрением. В ответ на лице Неджи было лишь молчаливое признание поражения и что-то ещё - горькое сожаление. Но сказать он ничего не мог. Он просто отвернулся и медленно пошёл за Хиаши. Рассвет уже занимался на востоке, окрашивая небо в грязно-серые тона. Победа была одержана. Но вкус у неё был, как у пепла.

***

Просторный, строгий зал совещаний с высокими окнами был залит холодным утренним светом. Длинный полированный стол отражал серьёзные лица сидящих за ним людей. С одной стороны - старейшины Конохи, пронизанные сеточкой морщин недовольства. С другой - Хиаши Хьюга, облачённый теперь в парадное кимоно главы клана. Его выражение лица оставалось холодным и непроницаемым. Рядом с ним - двое старших советников клана. Посередине, во главе стола, сидел Какаши. За его спиной, вдоль стены, стояли двое АНБУ, безмолвное напоминание о власти. Воздух был густым от невысказанных обвинений, высокомерия и скрытых угроз. Старейшины высказывали своё глубокое беспокойство по поводу ночного инцидента, подрыва доверия между кланом и администрацией и непропорционального использования силы. Их слова были гладкими, отточенными годами политических игр, но суть была ясна: они были на стороне Хьюга. Хьюга были деньгами, влиянием, стабильностью. Какаши и его буйный помощник - проблемой. Хиаши говорил мало, но каждое его слово было весомо. Он выражал глубокое сожаление по поводу недоразумения, готовность к сотрудничеству и в то же время тонко намекал на то, что финансирование нескольких ключевых программ деревни зависит от атмосферы взаимного уважения. Это был шантаж в чистом виде. Какаши слушал, подперев голову рукой, его взгляд был рассеянным, будто он размышлял о чём-то далёком. Внутри же его ум работал с холодной скоростью. Он видел расклад. Старейшины не поддержат его открыто. Силовое давление возможно, но оно приведёт к расколу. Нужен был компромисс. — Таким образом, — подвел черту Митокадо Хомура, нервно поправив очки, — учитывая состояние госпожи Хьюги и… деликатность ситуации, клан вправе решить её дальнейшую судьбу в соответствии со своими правилами. При условии, конечно, полной прозрачности для наших наблюдателей. Какаши медленно выпрямился. — Полная прозрачность, — повторил он. — Включая медицинское освидетельствование независимыми экспертами деревни. И постоянное присутствие представителя офиса Хокаге при госпоже Хьюги до полного выяснения обстоятельств её… болезни. В качестве такого представителя я назначаю своего помощника, Узумаки Наруто. В зале повисло гнетущее молчание. Старейшины переглянулись. Посадить этого неукротимого юнца, только что разрушившего ворота, в самое сердце поместья Хьюга? Это было либо гениально, либо безумно. Хиаши сжал губы, и спустя некоторое время размышлений, неохотно кивнул. У него не было выбора. Это была цена за прекращение скандала. — При условии, что он будет соблюдать все внутренние правила клана. — Естественно, — сказал Какаши, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло бы быть улыбкой. — Он будет образцом дипломатии.

