Часть 12

Глава 12 Хутор Беленький. 15 января, утро. Профессор проснулся от кошмара. Снова снился Иван — сын, но был он какой-то другой — с древними, усталыми глазами. «Отец, уходи отсюда. Пока не поздно.» Третий раз за неделю. С улицы тянуло гарью. Не дымом — именно гарью, въедливой и горькой. Вышел на крыльцо. Михалыч жёг что-то в бочке во дворе. Одежду. Ту самую, вчерашнюю. — Кровь не отстирывается, — сказал, не оборачиваясь. — Проще сжечь. Профессор поежился. Мороз был не сильный, но он в одной рубашке выскочил. — Кофе есть? — На плите. Вернулся с двумя кружками. Протянул одну егерю. Тот взял, но пить не стал — держал, грея руки. — Спал? — Пытался. — Я тоже. Всё слышу, как он... В общем, слышу. Михалыч помешал палкой угли. Искры полетели вверх, гасли в дрожащем мареве. Утро было ясное, морозное, но не слишком. Минус восемь. Снег скрипел под ногами, как крахмал. — Иваныч твою медкарту посмотрел. Там у тебя деменция начальная проставлена. — Какая деменция?! — Та, которая объясняет, почему ты собрал ядерный реактор в сарае. Сумасшедший старик, что с него взять? Лахенштейн хотел возмутиться, но понял — егерь прав. Безумие — лучшая защита. Или прикрытие для принудительного лечения. — Сержант выживет? — спросил профессор. — Должен. Кишки не задеты, кровопотеря умеренная. Если заражения не будет - выкарабкается. Правда, ногой хромать будет. Всю жизнь. — Двадцать один год парню. — Война молодых любит. — Какая война, Вань? Какая, к черту, война?— Лахенштейна пробила истерика.— Это цирк уродов! Майор-психопат, профессор-самоучка, егерь-инвалид... — И медведь-шатун. Не забывай про медведя. Пошли к дому. На крыльце сели рядом, вместо курева пили кофе, терпкий до горечи. В лесу каркнула ворона. Мишка в будке поднял голову, прислушался, снова улегся. — Рудольф уехал? — спросил наконец профессор. — Ночью. Машина за ним пришла. Сказал только: «Буду скоро. Сидите тихо.» — Тихо... А завтра сюда половина области нагрянет. С ордерами, экспертами, собаками. — Не завтра. Послезавтра. Пока Петрищева допросят, пока бумаги оформят... Два дня у нас есть. Минимум. — Почему так думаешь? — крякнул профессор. — Потому что я видел, как тот, другой, с позывным Скалолаз, фотографировал твою лабораторию. На телефон. Значит, уже отправил куда надо, — егерь в сердцах ткнул в бочку кочергой. Михалыча тоже мучил кошмар, но профессору он рассказывать не стал. Снилось ему, что хутор горит, а профессор стоит в огне и повторяет: «Я не знал. Прости. Я не знал!» — Реактор надо разобрать. Сегодня, — вдруг отрезал Лахенштейн. — Поздно уже, Саш. Они видели. Сфотографировали. — Но без меня не запустят. — А под пытками? Ты же не железный. Оба помолчали. — Активная зона - это набор редчайших изотопов. Даже элемент-115 есть, если верить спектрографу. Этот водород фокусы творит те еще… — медленно сказал профессор. — За нами до десятого потомка охотиться будут. — А куда денешь? — Закопаю. В лесу. Потом... если всё утихнет... может, продолжу работу. Где-нибудь. — Есть место. Старая штольня, ещё царских времён. Медь там искали, не нашли. Вход обвалился лет тридцать назад, но я знаю, как пробраться. — И там безопасно? — Лахенштейн смотрел на егеря прямо-таки с детской надеждой. Михалыч посмотрел куда-то вправо от себя, словно там кто-то стоял (Анима утвердительно кивнула). Прислушался к чему-то, что слышал только он. Потом кивнул. — Безопаснее, чем в твоём сарае. Пошли завтракать. На голодный желудок тяжести таскать — плохая идея. Когда ели яичницу, егерь неожиданно спросил: — Саш, а если была бы возможность уйти? Совсем. Туда, где нет ни Густава, ни ФСБ, ни говна всего этого? — Ты про заграницу? — Дальше. — Куда дальше? На Марс, что ли? — Может, и на Марс. Может, дальше. Просто ответь - если бы была возможность начать всё заново, в другом месте, без права вернуться - ты бы рискнул? Профессор внимательно посмотрел на Михалыча. — Вань, ты о чём? — О том, что через какое-то время я уйду. Навсегда. Не хотел, но тут без вариантов. И могу взять тебя с собой. Если захочешь. — Ты это серьёзно? — Абсолютно. — Но... как? Граница закрыта, документов нет... — Поверь, документы не понадобятся. И граница - тоже. — Ты меня пугаешь. Михалыч встал, прошёлся по комнате. Старые доски скрипели. — Помнишь, ты спрашивал про Тару? Кто она, откуда? — Помню. Ты сказал - потом расскажешь. — Так вот. Она не отсюда. Совсем не отсюда. И скоро уйдёт домой. А я — с ней. — Ваня, я помню Новый год... — Хорошо, — егерь снова посмотрел в пустоту, словно советуясь с невидимым собеседником. — Будет... проход. Один раз, одна попытка. Двадцать первого марта, в астрономический полдень. Соберёмся в условленном месте и уйдём. — И я могу? — Можешь. Если решишься. Но решать надо сейчас. Потом будет поздно. Профессор молчал долго. Потом спросил: — А что там? Куда вы... мы пойдём? — Не знаю. Честно. Знаю только, что это далеко. Что там можно начать заново. И что обратной дороги не будет. — Звучит как бред сумасшедшего. — Или как единственный выход для тех, кому здесь больше нечего делать. Места нам с тобой здесь нет. Старик поднялся, подошел к перилам. Смотрел на лес, на избу, на дорогу, по которой ездили трелевочники. Привычный размеренный быт. — Знаешь, Вань... Мне шестьдесят восемь. Жены нет, дети сами по себе, внуков и не видел ни разу. Есть сын Иван, с которым не договорил и реактор, который превратился в проклятие. Еще перспектива провести остаток дней под надзором, строча отчеты для военных. — Это не ответ. — Это размышление вслух. Дай подумать до вечера. — Думай. Только учти — реактор с собой не возьмёшь. Максимум - записи и пару образцов. — А собаку можно? Михалыч улыбнулся впервые за два дня. — У кого-то из казаков овчарка ощенилась? — Откуда знаешь? — Слышал, как тебе есаул щенка обещал. Конечно, можно. Какой же новый дом без собаки? Профессор хмыкнул. — Понимаю. И ты поймёшь. Когда увидишь. — Если увижу, — вздохнул Лахенштейн. — Если решишься — увидишь, — егерь посмотрел на профессора пронзительным взглядом и пошёл в дом, оставив старика гадать — обмолвка это была или нет. Новый дом. Не «новый мир», не «новая жизнь». Дом. Профессор посмотрел на небо. Чистое, морозное. Ни облачка. И подумал: а может, и правда пора? Шестьдесят восемь лет, из них последние пять — в глуши, с формулами и реактором. И вот чем кончилось. Ложью, кровью и смертью. Со стороны дороги послышался гул моторов. К хутору кто-то ехал. — Едут, — прошептал профессор и почувствовал, как где-то внутри закипает паника.— Михалы-ыч! — и он опрометью бросился к дому егеря. * Но это были не враги. В этот погожий зимний день хутор решил посетить очень влиятельный человек. Звали его Семен Игнатьевич Пампашкин. По уровню влияния его можно было бы назвать магнатом местного значения. Все лесозаготовки вокруг Кромска принадлежали ему лично. Контрольный пакет Кромского ЛДК тоже принадлежал господину Пампашкину. Не только лишь в Кромске, но и по всей области он владел участками лесозаготовок поменьше, туристическими комплексами и рыбохозяйствами, где разводили карпа, форель и белого амура. К этому прилагались сотни единиц разнородной техники, вспомогательной недвижимости и жилой инфраструктуры. Еще были чиновники, работяги и власть. Работяги хозяина любили и побаивались, причем неизвестно, чего больше. Сам Семен Игнатьевич слово «магнат» не любил и предпочитал, чтобы его величали «лесным бароном». Или просто Бароном, ибо так короче. В Кромске власть имущих сильно раздражал тот факт, что Пампашкину по невесть какому ленному праву со времен приватизации досталась власть над комбинатом. Огромные деньги проплывали мимо загребущих чиновных лап, и каждый новый мэр считал своим долгом объявить юридический «крестовый поход» на «зажравшегося барона». Связи у Пампашкина были крепки, юристы отважны, каждая судебная тяжба обходилась в пару пудов рублей ассигнациями и заканчивалась одинаково: право владения подтверждалось. Причем с прирастанием пакета акций за счет местных минорных владельцев, кои имели неосторожность пойти на поводу у склочного мэра. Еще следовали негласные привилегии вроде права открывать с ноги дверь городской администрации или возможности посылать городских чиновников в известном направлении по телефону. Это уж если Семена Игнатьевича что-то совсем не устраивало. Ко всему прочему это был отец ефрейтора Павла Пампашкина, которого вовремя отданный приказ Михалыча спас в «мариупольской мясорубке». И, чего греха таить, егерь своей должностью тоже был всецело обязан господину Пампашкину. Пристроить инвалида, спасшего тогда единственного сына и наследника, стало для Барона делом чести. Ехали на двух джипах. С полчаса карабкались по заснеженной дороге, пока не показался в бурой хво́йной мгле крошечный просвет. «Беленький», в девичестве бывшая метеостанция, даже местных удивлял порой своей незаметностью. И летом, и зимой хутор столь органично вписывался в ландшафт, что казалось, будто набрести на него можно лишь случайно, как на остывшее кострище. Шофер притормозил. — Прибыли, — хрипло бросил водитель, но Семён поднял ладонь: мол, сам знаю. Михалыч вышел из сторожки — высокий и не по возрасту прямой. — Семён Игнатьич, — кивнул он. — Как доехал? В голосе — будто щебёнка под гусеницей. Охрана из второй машины уже незаметно рассосалась по хутору. Из егерского дома тоже вышел один из стражей, утвердительно кивнув — мол безопасно. — Давай-ка в тепло, — ответил Пампашкин и шагнул через порог. Внутри пахло солёной рыбой и тлеющими смолками можжевельника. Пламя в печи плескалось о стены. Барон перекрестился на «красный угол» и сразу перевел взгляд на полочку, где в рамке стояло фото: двое, в броне раскраски «мох», улыбаются. У одного в руках «Астарта», а второй держит над головой разведывательный «Мавик». — Ты и мой Пашка,- вздохнул Барон. - Вас тогда и прозвали «непромахи»… Помнишь ведь, Михалыч, а? — Помню, — хрипло сказал егерь. — Каждую минуту помню. Хрен забудешь все это. Семён отвернулся — умыться с дороги, огладил седеющую бороду. Потом сел за стол. Чай пили молча, из глиняных кружек. На стене тикали военные часы — каждой минутой, как выстрелом. Снаружи скрипели под порывами ветра могучие сосны. — Сказывают, — начал наконец Барон, — из района комиссия собирается. «Проверить законность порубок». А ещё… приезжали двое, без формы. Один с лицом как у капрала, другой утонченный такой, прям Писатель. Расспрашивали местных про местный фол… фольклор, во… да про то, как ночами здесь будто «папоротник светится». Это зимой-то... Семён провёл пальцем по ободу кружки. — Пока лес на их стройки идёт — терпят. А теперь сверху прижали, вот и носятся, каждую щепку пересчитывают. Но это ладно… Пустое. Взгрели их сверху — вот и бегают. Побегают и перестанут. — Думаю, — сказал Михалыч, — не за лесом они приехали. Что-то другое ищут. Необычное... Желают странного,— он усмехнулся, и смех этот вышел каркающим и булькающим. Семён поднял глаза. Взгляд его стал тяжёлым, плотным, будто из литого чугуна. — Что у тебя тут происходит? — Много чего,— не отвел глаз егерь. — Ясно,— словно припечатал ситуацию словом Барон.— Не хочешь говорить. Ну и ладно, я не настаиваю. Пока. Михалыч вздохнул и моргнул. — Давай-ка еще чайку,— немного смягчился Семен.— Уж больно он у тебя тут замечательный. Егерь пошел заваривать новую порцию. Барон, не мигая, смотрел ему в спину, словно взвешивая. — А что за метеорит у тебя тут осенью упал?— «вдруг» вспомнил Пампашкин.— Говорят — из золота? — Брешут,— не оборачиваясь ответил Михалыч.— Метеорит был. И всяких болящих хватает… Порой под колеса смотреть приходится, чтобы в яму не влететь, где ее раньше не было. — Ищут значит,— задумчиво прогудел Семен Игнатьич, неспешно перекатывая в руках чашку.— Дыма без огня не бывает. — Не поспоришь! Послышалось журчание — егерь наполнял заварник. Вернувшись к столу, он натолкнулся на тяжелый взгляд Барона, словно на стену — тот молча ждал пояснений. — Я сам толком ничего не знаю, но болтают, что в «эм-че-эсовских» протоколах было что-то про следы золота на месте падения метеорита. А дальше молва уж разнесла… — Хм… Разлили по кружкам душистый настой, пахнущий кипреем, малиной и летом. Отпили по глотку, съели по сушке, сдобренной медом. От малины и меда обоих тут же бросило в пот. Семен аккуратно и неспешно вытер лоб вышитым носовым платком. Егерь довольствовался бумажной салфеткой. — И мед у тебя отменный!— благодушно заметил Барон — Ясное дело, все лето в улье вылеживался,— довольно ухмыльнулся Михалыч.— Я сразу три корпуса ставлю — и пчелки даже не роятся. Места им вволю. А на Медовый Спас токмо и качаю. — Добро-о! Отпили еще по глотку. — Те двое про какой-то «колодец» говорили,— нарушил молчание Барон.— И колодец этот, по их словам, где-то тут, у тебя. — Колодец у меня лишь один, во дворе,— глядя в никуда ответил Михалыч. Семён поставил кружку. Печь странно всхлипнула, огонь мигнул и ухнул, будто от порыва ветра. Отсветы пламени метнулись по стене, и на миг показалось, что двое солдат на фотографии подняли глаза. — Сын снится, — глухо сказал Пампашкин. — Я ведь его выкупил, а он снова туда ушел. Этой осенью его не стало. — Царство Небесное,— вздохнул егерь и опустил взгляд. — Не погибший снится, а живой,— глухо продолжил Паипашкин.— Весь в грязи, но глаза светятся. Говорит: «Отец, не копай там, что не твоё. Иначе снег почернеет». Просыпаюсь — будто самого из чёрной жижи вытащили. Михалыч вынул из-за пазухи старую гильзу, нанизанную на бечёвку. — Вот, Пашка мне отдал тогда, под Мариуполем. Сказал: «На счастье, дядя Михалыч». Думал — талисман. А может, ключ. Он бросил гильзу на стол. Металл звякнул, и в глубине звука скользнула тонкая, болезненная нотка — как эхо подавленной тревоги. — К чему ты? — К тому, что мертвые иногда стучатся, когда живые не слышат даже себя. Семён… не копай глубоко — найдешь совсем не то, что тебе нужно. Пусть тайга зализывает раны сама. Как бы не пришлось всем нам уйти отсюда. Барон рассмеялся — коротко, устало. — Уйти? Я пятьдесят лет впахивал, чтоб не убегать. И знаешь, что пугает сильнее всего? Не ревизоры, не эта чертовщина... Пугает, что я уже не умею иначе. Вся моя кровь — это смола и дизель. Если завтра остановят кромскую «лесопилку», внутри будто кусок мяса живой оторвут. Он встал, прошёлся по комнате, широко расставляя ноги. Половицы стонали, будто прося пощады. — Я привёз тебе новую «Сайгу», — сказал. — Зарегистрирую на тебя. С патронами… Ну это тебе... Если приедет комиссия — проведёшь, покажешь делянку, чтоб не телепались, где не надо. А если приедут те… без формы — гони прочь. Михалыч молчал. Пламя трепетало на зрачках, как огрызок чужого ада. — Знаешь, — Семён помолчал, подбирая слова. — Мне тут один документ показали. Старый, шестьдесят третьего года. Академики писали. Что-то про... как там... «энергию неизвестной природы». Бурить начали — людей положили. Несколько человек. А дальше гриф и всё, концы в воду. И это где-то здесь, на нашем болоте. Сначала считал совпадением, а потом стало казаться: кто-то мной тихо рулит в этих краях. И не только мной... Как шахматист невидимый. А теперь блазнит, будто фигуры дошли до конца доски. Пампашкин провёл рукой по челу, стирая несуществующий пот. Потом еще помолчали, медленно попивая таежный чай. Семен Игнатьич погрузился в свои думы. Кружку он держал обеими руками, облокотившись на стол. Пар поднимался над краями керамики маленькими язычками и сразу таял, словно призрачная корона. — Как сосед твой поживает? — вдруг спросил Семен. — Профессор-то? — Он самый. — Еще нас переживет!— крякнул Михалыч.— Хотя за последний год сдал немного. Кашлять стал часто. Тошнит его порой. — От оно как,— отпил чаю Семен.— А про него тоже интересовались! — Что так? — Да всяко спрашивали. С кем дружбу водит, да куда катается… Тут взгляд Барона в который раз упал на третью кружку, стоявшую на столе. Михалыч спрятал ее лишь на время праздников, а после вернул на место. Место, которое даже карандашом обвел, чтобы не забыть. — Али ждал кого, Михалыч? — степенно спросил Барон. — Это жены моей,— хмуро ответил егерь и вдруг резко перевел взгляд на угол комнаты, где уже появилась Анима. Пампашкин обернулся в тот же угол, но никого не увидел. Михалыч хотел было встать, но Барон, не оборачиваясь, мягко и сильно припечатал его руку к столу своей пудовой дланью. — О-от оно как!— глаза его округлились при виде Анимы. Не отводя глаз, Пампашкин сложил правой рукой двуперстное старообрядческое крестное знамение. — Свят, свят... — пробормотал он, осеняя её крестом. — Бесполезно, — фыркнула та. — Я не бес какой-нибудь. Я - Анима. — Хм-м… - Пампашкин убрал руку, но Анима не исчезла. Напротив, она подошла к столу и уселась на табуретке, глядя на Семена немигающими янтарными глазами. Сквозь нее просвечивала дальняя стена комнаты, где висело на крюке ружье и стоял сундук со всяким добром. — Что ж за жена у тебя, Михалыч? — спросил Семен, усилием воли сохраняя спокойствие.— Уж не ведьма часом? Анима захохотала заливисто и звонко, поглядывая то на Михалыча, то на Семена. — Нет,— коротко ответил Михалыч. — А чьего роду-племени будет? — Гостей наших. С болота. Оттуда,— и он показал пальцем в потолок. — Вот как... Кто-то ещё знает? — Только ты и доктор. Это кому по своей воле сказал. А было еще… по-другому... — Майор, Царствие ему Небесное? Михалыч даже не шелохнулся, только утвердительно качнул глазами. — Ты его? Отрицательный кивок головой. — И что случилось? — Убивать меня он ехал. С автоматом и напарником. Из-за нее. Видно запал сильно. — А нарвался на шатуна, так вроде говорят? — Все так. Против хозяина его «укорот» слабоват оказался. — А ты чьих будеши? — посмотрел Семен на Аниму. — Посыльная от жены его. Разговором утешить, да советом помочь, пока супруга далече. — От как! — вздохнул Семен.