***

Наруто шёл по стерильным, пахнущим антисептиком коридорам в сопровождении двух АНБУ и одного бледного, как смерть, администратора клиники. Он сжимал в руке официальный документ с огромной красной печатью Хокаге. Его лицо было каменным. Он видел пустые взгляды пациентов в других палатах, слышал заглушенные крики, чувствовал тяжесть этого места. Его ярость кипела под тонким слоем самоконтроля. Они спустились вниз по лестнице и попали в похожие на катакомбы коридоры подземной лечебницы, где содержались особо опасные и безумные пациенты. Воздух здесь был другим - не просто стерильным, а мёртвым, затхлым, пропитанным сыростью, плесенью и чем-то ещё, отдающим медленным разложением и отчаянием. Дверь в конце самого тёмного коридора не походила на больничную. Это был стальной люк с глазком и массивным засовом. Звук отодвигаемого засова прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. Администратор, не глядя ему в глаза, распахнул дверь. Их встретил не холод сырого подвала, а тяжёлый, вязкий воздух, явственно пропахший медью крови, нечто специфичным и кислым оттенком дезинфекции, которая не могла всё скрыть. Комната была небольшой, но её вид вызывал ледяной ужас своей обманчивой цивилизованностью. Стены и потолок были обиты мягким, грязновато-белым материалом, предназначенным для поглощения звука и криков. В дальнем конце тускло светило матовое окно, за которым мерцал искусственный, безжизненный свет, никогда не знавший солнца. Всё в этой камере-изоляторе было рассчитано на то, чтобы заглушить, скрыть и изолировать. В центре этой жуткой, звуконепроницаемой коробки посередине стояла единственная кушетка. И на ней, накрытая серым, грубым одеялом, лежала Хината. Она была повёрнута лицом к стене, свернувшись калачиком, и не пошевелилась, не подала ни одного признака, что слышала скрип двери и шаги. — Хината? — его собственный голос показался ему чужим, хриплым от напряжения. Он сделал шаг вперёд, переступив порог этой больничной могилы. Его спутники остались за дверью, превратившись в безмолвные силуэты. Тишина в ответ была звонкой и абсолютной. Он подошёл ближе. Её волосы, некогда сиявшие синевой, были тусклыми и безжизненными, растрёпанными на подушке. Наруто присел на край кушетки. Пружины жалобно скрипнули. Он видел, как под одеялом напряглись её худые плечи. — Хината, это я, — он повторил тише, почти шёпотом, и медленно, давая ей время увидеть, осознать, протянул руку. Он не коснулся её сразу, лишь положил ладонь на ткань одеяла над её плечом. — Наруто. Прикосновение, даже через ткань, сработало как спусковой крючок. Она вздрогнула всем телом, резко и пугающе, как загнанное животное. Затем, движением, полным странной, заторможенной грации, она перевернулась в его сторону. Одеяло сползло с её лица. И он увидел её глаза. Широко открытые, огромные в осунувшемся лице. Но они были пусты. Не стеклянные, как у больного, а выжженные до тла. В них плавала лишь тень того ужаса, что их опустошил. Взгляд её скользнул по его лицу, не зацепившись, не узнав, и упал куда-то в пространство за его головой. Её губы, сухие и потрескавшиеся, были слегка приоткрыты, а дыхание быстрым и поверхностным. Сердце Наруто сжалось от леденящей душу жалости. Он решил действовать. Медленно, стараясь не напугать её резкостью, он взялся за край одеяла. — Я тебя отсюда вытащу, — мягко сказал он, и его пальцы потянули ткань на себя. Одеяло сползло, открыв то, что скрывалось под ним. Сперва Наруто просто не понял, что видит. Его мозг отказался складывать картинку в целое. Перед ним было тело Хинаты в коротком, изношенном больничном платье. И это тело было… изуродовано. Каждый сантиметр видимой кожи был полотном жестокости. Руки, от запястий до плеч, были в синяках, губа была разбита, синяк, красно-синий, на скуле правой половины лица . Опустившись взглядом ниже - он увидел тело в сплошной россыпи. Они переливались всеми цветами боли: свежие, лилово-чёрные, похожие на грозовые тучи; старые, жёлто-зелёные, как гниющая листва; багровые подтёки, похожие на карты неизвестных архипелагов страдания. На её тонкой шее отчётливо виднелись отпечатки грубых пальцев — тёмные, почти чёрные полосы. На бёдрах, там, где заканчивалось короткое платье, синели огромные, страшные гематомы, говорящие об ударах всей силой. Это были не просто побои. Это было жестокое избиение, не ради профилактики и успокоения буйного пациента, а с прямой садисткой целью - искалечить и избить до полусмерти. И еще он осознал. Этот едкий запах, витавший в палате. Это был запах спермы. Воздух вырвался из его лёгких тихим, бесшумным стоном. По спине пробежал ледяной пот. Его рука, всё ещё державшая край одеяла, задрожала. В глазах потемнело. С инстинктивным, почти животным отвращением к этой картине, он резко отпрянул, вскочил с койки. Его пятка ударилась о ножку, он споткнулся, отшатнулся назад и почти вывалился за дверь. Наруто прислонился спиной к холодной, шершавой стене, зажмурился, делая глубокие, судорожные вдохи. Он почёсывал ладонь, пытаясь физическим ощущением вернуть себя в реальность, которая, казалось, треснула. Наруто не ушёл. Он медленно, будто его тело стали свинцовым, сполз по стене и опустился на холодный, грязный бетон прямо напротив двери её камеры. Он согнулся, уткнув лицо в колени, сжимая голову руками так, что пальцы впились в волосы. Тихий, надорванный звук, среднее между стоном и рыданием, вырвался из его горла, но он тут же подавил его, стиснув зубы. Один из АНБУ, стоявший чуть поодаль, не сделал ни движения, ни звука. Его маска была обращена в пустоту коридора. Прошло несколько долгих минут. Наруто поднял голову. Его лицо было высечено глубокой скорбью, но глаза - сухими и странно спокойными. В них была глубокая, бездонная пустота, на дне которой начало тлеть холодное пламя. — Что, — он начал и сглотнул ком в горле. Голос звучал чужим и плоским. — Что здесь произошло? Маска АНБУ в форме волка повернулась к нему. Голос из-под неё был лишён всякой эмоции, чистый механический отчет: — Хьюга Хината, в течение неопределённого срока содержания в данном изоляторе, подвергалась систематическим актам сексуального насилия, в том числе и групповым, и жестоким физическим избиениям со стороны троих сотрудников санитарной службы, закреплённых за данным блоком. Личности установлены. Ведётся следствие для выявления всех обстоятельств и возможных сообщников. Каждое слово падало в тишину коридора и било под дых. Наруто слушал, не моргая. Когда голос смолк, он медленно поднялся с пола, отряхнул ладони о брюки. — Имена, — сказал он тихо. — Тех троих. Мне. Сейчас. Лично в руки. АНБУ, не колеблясь, извлёк из складок одежды узкий свиток и протянул ему. Наруто развернул его. На чистом листе бумаги были каллиграфически выведены три имени. Он смотрел на них долго, будто впитывая не просто буквы, а сами сущности этих людей, вбивая их в самое нутро своей памяти. Потом аккуратно сложил листок и спрятал его за пазуху. Затем, не говоря больше ни слова, он повернулся и снова вошёл в камеру. Наруто подошёл к койке, и на этот раз его движения были не осторожными, а уверенными, нежными, но абсолютно твёрдыми. Он не присел, а опустился перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Всё закончилось, Хината, — сказал он, и его голос приобрёл странное, тёплое звучание, которого не было слышно снаружи. — Все будет хорошо, я позабочусь о тебе. Он встал и осторожно протянул руки, чтобы обхватить её. И в этот момент, когда его пальцы почти коснулись её, в её пустом, застланном взгляде что-то дрогнуло. Словно далёкий луч света пробился сквозь толщу мёртвой воды. Её глаза, медленно, с огромным усилием, сфокусировались на его лице. Она смотрела, будто вспоминая что-то очень важное, что-то, что было похоронено под слоями боли и страха. Её взгляд скользнул по его глазам, по знакомой, не поддающейся никакому отчаянию пряди солнечных волос на лбу… и в глубине её глаз вспыхнула слабая, угасающая искра. Узнавания. Доверия. Уголки её избитых, потрескавшихся губ дрогнули. Это не была улыбка. Это была тень улыбки, её бледный, искалеченный призрак. Но для Наруто это значило больше, чем любой крик радости. — Идём ко мне, — прошептал он, и его голос был густым от сдерживаемых чувств. Он не стал поднимать её рывком. Он обхватил её так, чтобы его руки легли там, где не было синяков, под коленями и под спиной, аккуратно избегая страшной гематомы на рёбрах. Он приподнял её, прижал к своей груди. Она была невероятно лёгкой, почти невесомой. Её голова бессильно упала ему на плечо. Он почувствовал, как её худенькое тело, сначала напряжённое, начало медленно, по капле, расслабляться в его объятиях, как будто впервые за долгие недели позволяя себе чувствовать что-то, кроме страха. Наруто вышел с ней на руках из этого маленького, но настоящего ада. Прошёл мимо молчаливых АНБУ и онемевшего администратора. Поднялся по лестнице. Шаг за шагом, унося её прочь от запаха плесени и ужаса, навстречу свежему воздуху и свету, которые она, возможно, уже забыла. — Я обещаю, — тихо сказал он, уже зная, что она, возможно, не слышит, но говоря это в первую очередь для себя, клятву, высекаемую в камне его воли. — Никто. Никто и никогда больше не причинит тебе боли. Я уничтожу всё, что посмело к тебе прикоснуться. И ты снова будешь улыбаться. И в его словах не было юношеского задора. Была тихая, непоколебимая истина, холодная и острая, как клинок, и тёплая, как её едва уловимое дыхание у него на шее. Путь мести только начинался, но первый, самый важный шаг, шаг спасения - был сделан.

Поместье Хьюга. Полдень.

Хинату перенесли в её собственные покои в поместье Хьюга. Воздух здесь пах не лекарствами и смертью, а сандаловым деревом, лавандой и жасмином — знакомыми, но теперь чуждыми ароматами дома, ставшего клеткой. Ей занимались лучшие ирьёнины, лично направленные Хокаге. Их диагноз был безжалостен и краток, озвучен шёпотом за плотной дверью: множественные акты сексуального насилия, систематические избиения, тяжелейшая психологическая травма. Ирьёнины работали молча и методично. Старший медик, сконцентрировав медицинскую чакру, водил руками над телом Хинаты. Под зеленоватым свечением на её коже проступали неестественные участки - следы концентрированных химических препаратов, введенных для подавления сознания и воли. Чакра не лечила, а связывала и выводила эти токсичные соединения. Процесс был медленным и требовал предельной точности. Помощник фиксировал изменения и подавал нейтрализующие составы. После завершения процедуры, когда чужеродные вещества были выведены, напряжение окончательно покинуло тело Хинаты. Её дыхание выровнялось, и она погрузилась в глубокий, естественный сон - первый за многие недели. Наруто все это время не уходил. Он сидел, прислонившись спиной к стене рядом с задвинутой сёдзи, за которой слышались приглушённые шаги и шорох перевязок. Его взгляд, устремлённый в одну точку на татами, был остекленевшим от усталости и немой ярости. Чуть позже, когда Хината наконец заснула, ключевые фигуры собрались в кабинете главы клана. Хиаши Хьюга занимал центральное место за письменным столом. Справа от него, на почётном месте, сидел Шестой Хокаге. Наруто и Неджи расположились подальше лицом к столу, завершая собой полукруг участников этой тяжёлой встречи. Наруто едва сдерживал дрожь в коленях, его кулаки были сжаты на бёдрах. Неджи сидел словно статуя, его лицо было лишено всякого выражения, став непроницаемой маской. Кабинет главы клана Хьюга был самим воплощением идеей власти. Холодной, безличной, выверенной до миллиметра. Свет, проникавший сквозь матовые сёдзи, был приглушённым и рассеянным, не оставляя места ярким пятнам или тёплым теням. Воздух, неподвижный и густой, пах старым деревом, тушью и сухой пылью свитков. Всё здесь, от идеально ровных швов на татами до симметричного расположения свитков на полках, кричало о контроле. О безупречном, леденящем порядке, перед которым отступало любое человеческое чувство. Хиаши, глядя прямо перед собой, произнёс приговор: — Согласно решению совета клана и с учётом мнения старейшин деревни, наследником клана Хьюга отныне является Неджи. Хината… — он сделал короткую, резкую паузу, — опорочила себя. Нахождение в таком… заведении, состояние её психики… По священным уложениям клана она лишена не только права наследовать главенство, но и права проживать в главном доме. Она будет выдана замуж за достойного члена побочной ветви и будет жить в отведённом для таких случаев доме на окраине владений клана. Под надзором. Наруто резко вскочил со своего места, его лицо исказила гримаса неверия и ярости. — ОПОРОЧИЛА?! — его голос гремел, заставляя вздрагивать вазы на полках. — ВЫ её опорочили! Её ИЗНАСИЛОВАЛИ в той вашей клинике, пока вы делали вид, что ничего не происходит! Это вы сломали её! А теперь вы хотите выкинуть её, как мусор?! Слова, чудовищные и прямые, повисли в гробовой тишине. Неджи, сидевший рядом, стал абсолютно неподвижным. Его маска на лице, каменная, казалось треснула. Его глаза, широко раскрытые, уставились в пол, и в них, казалось, потух последний источник света. Его челюсти были сжаты так сильно, что мускулы на щеках ходили ходуном. Хиаши медленно повернулся. Его взгляд был холодным и пустым. — Факт её нахождения там и её состояние - одно. Факт того, что она, как женщина клана Хьюга, оказалась доступна для… чужих взглядов и прикосновений - другой. Традиция неумолима. Опороченная женщина не может представлять клан. Не может жить в его сердце. Её удел - это тихая, незаметная жизнь в тени. — Я её заберу, — выдохнул Наруто, и в его голосе звучала не просто решимость, а отчаяние. — Сегодня же. Я не позволю вам… я… — Нельзя, — тихо, но с невероятной твёрдостью прервал Какаши. — Закон клана Хьюга ясен. Женщины клана не выходят замуж за его пределы. Никогда. Это основа их изоляции и силы. Забрать её силой - значит объявить войну всему клану. Войну, которую мы не можем начать. И тогда её не защитит никто и нигде. Наруто смотрел на него, и в его глазах плескалась буря: непонимание, предательство, ярость. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он выиграл битву, чтобы потом проиграть войну? И тогда случилось нечто, чего не ожидал никто. Неджи поднялся. Не рывком, а плавно. Он сделал три бесшумных шага вперёд, к столу, за которым сидел его дядя и Хокаге. И затем, на глазах у всех, он опустился на колени. Но не просто на колени. Его тело сложилось в низком, глубоком поклоне - сайдэйрэй. Лоб коснулся прохладного лакированного дерева пола, вытянутые руки легли ладонями вниз по обе стороны от головы. Это был поклон полной и безоговорочной покорности. Поклон, в котором была сокрушительная сила смирения. — Господин Хиаши. Прошу вас. Позвольте мне взять Хинату-саму в жёны. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Даже Наруто замер с полуоткрытым ртом. Неджи продолжал, не поднимая головы. — Я признаю свою вину. Я не смог предотвратить это. Я не смог защитить её. Я прошу не милости - я прошу права стать её щитом. Я буду охранять её, заботиться о ней, посвящу этому всю свою жизнь. Она… — его голос дрогнул, впервые за всё время, — …она ваша дочь. Ваша кровь. Её место - не на окраине. Её место - здесь. И я… я буду тем, кто обеспечит ей это место. Всем, что у меня есть. Хиаши смотрел на согнутую спину племянника. На его лице не дрогнула ни одна мышца. В его каменных глазах лишь промелькнула холодная искра - не умиления, а стремительного, безжалостного расчёта. — Ты - будущий глава клана, — произнёс он наконец, и его голос был ровным. — Твоя жена должна быть безупречным символом. Она должна нести в себе непорочность, силу, чистоту крови, волю. Не… изуродованное тело и психику. Не напоминание о слабости. — Я не хочу другую, — голос Неджи с пола прозвучал твёрдо, как сталь. Он поднял голову, но не встал с колен. Его глаза встретились со взглядом Хиаши. В них не было вызова. Была лишь абсолютная, непоколебимая решимость. — Только так. Только с ней. Я согласен стать главой. Только если она будет моей женой. В противном случае… — он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала тихо, но оттого ещё страшнее, — …вы можете приговорить меня к смерти прямо сейчас. Я не буду главой без неё. Это был ультиматум. От человека, связанного Проклятой Печатью, чья воля должна была быть подавлена. Но в этот момент Неджи, казалось, нашёл в себе силу, чтобы переломить даже её. Возможно, это была сила его собственного отчаяния и чувства вины. Хиаши молчал. Он взвешивал. Неджи был идеальным кандидатом - сильным, умным, уважаемым, с «исправленной» родословной. Отказаться от него - значит начать поиски заново, что вызовет новые распри. Женитьба на Хинате… это был позор, но позор, который можно скрыть, контролировать. Держа её рядом с ним, он держал бы под контролем и самого Неджи. Это был отвратительный, но безупречный с точки зрения клановой механики ход. Его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но полное горькой ярости. — Встань, Неджи, — сказал он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме льда. Не тепла, а признания силы. — Твоя… преданность долгу делает тебе честь. Да будет так. Хината станет твоей женой. Когда её здоровье позволит провести церемонию. До того времени она остаётся здесь, — его взгляд, тяжёлый и властный, обвёл всех присутствующих, — под надзором. Под совместным надзором клана и администрации Хокаге. Это была не победа. Это была сделка. Уродливая, циничная сделка, в которой Хината оставалась разменной монетой, но хотя бы монетой более высокой ценности. Наруто понял это. Он почувствовал, как его ярость сменяется глубокой, всепоглощающей усталостью и горечью. Он посмотрел на Неджи, который медленно поднимался с колен, его лицо было безжизненным, но в глазах горел странный, неугасимый огонёк - огонёк долга, который он сам на себя взвалил.