— Ну и дела, Михалыч! И что же посоветуешь?— спросил он у Анимы. Та посмотрела на егеря. Егерь кивнул. — Ну, Семен, сам напросился!— радостно ухмыльнулась Анима, показав клыки.— Продавай свои активы в городе, да мотай, шнурков не завязывая. Может успеешь. — Это я сам решу, — степенно, но с раздражением сказал Семен. — Да мне твои лесопилки без надобности,— еще шире оскалилась Анима.— Не продашь — за «фук» возьмут. Как в шашках ваших. — Говорливая какая, — усмехнулся Семен. — А что за спешка? — Кое-кто на хуторе кукарекал много,— ухмылка сошла с лица Анимы.— В соседней избе. И дошумелся — его услышали. Интересоваться начали. Сам же говорил! — Ну, что-то подобное я и предполагал,— Семен отвернулся и отпил чаю.— На днях жди гостей, Михалыч. Я тут кой-кому идею подкинул — может и выгорит. Тогда свалишь отсюда в нормальную жизнь. — Семен, ты чего?— егерь аж привстал. — Сиди, все добро,— одернул его Пампашкин.— Должность тебе предложат. А мне и Пашке, глядишь, зачтется… А ты, малая, что ж не по-людски то? Садись уж за стол, да чайку попьем. — На пол прольется,— вздохнула Анима.— Я ж только в твоей голове. Да и пора уже мне! Она встала с табурета и пропала. — Дивные дела у тебя тут творятся, верно бают,— снова отпил чаю Семен.— А токмо ты подумай все ж! Не доведет тебя до добра сосед твой. Как бы и жена твоя не опоздала. Егерь наклонил голову и коснулся лбом горячего ободока кружки. После трагической гибели майора Самойлова стало тихо. Слишком тихо. До этого веселее было. С Нового года зачастили то гости мутные «отдохнуть-поохотиться», то лесовоз поломается прямо на хуторе, и непонятные хмыри чинят его полдня, лазая повсюду. То в город вызовут «на переаттестацию», а по возвращении — на двери следы попытки взлома. Хотя камера в доме никого не зафиксировала, но из уличной странным образом пропала карта памяти. Свет у профессора круглые сутки горит. Слава Богу, хоть взрыв не устроил! А то взлетим в небеса всем хутором. По молекулам и атомам. Он конечно клянется-божится, что все под контролем, но кто знает, сколько у него в подвале бутылок с «аномальным водородом»? И он говорил, что водород вне аномалии долго не сохраняется — месяц и все. Превращается обратно в обычный газ. Вот он и шастал по болоту, как охотник-промысловик. Только не за соболями, а за зонами перехода охотится… Его раздумья не укрылись от Пампашкина. — Ты, Михалыч, не загоняйся особо. Каждый сам кузнец своего счастья. Просто шанс не профукай. — А следователи когда приедут? — спросил егерь, глядя в стол. — Какие следователи? — удивился Семен. — По делу майора же... — А, это. Так тело в Тобольске. Вскрытие делают. Потом в Москву отправят — он же не местный. Пока родственников известят, пока бумаги оформят... Недели две минимум. А там, глядишь, и спустят на тормозах. Медведь-шатун, что с него взять? — Но свидетели же... — Какие свидетели? Ты видел? Нет. Ты официально труп нашел. Сержант? Так он без сознания был. Все чисто. Михалыч молча поднял на него взгляд. — Зело твой чай хорош!— сказал Семен, вставая из-за стола.— Ладно, пойду я. Гостевой дом свободен? Вот и славно. Давай ключи, позже на заготовки поеду. И он степенно удалился. * Хутор Беленький. 17 января, утро. Барон уехал рано утром. Был он рассержен и зол: на вырубках обнаружилась целая плеяда нарушений, за которые, в случае проверки, ему светили проблемы. Сегодня исполнилось три дня с момента гибели майора. Три дня странной надрывной тишины. Ни следователей, ни проверяющих. Только один звонок из района: «Сидите тихо, никуда не уезжайте. Комиссия будет, но позже.» Михалыч приободрился. Видать и впрямь наверху решают, как замять дело. Майор был неучтённый, операция негласная. Проще списать на несчастный случай. Сегодня телефон зазвонил в семь утра. Номер скрытый. — Иван Михалыч? — голос незнакомый, официальный. — Следственный комитет беспокоит. По факту гибели майора Самойлова... — Слушаю. — Дело приостановлено. Не покидайте место жительства. Возможно, приедем через неделю-две. Если вообще приедем. — Понял. — И еще. Если кто-то будет интересоваться этим делом — звоните. Гудки. Михалыч посмотрел на трубку. Предупредили? Или проверяли, на месте ли он? Куда звонить-то, если номер скрыт? Он рассказал профессору. Тот хмыкнул: — Десять дней. Кому-то очень нужно это время. — Возможно нам дают шанс уйти? — глядя в сторону болота задумчиво сказал егерь. — Или роют могилу поглубже. Профессор помолчал, потом замысловато выругался. — Вот уж не ожидал от вас такого пассажа, Александр Соломонович, — удивленно повернулся к нему Михалыч.— К чему такие пируэты? К оттепели или к метели? — Осознал вот, Иван Михалыч,— в голосе профессора сквозила тоска.— Кто бы ты ни был, но тебя все одно е… сношают. Одного в кустах, другого на лавочке у подъезда, третьего — на шелковых простынях. Он даже может почувствовать себя особенным! Но всех все равно сношают. Грубо и бесхитростно. — Жизненно… — егерь попытался скруглить ситуацию. — Жизненно, говорите? — голос Лахенштейна отдавал замогильными нотками. Он вытащил из кармана измятую до неприличия фотографию. Девушка на больничной койке, явно при последнем вздохе. «Если бы удалось раньше... Если бы не бюрократы...» — Это Маша, моя двоюродная… Сорок лет назад мой изотопный метод мог спасти тысячи онкобольных. Но комиссия решила: «преждевременно», «опасно». А через год американцы опубликовали то же самое. Получили Нобелевку. А Машу тихо похоронили!!! А меня нах послали!!! Да похрен!!! Ее-то за что?! Он тыкал трясущейся высохшей рукой фото в лицо егерю. По щекам старика потекли слезы. Умудренный сединами ученый плакал навзрыд, как ребенок и никак не мог остановиться. Михалыч вздохнул долго и протяжно. Он похлопал Лахенштейна по спине и повел в дом — отпаивать чаем с медом. * Хутор Беленький. 18 января, утро. Прямо с утра пораньше нарисовался Краузе на своей неизменной «Тойоте-Тундре». Заметив его, егерь засел в своей избе, оставив профессора самого отдуваться перед старым приятелем. — Александр Соломонович! Как вы тут? — Как видите. Дышу, хожу, формулы вывожу. — После этой истории... — После какой истории, Платоша? У нас тут каждый день истории. Вчера вот петух у егеря в колодец упал. Плавает, дрищет и орет. Еле выловили. Краузе замялся. О медведе и майоре говорить явно не хотелось. — Я по делу. У нас беда: внеплановая инвентаризация. — А, это... Ну, инвентаризируйте. — НАК-700 где? — Где оставили. В сарае небось. Или в доме. Я его для тепла иногда включал — триста ватт всё-таки. — Александр Соломонович, это прибор за два миллиона! — Ну и что? Хороший обогреватель. Греет и не воняет. Пошли искать. НАК нашёлся в сарае на груде мешков с опилками, которыми был завален реактор. — Вы его хоть включали? Для экспериментов? — Какие эксперименты, Платоша? Я ловил космическое излучение. Знаете, сколько нейтрино пролетает через квадратный сантиметр в секунду? — Сколько? — Я тоже не знаю. Вот и пытался посчитать. Безуспешно. Краузе полез проверять пломбы. Профессор наблюдал с интересом энтомолога, разглядывающего особенно забавного жука. — А результаты? Вы же писали... — Я много чего писал. В шестьдесят восемь можно себе позволить писать что угодно. Всё спишут на маразм. А у меня деменция. Начальная стадия. — Но холодный синтез! — А что холодный синтез? Красивая гипотеза. Как флогистон в своё время. Или эфир. Помните эфир? Тоже все верили. Грузили оборудование молча. Дрон еле заехал в багажник: руки у Краузе дрожали. — Расписку дадите? — спросил Краузе. — Зачем? У вас же бумаги есть. — Ну всё-таки... — Платон Николаевич, — профессор сел на крыльцо, — вы хороший человек. Но наивный. Думаете, если бумажки в порядке, то и совесть чиста? — При чём тут совесть? — При том. Вы оборудование для науки давали или для отчётности? — Для науки, конечно! — Вот и забирайте для науки. А бумажки... Знаете, что Резерфорд говорил про бюрократов? — Что? — Ничего не говорил. Игнорировал. Мудрый был человек. Краузе уехал озадаченный. Старого друга будто подменили. Профессор проводил его, помахал рукой. Из дома вышел Михалыч. — Купился? — А что ему оставалось? Железки получил, накладные при нём. Счастлив как удав, слона проглотивший. — Чего? — Это Экзюпери, «Маленький принц» — А-а… Главное в штольне все цело,— задумчиво сказал егерь. — Всё равно придется оттуда вывозить. Чует моё сердце — скоро гости будут. И не такие деликатные,— профессор вздохнул. — Вот порой думаешь, будто знаешь, кто враг. Кто белый, кто чёрный. А по факту одна серость, лишь оттенки разные. Хрен разберешь, где свой, где чужой. — У меня так же! Тара для меня вот — любимая. Для ФСБ — угроза. Для вас, профессор — объект изучения. Кто прав? Все. И никто. Вопрос лишь в том, на чьей ты стороне. И готов ли платить цену за свой выбор. Трасса Кромск-Тобольск, 120 км от города. 