***

Этот сад был миром Хинаты. Небольшой, уединённый уголок во внутреннем дворе поместья, который ей выделили в детстве. Здесь не было помпезности главных садов. Здесь была гармония в миниатюре. Крошечный, идеально круглый пруд, выложенный тёмными гладкими камнями, в котором, словно живые драгоценности, медленно двигались карпы кои - алые, золотые, белые с черными пятнами. Вода была прозрачной, как слеза, и отражала небо, которое постепенно розовело на западе. Вокруг пруда были расставлены камни, поросшие самым нежным, изумрудным мхом, который казался бархатным на ощупь. Карликовые сосны и клёны были подстрижены с искусством, доходящим до высокой медитации, их формы были одновременно естественными и совершенными. Воздух был напоён ароматом цветущих где-то рядом азалий и влажной земли после недавнего полива. Лето стояло на пороге, и в воздухе витала ленивая, тёплая нега. Красота этого места была такой тихой, такой абсолютной, что она почти физически давила на сердце, контрастируя с мраком, который принесли с собой люди. Наруто и Неджи стояли под одним из клёнов, чья молодая листва отбрасывала ажурную тень. Они оба смотрели сквозь широко распахнутую фусума в комнату, где на толстом футоне, под наблюдением медика, мирно спала Хината. Её лицо, наконец-то расслабленное в сон, казалось, потеряло на время следы того ужаса. Где-то над прудом звенели стрекозы, а карпы лениво бороздили воду, поднимаясь к поверхности и оставляя расходящиеся круги. Но между двумя мужчинами висела тишина, настолько плотная, что казалось, она заглушает все звуки природы. Первым нарушил её Неджи. Он сделал короткий, резкий вдох, будто собираясь нырнуть в глубину, и его слова прозвучали тихо, сдавленно, точно сквозь плотную ткань. — Я не знал. Он всё ещё не смотрел на Наруто. Его взгляд, остекленевший от внутренней бури, был прикован к трепещущим на легчайшем ветерке листьям клёна. Его пальцы, обычно такие спокойные и собранные, нервно теребили край рукава, скручивая ткань в тугой жгут. — Когда я навещал её, — голос Неджи был ровным, но в нём слышалась глухая напряжённость, — её всегда выводили в сад. Сажали в беседку у пруда. Она сидела в кимоно, смотрела в воду и молчала. Совсем. Я думал… я думал, это часть лечения. Что тишина и покой ей помогают. Он на миг замолчал, его взгляд скользнул мимо Наруто, ему было стыдно смотреть прямо в глаза. — На ней никогда не было ни синяка, ни царапины. Всё всегда было безупречно. Мне говорили, что её сознание хрупкое, что нельзя её тревожить. И я верил. Неджи стиснул челюсть, резко выдохнув. — Они готовились специально к моим приходам. Чистая одежда, уложенные волосы… чтобы я ничего не заподозрил. А я ничего и не видел. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Я знаю, что предал её. Я знаю, что она будет ненавидеть меня до конца жизни. Если это цена за мою ошибку, то я готов сполна заплатить. Наруто слушал, прислонившись спиной к шершавой коре дерева. Он не перебивал. Его собственное лицо было усталым, под глазами залегли тёмные тени. Он наблюдал, как Неджи, этот столп невозмутимости, рассыпается на его глазах под грузом чудовищной вины. Вместо ярости в груди у Наруто клубилось что-то тяжёлое и безысходное - понимание, что боль нельзя разделить, её можно только нести. — Знаешь, — начал Наруто тихо, его голос звучал приглушённо, будто из другого измерения. Он смотрел не на Неджи, а на солнечные зайчики, игравшие на поверхности пруда. — У меня были… глупые фантазии. Детские. Что вот стану я Хокаге. И… и она будет рядом. Станет моей женой. У нас будет свой собственный дом. Небольшой. Где будет пахнуть вареньем и солнцем. И чтобы дети бегали. Двое. Девочка - как она, тихая, умная. Мальчик — с шилом в заднице, как я. — Уголки его губ дрогнули в попытке улыбки, но получилась лишь горькая гримаса. Он опустил голову, разглядывая свои потрёпанные, в пыли и вечных царапинах сандалии. — Наивный идиот. Я думал, мир устроен… справедливо. Что достаточно очень сильно захотеть. А он… он просто жестокий. И сложный. И в нём нет места для таких простых сказок. Наруто оттолкнулся от дерева, решительно, как будто сбрасывая с себя оцепенение. Ему нужно было уйти, привести мысли в порядок. Но он снова придёт завтра утром и будет сидеть под тенью энгавы, охранять покой любимой, но никогда для него доступной, женщины. — Наруто. Наруто обернулся. Неджи смотрел на него. Его лицо было серьёзным, а в глазах горела та самая стальная решимость, что была там в кабинете. — Я обещаю тебе. Клянусь своим именем, своей кровью и своим будущим положением. Я буду защищать её. От всех. От клана, от врагов, от всех. И я… — он сделал едва заметную паузу, и его взгляд стал каким-то пронзительно-честным, — …не буду прикасаться к ней. Никогда. Без её полного, добровольного и осознанного согласия. Даже если этот брак так и останется на бумаге до конца наших дней. Это было больше, чем Наруто мог ожидать. Это было больше, чем мог пообещать, наверное, любой другой на его месте. Он кивнул, коротко, без слов. Слова были не нужны. Он повернулся и пошёл прочь из сада, оставляя Неджи одного под деревом, в окружении невозмутимой, молчаливой красоты, которая больше не принадлежала той, кто её создала, и, возможно, никогда уже не будет принадлежать ей по-настоящему.

***

Старейшины снова были здесь. Их недовольство теперь было открытым и колючим. Они выстроились перед столом Какаши, как суровые судьи. — Вы понимаете, что вы наделали, Какаши? — гремела Утатане Кохару. — Вы вогнали клин между администрацией и самым богатым, самым влиятельным кланом! Хьюга финансируют половину восстановительных программ, треть научных исследований в Академии, они - наши главные спонсоры! А вы… вы ради какого-то душевнобольной девицы и своего не в меру ретивого помощника устроили ночной погром и публичное унижение их порядка! — Мы получили информацию о вопиющем нарушении прав шиноби нашей деревни, — спокойно парировал Какаши, разглядывая потолок. — И отреагировали в соответствии с долгом. — Долг?! — фыркнул Хомура. — Ваш долг - стабильность деревни! А вы эту стабильность подрываете! Хиаши теперь будет искать слабое место, чтобы ударить в ответ! Вы создали головную боль на годы вперёд! Вопрос о вашей запланированной поездке в Страну Волн теперь, конечно, требует пересмотра. Какаши слушал их тираду, кивая в нужных местах, но внутри всё сжалось. Они выносят вопрос о миссии на повестку. А ему нужно было туда. Туда, где началось всё. Где могли остаться первые следы «стирателя». Теперь всё висело на волоске. — …и самое главное, — подвела итог Кохару, — ваши самостоятельные, силовые действия должны быть обсуждены на большом совете. Возможно, потребуется пересмотр ваших полномочий. А о Стране Волн мы объявим решение позже. Тишина после ухода старейшин была обманчивой. Какаши стоял у окна, глядя кипящую и активную жизнь в деревне. В голове, вопреки попыткам сосредоточиться на других документах, назойливо крутилась мысль: «Как их убедить?». Старейшины оставили вопрос о Стране Волн открытым, и этот неразрешенный груз висел в воздухе кабинета тяжелее дыма. Он отвернулся от окна, намереваясь прогуляться к автомату с кофе – может небольшая прогулка пойдет ему на пользу. Едва он вышел из кабинета и сделал пару шагов, как увидел знакомую фигуру. Шикамару стоял посередине коридора. Он был неподвижен, уткнувшись в длинный свиток с новой, еще не утвержденной, картой деревни, нахмуренные брови почти сходились на переносице. Вид у него был такой, будто он силой мысли пытается заставить чернила на пергаменте самих себя перестроить в более логичный порядок. Какаши, не раздумывая, изменил траекторию. Легкой, почти бесшумной походкой он подошел сзади и дружески хлопнул Шикамару по плечу, от чего тот вздрогнул и чуть не выронил свиток. — Шикамару-у-у, — протянул Какаши с непринужденной, почти беспечной интонацией, которую так мастерски умел включать. — А вот и ты. Идеально. Там меня старейшины пускать в Страну Волн не хотят. Иди переубеди их, ладно? — И, не давая опомниться, он двинулся дальше по коридору, делая вид, что только что озвучил нечто столь же простое, как просьбу передать соль. Шикамару замер. Сначала он просто моргнул, медленно переводя взгляд с удаляющейся спины Хокаге на свиток в своих руках, как бы проверяя, не галлюцинация ли это от усталости. Потом его лицо исказила целая гамма эмоций: немое изумление, быстро перетекающее в чистое возмущение. Он судорожно вдохнул воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Э-э… — выдавил он из себя, но слова застряли в горле. Наконец, собравшись, он крикнул вдогонку, и его голос, обычно такой ленивый, звенел от неподдельного шока: — Какаши! Я уволюсь! Слышишь?! Из дальнего конца коридора, прямо перед тем как скрыться за поворотом, Какаши, не оборачиваясь, отсалютировал двумя пальцами: — Живыми отсюда так просто не уходят, советник. Держись. Он исчез за поворотом и донесся его смешок, легкий, искренний и потому особенно раздражающий, оставив Шикамару стоять одного с ощущением, что его гениальный ум только что использовали как дешёвую отмычку.