18 января, 14.00. Далеко Краузе не уехал. Платон Николаевич заметил неладное, когда дорога вдруг опустела. Пять минут — ни одной встречной. Для федеральной трассы это было странно. Тревога усилилась при виде знака «Дорожные работы» и сужения полосы, хотя никакого ремонта не было. Через километр — ещё один знак: «Объезд». Краузе свернул на грейдер и почти сразу уперся в блокпост — два «Тигра» и грузовик с тентом. На броне белые полосы и надпись «Военная полиция». — Плановая проверка документов, — сказал сержант. — Угроза теракта в регионе. Документы на машину и груз. Протянул права. — Груз есть? — Научное оборудование. — Накладные. — Нет накладных. Везу в свой институт. Боец что-то сказал в рацию. Ответ был короткий. — Следуйте за нами. — Куда? — Увидите. Свернули на просёлок. Через километр обнаружился новый блокпост. Уже настоящий, с шлагбаумом и вагончиком. Из вагончика вышел невысокий полковник с усталым лицом. — Платон Николаевич Краузе? — Откуда знаете? — Мы много чего знаем. Полковник Мельников. Прошу. В вагончике было тесно, но тепло. На столе — термос, бутерброды, ноутбук. — Кофе? — Спасибо, не надо. Что происходит? Мельников налил себе, отхлебнул. — Час назад здесь была попытка вооружённого налёта. Группа из шести человек атаковала колонну Росатома. Отбились, но двое наших ранены. — При чём тут я? — А вы как думаете, что они хотели? — Понятия не имею. — Ждали вас, но купились на приманку. НАК-700, если не ошибаюсь? И грузовой дрон вдобавок? Краузе молчал. Мельников открыл ноутбук, развернул экран. — Узнаёте? На фотографии — профессор Лахенштейн и какой-то китаец. Обмениваются рукопожатием. — Это конференция в Пекине. Шесть лет назад. — А это? Другое фото. Лахенштейн передает тому же китайцу флешку. — Не знаю. — А я знаю. Это чертежи экспериментального реактора. Который профессор собрал на вашем оборудовании. — Бред! Александр Соломонович — патриот! — Патриот, который продает секреты Китаю. А вы — курьер. Везете оборудование с результатами экспериментов. Я правильно понимаю расклад? — Это чушь! — Возможно. Проверим. Мельников кивнул. В вагончик втащили ящики из машины Краузе. — Вскрывайте. — Это институтская собственность! — Вот ордер на досмотр. Вскрывайте, или вскроем сами. Но тогда аккуратность не гарантирую. Краузе покорно открыл ящики. НАК-700 выглядел внушительно — монолитный блок с зализанными формами, скрытой клавиатурой и утопленными объективами. Мельников достал прибор, похожий на планшет с антенной. — Так-так... Радиационный фон в норме. Но вот что интересно... Приложил прибор к корпусу НАКа. Раздался писк. — Следы трития. И дейтерия. Знаете, что это значит? — Что прибор использовался для исследований. — Для исследований термоядерного синтеза. Который у нас, между прочим, под грифом. — Но... — Платон Николаевич, давайте начистоту. Либо вы сотрудничаете и рассказываете, что знаете о работах Лахенштейна. Либо я оформляю вас как соучастника в разглашении гостайны. Выбирайте. — Я требую связаться с руководством института! — Краузе достал телефон. — Связи здесь нет, — Мельников кивнул на глушилку в углу вагончика. — И не будет, пока не поговорим. — Это произвол! Я напишу жалобу! — Пишите. А пока взгляните сюда. Мельников открыл папку. Фотографии. Краузе с китайским коллегой в ресторане. Передача каких-то бумаг. Ещё фото — Краузе выходит из посольства. — Это научные контакты! Конференция по термояду! — В посольстве? — Мельников улыбнулся. — Платон Николаевич, у вас проблемы. Большие проблемы. Но я готов помочь. Если поможете нам. Краузе взвесил варианты. Все фото — явная липа, но ситуация была явно не в его пользу. Скандал означал конец карьеры. А тут предлагают выход... — Что вы хотите знать? — Мне нужен адвокат. — Конечно. В Тобольске. Или в Москве. Смотря куда вас отправим. А пока — подписка о невыезде и конфискация оборудования. — Вы не имеете права! — Я имею право на всё, что касается госбезопасности. И поверьте — несанкционированные эксперименты с термоядом этого очень касаются. Два часа спустя Краузе отпустили. Без машины — её забрали «для экспертизы». Довезли до Тобольска на УАЗике, высадили у вокзала. — Ваш поезд через час, — сказал Мельников на прощание. — Билет до Москвы, купе. И совет — забудьте о профессоре Лахенштейне. Он больше не существует. Для вас, по крайней мере. — А оборудование? — Какое оборудование? Никакого оборудования не было. Вы ездили навестить старого друга. Попили чаю, поговорили о старых временах. Всё. На Краузе было больно смотреть. — Ладно, не паникуйте, Платон Николаевич, — ухмыльнулся Мельников. — Протокол оформим в части. А пока — расписка о добровольной передаче на экспертизу. Краузе кивнул. Что тут возразишь? В поезде он долго смотрел в окно на проносящиеся березы. НАК-700 стоил два миллиона. Дрон — ещё полтора. Как он будет объяснять их пропажу? А в это время НАК и дрон грузили в Ил-76. Полковник Мельников разговаривал по спутниковому телефону: — Да, товарищ генерал. Оборудование изъято. Краузе отпущен, но под наблюдением. Лахенштейн? Пока на месте. Думаю, затаился. Да, усилить наблюдение. Есть, выполним. Самолёт взревел турбинами и пошёл на взлёт. Краузе не знал, что под видом «заглушки вместо трекера» в НАК-700 был вмонтирован дополнительный твердотельный накопитель, записавший не только результаты измерений, но и каждое слово, каждое движение вблизи комплекса, пока он был активен. «Заглушка» визуально полностью повторяла оригинальный трекер, ибо сделана была в заводских условиях. И лишь потом ей добавили «угловатости», чтобы больше походило на самоделку. ФСБ фиксировало все происходящее, начиная с момента, когда еще Платон Николаевич выехал из Обнинска полный радостных надежд поживиться научными достижениями старого друга. * Хутор Беленький. 18 января, 14.15. Михалыч достал тепловизор и начал оглядывать опушку. — Профессор, — позвал он, — у нас гости. Лахенштейн попросил прибор, выглянул в окно. По его лицу пробежала тень. — Думаю, что видел их ночью. Причем они тут давно сидят. Не первый день. Прятались в лесу, ждали, пока Пампашкин уедет. Моя сигналка их срисовала. — И ты молчал?! — взорвался егерь. — А что толку? Семён бы ввязался в перестрелку, погибли бы его люди. Пусть уедет. Это наша война, Иван Михалыч. Наша с тобой. Цензурных слов у егеря не нашлось. Он лишь красноречиво посмотрел на профессора, после чего выдал длинный и обстоятельный армейский пассаж. Лахенштейн в ответ пожал плечами и на негнущихся ногах пошел к сараю. Михалыч понял — старик что-то задумал. Что-то отчаянное. Скалолаз появился внезапно, как и всегда. Егерь только что закончил снаряжать карабин, когда дверь распахнулась, впустив клубы морозного воздуха и запорошенного снегом человека. — Рудольф засек группу, — выдохнул Скалолаз, стряхивая снег. — Снегоходы. Тяжелые. С санями. Вооруженные люди. Движутся сюда. — Откуда знаешь? — Успел выйти на связь. Потом — тишина. Сказал, один снегоход подбил. Егерь вздохнул. — Двое давно на опушке сидели. Наблюдали. — И вы не доложили? — Не уверен был. Профессор их как-то засек. И здесь были гражданские. — Что за х… Неважно. Собирайтесь. У нас минут десять, не больше. Михалыч понял — эти «лесные» знают, что следствия не будет. Потому и приехали. Теперь у них окно возможностей, пока власти заметают следы своей неудачной операции. Егерь начал собирать самое необходимое — документы, деньги, патроны. Открыл загон с собаками. Завел «Ниву» в гараже. Вытащил из кладовки старую плиту от «броника» и засунул в газетный карман сиденья. Приоткрыл ворота. * Лахенштейн замер у сейфа. В голове материнским голосом билась мысль: «Не делай глупостей, Саша.» Он посмотрел на фото мамы и сестренки. Вспомнил Машу. Сорок лет назад. Если бы не бюрократы... «Простите меня,» - прошептал он фотографиям на стене и начал монтаж. Ему хотелось верить, что решение было принято не сердцем озлобленного старика, а холодным разумом ученого, взвесившего все варианты. Он открыл сейф и запихнул в него баллон с аномальным водородом. Сверху приладил «домашнюю заготовку»: китайский высоковольтный генератор, лидар и литиевый аккумулятор на две банки. Вот тебе искра в сто киловольт. При взрыве на болоте было всего шестьдесят. Устройство он готовил неделю, ибо после остановки реактора делать было особо нечего. Профессор посветил фонариком в щели между половыми досками. Остальные баллоны по-прежнему были там. Все пятнадцать штук. В этот момент Лахенштейна накрыло совсем. Вся его жизнь сжалась в один комок обиды. Сорок лет унижений. Хватит. Вечно он как проклятый разгребал самые сложные и бесперспективные направления, а потом находились более хитрые, более изворотливые или просто «четкие пацаны», которые присваивали себе результаты. Или обесценивали. Или скупали по дешевке. А он только страдал. И сам, и его родные. Сейчас из лесу придут такие вот «четкие» с пушками. Заберут все. Получат свой гонорар и пропьют его со шлюхами. — А вот хрен вам поперек всего вашего рыла! — шептал профессор, подключая питание. — И вот вам подарок от сумасшедшего старика, — добавил он, активируя устройство, — Деменция же, какой спрос... Программа пошла. Замигал красный светодиод. Через минуту он погаснет, и схема встанет на боевой взвод. Лидар меряет расстояние. Открой дверцу — оно изменится, и будет искра. Профессор аккуратно закрыл сейф на ключ. Скалолаз передавал по рации: — База, это Скалолаз. Код красный. Хутор Беленький. Требуется немедленная эвакуация. В трубке захрипело: — Принято. Ближайшая группа в Кромске. Время прибытия — сорок минут. — Сорок минут у нас нет. — Держитесь. Выдвигаются. Егерь глянул в окно. Профессор все еще возился в сарае. * Чэнь Вэй проверял снаряжение в последний раз. Третья операция в России за год. Платили хорошо, но что-то его тревожило. Он глянул еще раз на фото дочери в медальоне. Лейкемия. Полмиллиона долларов на экспериментальную терапию в Швейцарии. Осталось заплатить последние двести тысяч. — Последняя операция, Мэй-Мэй, — прошептал он. — Папа скоро вернётся. Последняя операция - и хватит на лечение дочки. «После этого - завязываю,» - пообещал он себе в сотый раз. — Лаобан, — обратился к нему молодой боец Сяо Ли, — Вторую группу накрыли. В засаду попали. — Знаю. Без паники! — А еще местные говорят, здесь нехороший лес. Духи... — Заткнись, — оборвал Чэнь. — Мы не за сказками пришли. Наше дело — взять старика и оборудование. В драку не лезть. Пятнадцать минут и уходим. Но сам Чэнь чувствовал — что-то здесь не так. Воздух пах не только смолой и снегом. Пах железом и страхом. Как перед грозой в горах Синьцзяна. — Вторая подгруппа застряла, — доложил связист. — Снегоход не смогли запустить. — Действуем имеющимися силами, — Чэнь последний раз взглянул на фото дочери в медальоне. — За мной. * «Действуем имеющимися силами» — вдруг выдал радиосканнер Скалолаза. — Чего он там копается?— Михалыч схватил карабин. — У вас протез, сам проверю, — Скалолаз взял автомат. Они не успели. Первые выстрелы прозвучали, когда Скалолаз был около сарая. Из леса показались фигуры в белых маскхалатах — человек пять или шесть. Двигались профессионально, перебежками. Для зачистки хутора их было мало — из-за подбитого снегохода половина группы отстала. — В дом! — крикнул Скалолаз профессору. Тот выскочил из сарая, прижимая к груди лабораторный журнал. Пробежал метров десять и вдруг дернулся, схватившись за бок. Упал на колени. — Прикрой! — егерь рванул к профессору. Скалолаз открыл огонь короткими очередями, заставив нападающих залечь. Егерь подхватил профессора под руки, поволок к дому. Кровь расползалась по снегу неровным пятном. В доме профессор пытался что-то сказать, хватая егеря за рукав. Губы шевелились, но слова тонули в хрипе. Что-то про сарай, про водород... Потом Лахенштейн всхлипнул по-детски, вытянулся и затих. «Чэнь, западный фланг!» — раздалось с улицы. Акцент был странный, словно китаец учился русскому у поляков. Или вообще непонятно где. «Наёмники...» — отрешенно подумал егерь. «Как только добрались сюда? Хотя из Казахстана гастарбайтеры едут тысячами, а Синьцзян граничит с ним… Эх...» Если бы сейчас Михалыч представлял себе дальнейшие последствия, то наверное не ушел бы с хутора. Но профессор унес свою тайну с собой. — Все, — сказал Скалолаз. — К машине. Они нас тут закопают. Нива стояла в закрытом гараже уже с работающим мотором. Проскочили прямо из дома. Егерь вдавил газ, машина рванула по заснеженной дороге. В зеркале заднего вида мелькнула фигура уцелевшего снегохода. Вдогонку захлопали выстрелы. — Лево! — крикнул Скалолаз. Спинка сиденья лягнула Михалыча так, словно по ней ударила копытом лошадь. Егерь чудом не упал на руль, удержался, крутанул баранку. Машину занесло, но он выровнял. Сзади затарахтел мотор преследователей. Скалолаз высунулся в разбитое заднее окно, стреляя на ходу. В этот момент пуля пробила спинку заднего сиденья и вошла под рёбра. Офицер тоже попал. Снегоход дернулся, его водитель ткнулся лицом в руль, и преследующая машина врезалась в дерево. «Нива» ушла за поворот. — Цел? — крикнул егерь. — Задело, — прошипел Скалолаз, втягиваясь обратно. Лицо у него было серое, на лбу испарина. Зрачки расширены — болевой шок. — Печень или... селезёнка, — выдавил он сквозь зубы. Изо рта пошла розовая пена — кровь в брюшной полости давила на диафрагму. — Пять минут... максимум десять. Гони... родной! — Держись! — Не ори... Слышу плохо... — зрачки начали плавать, теряя фокус. — Холодно… Дочень… ка... Это был конец. Михалыч знал признаки — внутреннее кровотечение, падение давления, гипоксия мозга. Скалолаз ещё пытался что-то сказать, но только пускал кровавые пузыри. Егерь отвлекся на дорогу: была опасность съехать по обледенелому откосу в болото. Через пару минут капитан потерял сознание. Когда выехали к Селищенской балке, пульса уже не было. — Оторвались, — выдохнул егерь, и только тут заметил в зеркало остекленевшие глаза пассажира. Он вез уже двух мертвецов — одного в памяти, другого на заднем сиденье. * Михалыч остановился и прислушался. Признаков погони не наблюдалось. Он посмотрел на бензомер — стрелка опасно приблизилась к нулю. Егерь выскочил, откинул пассажирское сиденье и попытался оказать помощь раненому. Но было уже поздно: крови на заднем сиденье натекло столько, что пропитало одежду и обивку. Руки дрожали, когда он открывал дверцу. Не от страха — от ярости, которую некуда было выплеснуть. Скалолаз лежал неестественно, словно сломанная кукла. — Прости, братец, — прошептал егерь. — Не довёз. Выпавший из кармана мертвеца телефон пиликнул. На экране — детское фото. «Папа, когда приедешь?» Михалыч аккуратно снял с шеи покойного жетоны, спрятал в карман вместе с телефоном. — Найду твою дочь. Скажу, что отец был героем. Что погиб, спасая других. Что думал о ней до последнего. Михалыч с тоской вспомнил, как на фронте у них был Шаман — санинструктор, умевший «заговаривать кровь». Как он это делал — никто не понимал. То ли массаж особый, то ли психология, то ли правда — шаман. Напросился сам в эвакуационную группу, хотя работа эта считалась адовой. И смертность у эвакуаторов была колоссальная. Однажды одному из «штурмов» мелкий осколок также залетел в печень. И этот санинструктор сумел вывезти бедолагу из «красной зоны» и довезти до медиков. Случай был не единственным. Шаман пережил три состава группы и погиб лишь сознательно закрыв собой раненого офицера от прилетевшего «хаймарса». Концы он отдал лишь на базе, доставив раненого к медикам. Так и остался сидеть за рулем своего «квадрика» с прямой несгибаемой спиной и широко открытыми глазами. Какой-то старшина с полминуты орал на него, чего-то требуя. Истощив запас матюгов подошел и толкнул. Шаман выпустил руль и упал навзничь, глядя в небо, где между рваными летними облаками сверкало яркое южное солнце. Михалыч бросил взгляд на свое сиденье и понял что сам уцелел лишь чудом. В спинке было аж две пулевых пробоины. Спасла старая побитая пластина от броника, которую он засунул в карман чехла сиденья. Засунул ведь просто по привычке! А теперь оно его выручило. Достав карабин, егерь аккуратно обошел машину. Ну так и есть! Топливный бак подтекал тонкой предательской струйкой. Надо было либо уходить в лес, либо гнать в Кромск, сколько хватит бензина. Но снегоход, если не сильно пострадал, сможет срезать полями и догнать… Движение за спиной он скорее почуял, чем услышал. Резко обернулся, вскинув карабин. — Не стреляйте, Иван Михалыч. Это я. Молодой человек стоял с поднятыми руками. Лицо знакомое до боли — те же скулы, тот же разрез глаз. Но взгляд... взгляд был древним, усталым. — Иван? Ты как здесь? — Сложно объяснить. Раньше не успел, — удивительно ровным голосом ответил Иван. — Что с отцом? — Погиб в бою,— егерь по-прежнему держал его на мушке. — Ты как сюда попал? Где машина? — Машины нет, Иван Михалыч,— так же ровно ответил парень.— Сюда едут. Скоро будут здесь. Я про них,— он кивнул в сторону леса. — Портал открыт на болоте. Там же где и в первый раз. Уходите прямо сейчас. Я попытаюсь вытащить отца. Сколько прошло времени? — Минут десять,— на автомате выдал егерь.— Мля, какой нахрен портал? — Обычный, Иван Михалыч,— Иван начинал нервничать.