***

На третьем этаже резиденции Хокаге, в самой дальней её части, за неприметной железной дверью скрывался крошечный забытый всеми балкончик. Это был каменный выступ, огороженный потертыми чугунными перилами, который упирался прямо в гладкую, монументальную стену. На ней, подавляя пространство, были высечены гигантские лица всех Хокаге Конохи. В вечной тени висел неподвижный, прохладный воздух, пахнущий остывшим камнем, мхом и пеплом. Идеальное место для перекура и чтобы спрятаться от лишних глаз. Дверь с глухим скрипом отворилась. Шикамару, держа в руках неизменную пачку сигарет, как никогда хотел уединения. Его усталый взгляд, отягощённый цифрами и отчётами, скользнул по ограниченному пространству и наткнулся на неожиданное зрелище. Ино, прислонившаяся к перилам, смотря высоко в небо, делала затяжку. Услышав лязг двери, она резко дёрнулась и бросила тонкую сигарету вниз, за ограждение. Движения были быстрыми, отточенными от долгой практики скрывать эту привычку. — Так и знал, что ты куришь, — голос Шикамару прозвучал плоским, лишённым даже намёка на удивление. Он шагнул внутрь, и железная дверь с глухим стуком закрылась за ним, отрезав их от остального мира. — Чуял нотки сигарет, как бы ты ни пыталась заглушить это дорогими духами и мятной жвачкой. — Он чиркнул зажигалкой, поднёс огонёк к сигарете и сделал первую, глубокую затяжку, не сводя с неё усталого, оценивающего взгляда. — Мог бы даже определить с каким вкусом, если бы ты разговаривала со мной дольше десяти секунд. Он принюхался, его нос слегка сморщился от терпкого аромата, смешанного с её цветочными духами. — Вишня. Как банально. Ино выпрямилась, подняв подбородок. Лёгкая краска смущения уже сменилась привычной защитной маской холодности. — Слышала о… твоём разводе с Темари, — решила она сменить тему разговора. — Мне жаль. Шикамару фыркнул, выпустив струйку дыма. — Брось. Лицемерие тебе не к лицу, Яманака. Тебе не жаль. Ни капли. — Да. Ты прав. Мне не жаль. Она всегда была слишком… крута для тебя. Слишком яркая, слишком независимая. Тебе нужна тихая, удобная, предсказуемая. Она для тебя была всего лишь интересной головоломкой, которую ты в итоге собрал и отложил в сторону. Её слова попали точно в цель. Шикамару никак не отреагировал, лишь прищур глаза выдал мгновенную вспышку боли. Он снова затянулся. — Ну, а ты явно нашла себе что-то удобное и предсказуемое. Твой жирный, лысеющий феодал. Слышал, он теперь спонсирует твои… тёмные делишки с допросами. Умно. Брак по расчёту, чтобы клан Яманака цвёл, а в твою лабораторию текли деньги и подопытные со всего света. — Он даёт мне возможности, — парировала Ино, её голос стал резче. — Возможности, которые Коноха никогда бы не дала. Моя техника прорывного допроса уже признана в пяти странах! Благодаря его связям и его деньгам. Ты же предпочёл бы ковыряться в своих проблемах и жаловаться на облака. И вообще, как ты смеешь меня осуждать? Мы оба остались без своих отцов, и нам обоим пришлось возглавить свои кланы. Только если ты ушёл в апатию и уныние, то мне пришлось идти на сделку ради процветания клана! Ино выудила из пачки новую сигарету. Её пальцы, обычно такие уверенные и точные, предательски дрожали, едва удерживая тонкий белый цилиндр. Она поднесла его к губам, уже слегка прикушенным от недавней ярости, и попыталась поджечь огонь. Зажигалка щёлкала впустую, выдавая лишь сухие искры. Шикамару, не говоря ни слова, шагнул ближе. Один чёткий щелчок его зажигалки - ровное пламя вспыхнуло у кончика её сигареты. Она затянулась, выпустив струйку дыма. Тишина после этого стала ещё гуще и тяжелее. — Ну что, Яманака? Довольна сделкой? — его голос был низким, почти бесстрастным, но в нём вибрировала стальная струна. — Променяла всё, что было у нас, на... на деньги какого-то расплывшегося аристократа? Хорошая сделка. Эффективная. Ино не моргнула. Она выпрямилась, и её поза, всегда безупречная, стала прямой как струна. — Не смей. Не смей так говорить. — Её голос был тихим, но каждое слово было отточено, как лезвие. — Ты знаешь, почему я это сделала. Ты всегда знал. Тебе просто удобнее думать, что я продажная. Так проще для твоего гениального, ленивого ума, не правда ли? — Проще? — Шикамару фыркнул, и наконец в его глазах вспыхнуло то, что он так тщательно хоронил - холодная, острая ярость. — Да, мне было чертовски просто, когда ты взяла и исчезла! Когда вдруг оказалось, что все наши разговоры, все эти… планы, — он резко махнул рукой, пепел с сигареты осыпался на камень, — оказались дешёвкой. Ты бросила меня. Нас. Ради его состояния. Ради его титула. Без единого слова, Ино. Без единого. — Я БРОСИЛА? — её крик, неожиданно громкий, разорвал тишину балкона и отскочил эхом от каменной стены. Она шагнула к нему, и в её голубых глазах бушевала настоящая буря. Вся ледяная маска рассыпалась в прах. — ТЫ СЛЕПОЙ ИДИОТ, НАРА! Ты всегда был слеп! Я ждала тебя! Ждала, когда ты перестанешь смотреть на неё такими… влюбленными и преданными глазами! Ждала, когда ты наконец увидишь, что я тут! Что я всегда была рядом! А ты… Ты выбрал её. Ты привёз её сюда. Ты собирался жениться на ней. И ты хочешь, чтобы я верила, что это я бросила тебя? Ты сам всё бросил к её ногам, а теперь ищешь на кого бы переложить вину! Её слова били одни за другим, как удары куная в цель. Шикамару отступил на полшага, будто физически ощутил их. Его лицо побелело. — Это было не… Все было сложно. С Темари… — он начал, но голос предательски