— Как в октябре, как в январе. Как в вашей кладовке. — Ты че… Так это ты?! — Все, поздно, — лицо Ивана перекосило, как от страшной боли. — Теперь бегите!!! Хоть к порталу, хоть от него, но не оставайтесь здесь!!! Земля дрогнула. Не сильно — словно далёкий товарняк прошёл. Но этого хватило. Руку егеря прошил предательский спазм. Палец дернулся на спусковом крючке. Время замедлилось. Михалыч почти видел, как боёк бьёт по капсюлю. Как вспышка пороха расширяется в патроне. Как пуля, вращаясь, покидает ствол — девять граммов свинца со скоростью восемьсот метров в секунду. Видел, как воздух расступается перед ней, образуя конус ударной волны. И как неестественно быстро уклоняется в сторону Великий Путешественник. Его силуэт словно размазался, уходя вбок. Хлопок — и в воздухе лишь рассыпалось изморозью «многомерное кольцо Лазарева», как называл их покойный профессор Лахенштейн. Пуля, оставляя за собой завихрения воздуха, ушла к опушке, где вырвала изрядный клок из огромного муравейника. Потом начался кошмар. Позже эксперты назовут это «каскадной квантовой детонацией». Инициированный аномальный водород при контакте с еще активной зоной перехода не вступил в термоядерную реакцию — он обрушил локальную структуру пространства-времени. Энерговыделение соответствовало примерно двадцати килотоннам, но природа была иной. Не синтез ядер, а аннигиляция самой материи на квантовом уровне. Микротрещины в метрике пространства и перетекание вакуума с разной удельной энергией. Это было как поднести спичку к трещине в газопроводе — только вместо газа там была сама ткань реальности. Первым пришёл свет — но не прямой. В семи километрах к северо-востоку, за стеной леса, где стоял хутор Беленький, пространство разорвалось. Михалыч не видел сам взрыв — только как внезапно небо над дальними кронами вспыхнуло ослепительно-оранжевым. Егерь не понимал физики происходящего. Он просто видел, как за лесом встало второе солнце. Злое, неправильное солнце, от которого тени ползли по снегу, словно живые. Все вокруг окрасилось в тревожный розоватый оттенок — отражённый свет был настолько ярок, что отдельными искрами пробивался даже через семь километров соснового леса. Профессор не знал о портале. Не мог знать, что его ловушка превратится в нечто неизмеримо худшее. — Ложись! — Анима возникла прямо перед егерем; ее пронзительный голос, казалось, резал слух как ножом. Михалыч упал на колени, прикрыв голову руками, потом бросился на снег. Вспышка нарастала — небо полыхало за деревьями всё ярче, переходя от оранжевого к белому. Ионизированный воздух замерцал прозрачными голубыми всполохами. На стволах ближайших сосен заплясали причудливые отсветы. Потом свет начал меркнуть, но небо не вернулось к прежнему цвету. Над лесом поднималось багровое зарево. — Считай до тридцати, — кричала Анима. Михалыч начал отсчёт. Старая армейская привычка — считать секунды между вспышкой и ударной волной. "Один... два...» Земля вздрогнула. Не сильно — как от взрыва в карьере за десяток километров. Но дрожь была масштабной: словно планета под тобой вздохнула. Сейсмическая волна — самая быстрая, шесть километров в секунду через горные породы. Лежащего егеря мягко качнуло, словно в лодке. С веток посыпался снег. Где-то в глубине леса треснуло дерево. "Пять... шесть...» Над дальним лесом начал подниматься столб дыма. Даже отсюда было видно, что он поднимался неестественно быстро, словно выстреленный из пушки. Черный, клубящийся, пронизанный оранжевыми отсветами внутреннего огня. "Десять... одиннадцать...» Столб уже поднялся выше леса. На высоте двух километров он начал расплываться, формируя шляпку. Классический гриб, только видимый не целиком — нижняя часть скрыта лесом. "Пятнадцать... шестнадцать...» Странный звук. Сначала тихий — как шелест миллиона листьев. Потом громче — как шум водопада. Это шла звуковая волна через лес, отражаясь от каждого ствола, усиливаясь и искажаясь. "Двадцать... двадцать один...» И тут пришел рев. Не просто громкий — физически плотный, осязаемый. Михалыч зажал уши, но это не помогло. Даже через километры леса грохот стоял такой, будто молния ударила в соседний дом, но тянулось это минуту. Секундой позже пришла ударная волна и одновременно с ней — удушающая стена жара. От травм и тяжких контузий егеря спас лес, что принял основной удар на себя. Семь километров стволов, веток и хвои сыграли роль природного волнореза, который погасил энергию взрыва. Сначала верхушки деревьев качнулись все разом — синхронно, как пшеница под ветром. Потом волна спустилась ниже. Стволы загудели. С веток лавиной посыпался снег, шишки, обломки сучьев. Михалыча чуть протащило по снегу. Избыточное давление после прохождения через лес не превышало десятой части атмосферы. Достаточно, чтобы оглушить, но не покалечить. В ушах зазвенело. Из носа потекла тонкая струйка крови — барабанные перепонки выдержали, но были на пределе. «Нива» в десяти метрах качнулась, но устояла. Только снег с крыши слетел пластом. Вокруг падали ветки — не деревья целиком, а именно ветки. Сухие, больные, надломленные. Живой лес выстоял. Михалыч поднялся на четвереньки, потом сел. Голова кружилась, в ушах звенело, но он был жив и относительно цел. Над лесом рос исполинский «ядерный гриб». Теперь он поднялся достаточно высоко, чтобы предстать во всей красе. Восемь километров отравленного неба. Шляпка упёрлась в границу тропосферы и расползалась вширь, формируя «наковальню». В ней клубились грязно-оранжевые вихри — радиоактивная пыль, почва, пепел всего, что минуту назад было хутором. Ножка гриба всё ещё светилась изнутри — мутным, багровым светом. Сам изначальный огненный шар Михалыч так и не увидел: лес надежно скрыл момент рождения этого кошмара. — Еще тридцать секунд и беги к порталу! — голос Анимы звучал отрешенно. — В лес не суйся. Весь район на тридцать километров теперь заражен. Есть риск дочерних аномалий. С неба начал падать пепел и горящие обломки. Пепел был серый, как грязный первый снег с запахом гари и смерти. Радиоактивные осадки. «Fallout». Пока слабые — основная масса осядет в эпицентре и по ветру. — Полтора миллизиверта здесь, — Анима смотрела на что-то, видимое только ей. — За десять минут. Не смертельно. А там, где был хутор — сейчас тысяча рентген в час. Вдохнешь и не выдохнешь… — Профессор... — Мёртв. Он испарился вместе с сараем за микросекунду. Не успел ничего почувствовать, если был жив еще. — А наёмники? — В радиусе трёх километров — живых нет. Дальше — контужены, облучены, но могли выжить. Как и ты. Вдали, со стороны Кромска, послышался вой сирен. Много сирен. — Через полчаса здесь будут вертолёты радиационной разведки, — сказала Анима. — Потом — войска. Через пару часов начнется эвакуация всех в радиусе тридцати километров. Один Тобольск — больше сотни тысяч человек. — А портал? — Да беги же!!! Сзади глухо хлопнуло и накатило жаром. «Нива» горела — видимо что-то упало в лужу бензина. Старая машина превратилась в погребальный драккар, уносящий в Вальхаллу погибшего героя. Егерь отполз в сторону и глянул протез. Шашка в четыреста грамм и взрыватель были на месте. «Не останусь крайним любой ценой». Он выждал еще немного и, прихрамывая, побежал по насту к знакомому лесочку на болоте, до которого отсюда было каких-то полкилометра. До портала оставалось метров двести, когда из-за деревьев ударили первые очереди. Михалыч упал, перекатился за поваленную сосну. По стволу защелкали пули, посыпалась труха. Двое. Он их видел их в оптику — один с АКМ, второй со «Штайером». Профессионалы, но не первый сорт. Второй эшелон. Первый бы не палил очередями на такой дистанции. Егерь отполз влево, где кусты гуще. Прикинул расстояние до портала — пятьдесят метров чистого поля. Снег по колено, бежать — секунд десять. Да еще протез... За десять секунд его изрешетят. Высунулся, выстрелил. Промах. Проверил магазин — три патрона. На двоих. И ещё полсотни метров. «Плохая арифметика,» — подумал он почти весело. Послышался хруст веток — обходят. Михалыч выстрелил на звук, услышал вопли. Задел, но не убил. Два патрона. Он посмотрел на протез. Четыреста граммов тротила. Хватит на всех, если подпустить поближе. Нащупал кольцо чеки. И побежал. Первая пуля прошла мимо. Вторая тоже. Третья ударила в протез — брызнули искры, что-то хрустнуло в механизме. Четвёртая зацепила бедро, развернула, бросила лицом в снег. Михалыч пополз. До портала тридцать метров. Двадцать пять. Двадцать... Из мерцающего овала стрелой вылетела фигура в чём-то, похожем на скафандр из средненького фантастического фильма. Только это был не фильм. В руках у пришельца была штука, от которой шёл запах озона и горелой проводки. Первый выстрел из этой штуки превратил сосну на опушке в облако пылающих щепок. Второй заставил боевика с АКМ заорать — не по-человечески. Так орут, когда горят заживо. Раздалась ответная очередь. По скафандру попали дважды — посыпались искры, но фигура даже не пошатнулась. Силовое поле. Михалыч видел такое в кино, но не думал, что доживет до реальности. Пришелец выстрелил дважды — ответный огонь прекратился. Фигура повернулась к нему. В визоре шлема мигнули красные огоньки — сканирование. Егерь понял, что сейчас эта штука увидит взрывчатку, решит, что он враг, и сожжет, как сосну. Рука сама потянулась к чеке. Шлем на пришельце раскрылся и ушел за спину. Тара. Лицо бледное, мокрое от пота, но это была она. Силовой щит вокруг головы отключился. — Не дергайся, Ваня, — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Сейчас вытащу. Подняла его под руки. Протез отвалился — крепления разбила пуля. Михалыч даже не заметил, как она оттащила его в сторону и закрыла собой. Грохнуло. Вспышка, фонтан снега и торфа со мхом. — Вечно ты с прибабахом, — выдохнула Тара и потащила его дальше. Сзади защелкал «Штайер». Две пули выбили лишь искры из силового поля. Третья попала как-то криво, под углом — там, где силовой щит сходил на нет из-за снятого шлема. Пуля распылилась, но летящая пыль зацепила «кошке» затылок. Тару качнуло. Из носа потекла кровь. — Муж… мой... — только и успела сказать она, прежде чем осесть на колени. Откуда-то из леса донесся собачий лай, потом выстрел, визг, рычание и вопли. Михалыч узнал голос Мишки. Пёс каким-то чудом выбрался из загона и нашёл их. Тара из последних сил швырнула — именно швырнула сервоприводами скафандра — его в портал. Потом ноги ее подкосились. Непобедимая «рыжая кошка» еще несколько раз дернулась, пытаясь встать, после чего упала ничком в снег и затихла. * Для егеря мир перевернулся, стал белым, потом чёрным. Потом он упал на зеленеющий луг, над которым в лазурном небе ярко сияло незнакомое голубоватое солнце. В этих широтах климат был сильнее всего похож на земной. Шум техники. Топот ног. Шурм сервоприводов. — Ранен! — это Мил-Ра. Укол в раненую ногу. Облегчение. — Где Тара? — Там… — хрипло ответил егерь. Мил пошел первым. Он быстро обошел лежащую командиршу, контролируя территорию. Бросил удивленный взгляд на багровый «гриб» над лесом. Вслед за ним вышла Мил-Ра и сразу занялась оказанием помощи. На опушке леса все так же надрывно орал раненый боевик. Мил вскинул плазмомет и выстрелил один раз. Вспышка, мощный взрыв, обломки и опаленный торф. Крик мгновенно оборвался. Боевой дисплей показал еще один объект. Мил было прицелился, но это оказался всего лишь раненый пес. Мишка полз от опушки к болоту, пытаясь найти своего хозяина. Которого любил, которому служил, и за которого сейчас, не раздумывая, отдал свою жизнь. Две пули в упор, в животе и в легком, не оставляли алабаю шансов пережить этот день. — Травма серьезная,— послышался голос супруги. — Нужна срочная эвакуация. Вдруг интерфейс Мила расцвел сигналом высшей категории опасности. От эпицентра взрыва ползло что-то вроде стены из дрожащего воздуха. — Кей-волна, — крикнул Мил в ответ. — Уходим немедленно! Квантовая нестабильность приближалась с пугающей скоростью. Если накроет портал — реакция непредсказуема. Убедившись, что супруга унесла Тару, Мил сам прыгнул в портал. Секундой позже сиреневый овал схлопнулся в точку, оставив после себя облачко изморози. Увидев это Мишка опустился на землю и тихо завыл. Из пасти у него пошла кровь, и тоскливый вой перешел в хриплый кашель. Но он не умер. Кей-волна накрыла собаку, остановилась на самой границе болота и растаяла, запечатав границы аномалии. В следующий миг Мишка, живой и здоровый, снова мчался по лесу, чтобы вцепиться в глотку коварного врага. Врага, посягнувшего на жизнь его хозяина. Мишка помнил каждую из сотен своих смертей. Помнил вкус крови врага. Помнил боль от пуль. Помнил, как раз за разом полз к порталу, где пахло хозяином. Вечный бой. Вечная верность. Вечные героические четыре с половиной минуты. И все помнил его враг. Все так же стрелял по силуэту у портала и не мог попасть. Умирал и снова возрождался. Все так же орал не своим голосом его напарник, царапая пальцами кровавое месиво вместо лица, пока не прилетал плазменный заряд. Заряд, который некому было выпустить, потому что Мил был уже бесконечно далеко отсюда… А в самом центре аномалии сидел сейчас Великий Путешественник. Иван прилагал нечеловеческие усилия по стабилизации творящегося хаоса. Четыре минуты тридцать семь секунд. Именно столько понадобилось Страннику, чтобы остановить расползание временной аномалии. Но тех, кто был внутри в момент стабилизации, он вытащить не смог — они стали частью структуры, удерживающей разрыв. Дальше он планировал просто секвестировать аномалию, но во временной петле застряли две бессмертные человечьи души и одна собачья. Те, кто не успел умереть до «квантовой катастрофы». Странник не смог выбросить живых в абсолютное небытие. Рука не поднялась. И сейчас «гриб», невероятно быстро поднявшийся на восемь километров, выглядел как адское знамение. Символ трагедии размером с Эверест. Пылающая багровым светом бородавка на теле мировой раны. Облако не рассеивалось и никуда не исчезало, ибо тоже было обречено пульсировать, раз за разом проживая последние четыре с половиной минуты. * У Михалыча в голове был туман. Он лежал на чём-то упругом, дышащем — койка под ним едва заметно пульсировала, словно живая. Его явно куда-то везли. Воздух был густой, маслянистый, с привкусом меди на языке. Каждый вдох давался с усилием — лёгкие словно не понимали, как обрабатывать эту чужую атмосферу. В ноздри бил острый запах — напоминающий разогретый воск и кошачью шерсть. Потом где-то на грани слышимости появился низкий гул — не механический, а живой, будто машина дышала вместе с ветром снаружи. Койка иногда плавно покачивалась, словно салон большого авиалайнера. Слова вокруг пробивались как сквозь вату. Иногда это было нечеловеческое ворчание и рычание, но егерь понимал смысл на удивление точно. — Мил — базе! Командир тяжело ранен. Закрытое черепно-мозговое. На аварийном ресурсе. Применяю стазис. Подтвердите! — База — Милу! Это Вальяра. Стазис подтверждаю. Готовлю капсулу, — ответил мелодичный женский голос с «кошачьими» нотками. — Мил-Ра, как обстановка? — это видимо супруге. — Курс на базу,— откликнулась «медведица» откуда-то спереди. Разгоняемся и уходим к экватору. Должны успеть. Из Морвиля взлетел патруль Инквизиторов. Демонов ищут. — То есть нас? — Других не наблюдается. — Проскочим? — Думаю да. Вовремя свалили плюс идем под маскировкой. В эфир пока лучше не выходить. Когда егерь в очередной раз вынырнул из забытья, то увидел над собой лицо, немного напоминавшее Тару. Светлые волосы с серебристым отливом, более тонкие черты. И глаза — холодные, оценивающие. Глаза хирурга. Тонкие сильные пальцы умело ощупывали его на предмет травм. Её кожа была горячее человеческой — градусов сорок, не меньше. Текстура странная — гладкая, но с мельчайшими чешуйками, как у змеи, только мягче. Когда она наклонилась ближе, Михалыч уловил её запах — терпкий, с нотками корицы и железа. Не то чтобы неприятный, но чужой, заставляющий древние инстинкты кричать об опасности. Ее феромоны не расслабляли, как было при общении с Тарой, а «били по мозгам», словно дрянной самогон. — Самец земных хищных приматов, — констатировала она по-русски с лёгким акцентом. Тонкие пальцы снова коснулись его лба. От них шло странное покалывание, словно слабый ток. — Где... я? — выдавил Михалыч. — Далеко от твоей помойки, — фыркнула Вальяра. — На исследовательской базе Прогрессорского корпуса. Сектор Внешних территорий. Планета Керн-4, если тебе это что-то говорит. Местные называют её «Святая земля». — Тара... — Командир в стазисе, — голос Вальяры стал жёстче. — Благодаря тебе. И твоей обезьяньей войне. — Вальяра, что с ним? — хрипло прорычал Мил. — Кровопотеря, шок, нервное истощение, — мурлыкнула та. — Примитивная нейропластика. Признаки хронического воспаления в префронтальной коре. Варварски пролеченная контузия. Еще их год — и гидроцефалия с нарастающим слабоумием. Но в целом поправимо. Она явно была одного роду-племени с Тарой. Но эта была блондинка, с утонченными чертами лица. Михалыч краем глаза заметил ее руку: изящные пальцы безо всяких следов когтей. «Беззубая»,— подумал егерь. Мил вышел. Вальяра наклонилась над ним и ухмыльнулась, высунув язык. — Госпожа без ума от тебя,— вдруг выдала она.— От лакомого пирога и откусить кусочек не грех. Надеюсь хватит ума не противиться мне, мышонок? Я тоже голодна! Михалыч оторопел. Деваться было некуда. Отпор дать — тоже никак. Заорать? — Мы с Тарой давали Клятву!— прохрипел он. — Тебе это понятно? — И что? — «блонда» наклонилась еще ближе, дыхание ее было горячим и глубоким.