дрогнул. — Что сложно? — Ино перебила его, и в её голосе теперь звенела не только боль, но и горькое торжество. — Она была сильной. Яркой. Не такой, как я. Не такой удобной. Не той, что всегда где-то на заднем плане, ждёт, когда гений соизволит её заметить. И ты побежал за этим светом, как мотылёк. И оставил меня здесь, в этой серой, предсказуемой реальности. Так что не смей говорить мне о предательстве. Ты предал меня первым. Ты предал нас. Они стояли теперь совсем близко, разделённые сантиметрами и годами накопленной горечи. Воздух между ними наэлектризовался, стал густым от ненависти, боли и чего-то ещё, старого и невыносимо знакомого. — Нет, это ты сбежала, — прошипел Шикамару, и его обычная апатия исчезла без следа. В его глазах горел огонь, который видели очень немногие. — Сбежала в самый сложный момент, когда всё рушилось! Смерть Чоуджи сломала нас. Тебе стало страшно, что наша жизнь не будет идеальной картинкой? Что придётся бороться? И ты нашла себе лёгкий путь! Деньги. Статус. Безопасность. Без риска. Без… меня. — МНЕ СТАЛО СТРАШНО? — она почти кричала, и слёзы, наконец, выступили на её глазах, делая их яркими и беззащитными. — Ты был так убит горем из-за смерти своего лучшего друга, что даже не видел, что и мне ТОЖЕ было плохо! Он был и моим другом! Мы вместе росли втроем. Так почему я должна была тебя постоянно поддерживать, почему ТЫ меня не поддержал? Хоть раз? Все вился вокруг своей Темари, как за единственной спасательной соломинкой. Мне стало страшно, что я стану просто тенью рядом с тобой и твоей великой любовью! Ты не оставил мне выбора, Шикамару! Ты сам показал мне дверь! Больше слов не было. Было только это тихое, свистящее дыхание, этот взгляд, полный взаимных обвинений и незажитых ран. Шикамару смотрел на её мокрые глаза, на её дрожащие губы, на всё это сокрушительное, неприкрытое отчаяние, которое она так мастерски прятала годами. И это его сломало. Резким, яростным движением он шагнул к ней, швырнув свою сигарету через перила. Затем его рука метнулась вперёд, выбивая хрупкую сигарету из её пальцев. — Заткнись, — хрипло прошептал он. — Просто… заткнись. И он поймал её губы своими. Это не был нежный поцелуй. Этот поцелуй был голодным, отчаянным, яростным. Поцелуй, в котором смешались боль старых лет, горечь табака и кислый привкус невысказанных обид. Поцелуй со вкусом вишневых сигарет. Шикамару вцепился одной рукой в её волосы у затылка, грубо притягивая её ближе, почти причиняя боль, прижимая к жестким перилам. Другая его ладонь вползла под лёгкую шёлковую блузку, сминая дорогую ткань, ощущая под собой безупречно гладкую, прохладную кожу - ту самую, которую он помнил и которую ненавидел сейчас за эту безупречность. Ино на мгновение застыла в шоке, её тело напряглось от неожиданности и холода перил за спиной. Потом ответила с той же яростью. Её руки впились в его жилет, сминая аккуратные складки, затем одна из них взметнулась вверх, запутавшись в его неопрятных, взъерошенных волосах. Она тянула его к себе, отвечая на каждый его жёсткий, требовательный укус губы таким же, кусая в ответ, как будто пытаясь через боль передать всё, что годами копилось внутри. Их дыхание спуталось, стало частым, хриплым, звучало неприлично громко на этом пустынном балкончике. И вдруг - резкая, звонкая пощечина. Ладонь Ино со всей силы врезалась в его щеку. Звук отдачи был сухим и гулким. Шикамару отпрянул, отпустив её. На его скуле расцвел чёткий, алеющий отпечаток. В его глазах, на секунду потерявших фокус, читался шок, а затем - новая, ещё более тёмная волна желания, вспыхнувшая от этой боли. Он не дал ей опомниться, не дал ветру остудить пыл. Снова накрыл её собой, прижал к холодным перилам, поймал её отстраняющиеся, уже влажные от поцелуя губы. Ино слабо, почти бессмысленно попыталась оттолкнуть его, её ладони упёрлись в его грудь. Но сила ушла из них, сметённая этой бурей. Её тело, всё ещё напряжённое, вдруг обмякло, сдавшись под натиском. Её ответный поцелуй стал глубже, отчаяннее, в нём появились ноты потерянности и того самого голода, который она так тщательно скрывала за ширмой благополучия. Время на балконе потеряло смысл. Когда они наконец разорвали контакт, стоя так близко, что их лбы почти соприкасались, оба дышали тяжело и порывисто. Губы Ино были покусанными, пухлыми и ярко-алыми, её безупречная причёска разрушена, а блузка скомкана и сползла с одного плеча, обнажив бледную кожу. Она резко отстранилась, её глаза, широкие и смятенные, метались, не находя точки опоры на его лице, на перилах, на каменных изваяниях. — Мне… мне нужно идти, — выдохнула она, и её голос, хриплый и чужой, прозвучал неестественно громко в тишине. — У меня… совещание. Не глядя на него, дрожащей рукой поправив блузку и смахнув выбившуюся прядь волос, она резко развернулась, толкнула тяжелую дверь и почти забежала внутрь, не оглядываясь. Звук её торопливых, отдаляющихся каблуков быстро затих в глубине здания. Шикамару остался один на балконе. Тишина, теперь ничем не нарушаемая, сгустилась, став почти осязаемой. Он медленно, с видом человека, выполняющего рутинную процедуру, поправил смятый жилет, провёл ладонью по волосам, пытаясь вернуть им подобие привычного беспорядка. На его лице, там, где горел отпечаток её пальцев, медленно расползлась ухмылка - усталая, глубоко циничная и невероятно горькая. Он откинул голову и поднял взгляд. Он смотрел на облака. Безмятежные и величественные. — Какая проблемная женщина.

***

Какаши вернулся в кабинет с кофе, который так и остался нетронутым. Работа затянула до глубокой ночи. Бумаги перед ним расплывались в бесполезный узор - все мысли крутились вокруг неразрешенного вопроса о Стране Волн. Он уже мысленно составлял новые аргументы, когда дверь отворилась. На пороге стоял Шикамару. Но это был не тот обессиленный человек, которого Какаши оставил днём в коридоре. Да, он был уставшим, тени под глазами казались фиолетовыми, а движения были отягощены той же неподъёмной усталостью. Но в его карих глазах, поверх бездонной пропасти сарказма, горел странный, острый блеск. Не говоря ни слова, он подошёл к столу и обрушил на его край груду свитков. — Работаешь? — его голос был хриплым, но в нём не было прежней апатии. — Как мило. А я, как ты так… любезно попросил, составлял твоё оправдание для старейшин. — Он кивнул на кипу. — Полный стратегический разбор. Выгоды, риски, исторические параллели. Даже цветные диаграммы нарисовал. Чтобы даже самому тупому из них было понятно. Он опустился в кресло и расслабился, казалось, впервые за день. — И знаешь что? — уголок его рта дёрнулся. — Сработало. Миссию утвердили. Еще срочной и важной объявили. Шикамару заговорщически наклонился вперёд. — Официально - для укрепления союзов. Неофициально - чтобы убрать тебя подальше, пока скандал с Хьюга не остынет. Героически удалиться - гениально. Поздравляю. Шикамару поднялся. Казалось, каждое движение даётся ему усилием, но в этом усилии была не инертность, а сконцентрированная, собранная сила. — Так что собирайся. И найди себе путника. — Он уже поворачивался к двери, но на пороге задержался. Брошенный через плечо взгляд был острым. — А я остаюсь. Разгребать последствия. Лично завалю тебя отчётами, когда вернёшься. Дверь закрылась. Какаши остался один. Его взгляд скользнул с двери на аккуратную стопку документов. Он взял верхний свиток, развернул. Почерк был безупречным, логика - железной. Работа гения, выполненная на изломе сил, но с холодной, безупречной точностью. Какаши откинулся в кресле. Под маской его губы растянулись в беззвучной улыбке. Игра продолжалась.

***

А в саду поместья Хьюга, под холодным светом поднимающейся луны, карпы кои продолжали свой вечный, неторопливый круг в чёрной воде. И спавшая за тонкой бумажной дверью девушка на мгновение встрепенулась во сне, её пальцы сжали край одеяла, а на бледных губах застыло слово, которое уже никто, кроме неё, не мог вспомнить. Слово, бывшее одновременно и именем, и призраком, и обещанием: — Ха... Ха... Ханаби.