— Пережитки старых времен. Она после стазиса тебя и не вспомнит еще! — Она вытащила меня из-под пуль. Спасла жизнь! — Это в прошлом. Не имеет ценности. А мы — в настоящем. Лишь этот миг по-настоящему ценен! И с госпожой может всякое случиться... Тонкий, но сильный палец пополз по лбу, по переносице и далее вниз, пока не достиг груди. Егерь лихорадочно соображал. Уступить? Нельзя, потеряешь все. Трепыхаться смешно, он привязан. Значит что? Стоп! Они же команда, повязанная жизнью и смертью. У них не может быть таких внутренних противоречий. Значит… значит проверка! — Есть еще вариант,— выдавил он. — Ну-ка... обрадуй меня! — Вальяра наклонилась почти к самому уху Ивана. — У меня на Земле остался друг. Он — врач, как и ты. Помогал появляться новой жизни. Он должен был прийти вместе со мной. Буду рад вас познакомить. Егерь сделал усилие, растягивая рот в ухмылке. Попытался засмеяться, но ногу прострелило болью. Вместо смеха вышло кряхтение и перекошенная гримаса. — Отлично сказано, Охотник и Проводник! — Вальяра выпрямилась. Какое-то время продолжалось обследование. — Знаешь, почему я здесь? — спросила она вдруг. — Неподчинение? — Хуже. Вылечила врага Альянса. Лидера повстанцев с Периферии. Он умирал, а я... я дала клятву лечить всех. Любого. Враг, друг — неважно. Жизнь есть жизнь. Она провела сканером вдоль его единственной ноги. — За это — пожизненная ссылка. Лечить дикарей на задворках галактики. Следить, чтобы наша группа не вымерла от местных болезней. И знаешь что? Я не жалею. — Почему? — Потому что здесь я могу работать. По-настоящему. Без политики Совета. Без проверок лояльности. Только медицина. Даже если пациенты — примитивы с мечами, считающие нас демонами. Она закончила сканирование. — За что ты так не любишь Тару? — Кто сказал, что не люблю? Но немного завидую, — Вальяра облизнулась. — Моя сестра погибла в родах. Редкая мутация — детеныш родился с активными когтями. Разорвал её изнутри. — Но у вас же есть медицина, — возразил Михалыч. Вальяра горько усмехнулась: — На Кир-Шаане медицина — привилегия. Наш клан был из Нижних Кругов. Серые карточки. Нам полагался только базовый медпакет — остановка кровотечения, обезболивание, диагностика. Регенерация? Наноботы? Стазис? Это для Верхних Кругов. Для тех, у кого золотые карточки. («На Кир-Шаане» - Кир-Шаан не склоняется. Намек на просторечный провинциальный акцент и происхождение Вальяры откуда-то с окраины, прим. авт.) Она сжала кулаки: — Я была рядом. Девять циклов мне было. Видела, как она истекала кровью, умоляла о помощи. А медицинский терминал просто повторял: «Превышен лимит медицинских услуг для серой карточки. Обратитесь в клановый совет за повышением статуса.» — Это... бесчеловечно. — Мы не люди. Мы Кир-Шаан. Иерархия важнее жизни. Знаешь, что сказал представитель Верхнего Круга, когда я прибежала умолять о помощи? «Естественный отбор. Слабые гены должны уходить.» А потом предложил купить тело для их исследований. За эти деньги можно было спасти её, но только ДО смерти, не после. Вальяра помолчала: — Поэтому я и стала медиком. И поэтому нарушила закон, спасая врага Альянса. Потому что однажды я уже видела, как система убивает ради сохранения иерархии... Она провела пальцем по его руке. — Я поклялась, что научусь спасать жизни. Любые жизни. Стала лучшей в своём выпуске. Могу собрать тело из кусков, вырастить новые органы, остановить смерть на пороге. Но знаешь, что я не могу? — Что? — Понять, почему Тара выбрала тебя. Примитива. Калеку. Когда могла иметь любого воина Рубежа. — Может, потому что я не просил её выбирать, — ответил Михалыч. Вальяра прищурилась. — Она после стазиса может тебя не помнить. Память иногда... фрагментируется. — Тогда я напомню. — А если не захочет вспоминать? — Тогда уйду. Вальяра отстранилась, изучающе глядя на него. — Странный ты, землянин. У нас бы за такое упрямство когти вырвали. Ладно, проверку ты прошёл. Тара правильно выбрала. Глупо, безрассудно, но правильно. — Есть ведь еще что-то… Когти? — Да! Она родилась с ними. Не убила ими мать при родах. Ей хватило воли их сохранить! А у меня их от рождения не было… Кстати, о Таре. Она носит ребёнка. Твоего. — Это возможно? — Нет. Но факт есть факт. Первый межвидовой гибрид за всю историю Корпуса. Совет будет в шоке, когда узнает. И если узнает, — Вальяра ухмыльнулась, обнажив клыки. — А теперь ты уснешь. В капсуле все спят. Проснешься лучшей версией себя. Пальцы Вальяры танцевали над приборами с отточенной грацией концертного пианиста. Каждое движение — результат десятилетий практики. В конце концов она сделала неуловимое движение на пульте, и Михалыч провалился во тьму. * Мил стоял у смотрового окна, глядя на пейзаж снаружи. Небо было оранжевым, с зелёными прожилками — местные споры водорослей в верхних слоях атмосферы. Два солнца — белое и красное — висели на разных концах горизонта. Внизу в нескольких сотнях метров пенился о скалы прибой. Здесь, ближе к экватору, климат радикально менялся. Океан внизу был синий, почти фиолетовый с прожилками зелёного — планктон здесь фосфоресцировал даже днём. Волны разбивались о базальтовые скалы с звуком, похожим на вздохи спящего великана. При каждом ударе в воздух поднималась радужная взвесь — местные водоросли, пахнущие аммиаком и ванилью одновременно. Небо никогда не было спокойным. Оранжевые облака ползли в одну сторону, зелёные споровые потоки — в другую, создавая постоянное движение, от которого с непривычки раньше у всех начинала кружиться голова. Снаружи, даже через звукоизоляцию, доносилось пение. Не птиц, а самой атмосферы. Ветер, проходя через кристаллические образования на скалах, создавал жуткую мелодию в миноре, от которой по спине бежали мурашки. Ночью было еще хуже. Из океана поднимался низкочастотный гул — местные левиафаны переговаривались на частотах, от которых только что не свербело в зубах. База размещалась на берегу, внутри огромной базальтовой вулканической скалы. С трех сторон ее надежно прикрывал океан, а с четвертой несколько километров труднопроходимых скал. За окном иногда пролетали местные «птицы» — полупрозрачные мембраны размером с дельтаплан, переливающиеся в ультрафиолете. От их крика — высокого, режущего, на грани ультразвука — моментально закладывало уши и начиналась головная боль. В приливных лужах копошились хитиновые существа — помесь краба и паука, с большим количеством глаз. Они издавали запах гниющих водорослей и щелкали хелицерами со звуком кастаньет. Влажность была убийственной — 90% постоянно. Одежда прилипала к телу уже через минуту пребывания снаружи. Воздух был настолько густой, что его почти можно было жевать. Дожди здесь шли вверх. Фигурально конечно. Океанские испарения поднимались спиральными столбами, закручиваясь против часовой стрелки, и оседали на верхних уровнях атмосферы, где превращались в те самые зелёные споровые реки. Температура днём достигала 45 градусов по Цельсию, ночью могла упасть до 10. Перепад вызывал конденсацию на всех поверхностях — база по утрам была покрыта росой, пахнущей серой и цветущей сиренью одновременно. Местные прозвали эти скалы Чертогами Демонов и предпочитали обходить стороной. Вошла Вальяра. — Как она? — спросил Мил, не оборачиваясь. — Череп собрали, — ответила Вальяра, подходя к нему. — Гематому удалили. Но... — Говори. — Она носит детёныша. Человеческого. Мил медленно повернулся. В его глазах мелькнуло не то удивление, не то... уважение? — Невозможно. — Я трижды проверила. Геном гибридный, но жизнеспособный. Первый случай... Мил помолчал, глядя куда-то сквозь неё. Мышцы на его шее напряглись, словно он сдерживал рычание. — Я воевал двадцать циклов, — медленно сказал он. — Видел, как Последователи Порядка выжигали целые миры за «генетическую ересь». Видел, как матери душили собственных детёнышей, чтобы те не попали к чистильщикам. И вот теперь… она оказалась еще выше и чище, чем я ожидал. — Прямо боготворишь ее, — хмыкнула Вальяра. — Она спасла меня в битве за Стогрод. Мы давили мятеж алфарианцев. Вытащила из-под завала, когда своя артиллерия накрыла. Я должен был умереть там, с остальными из Третьей когорты. Но она... упрямая кошка... притащила меня через пол-города под обстрелом. Вальяра открыла было рот, но Мил прорычал: — Общий сбор через час в медотсеке. Подготовьте доклад. * Часом позже возле капсул регенерации собрался весь личный состав базы. Мил, на правах зама по безопасности, потребовал отчета. — С Тарой все непросто, — доложила Вальяра. — Травма тяжелая, внутричерепное кровотечение. Нанороботы закупорили артерию, однако гематому пришлось удалять хирургически. Должна восстановиться. Но это не главное! Она обвела взглядом собравшихся. — Наша командирша ждет появления новой жизни. Мышечный мешок уже сформирован и активно растет. («Мышечный мешок»- у Кир-Шаан аналог матки и плаценты. Формируется под каждое зачатие наподобие яйца или кокона. Отторгается вместе с плодом или вскоре после рождения. - прим. авт.) Повисло гробовое молчание. Даже аппаратура словно стала меньше шуметь. — Есть объяснения, как это стало возможно? - спросил Мил, глядя на данные сканера. — Помнишь теорию Направленного Засева? - ответила Вальяра, выводя на экран спиральную диаграмму. — Древние не просто разбросали жизнь по галактике. Они встроили в базовый код адаптивные матрицы. ДНК всех разумных рас содержит «спящие» участки — около семидесяти процентов генома. Мы считали это мусором эволюции. — И? — И это не мусор. Это библиотека совместимости. Когда две достаточно развитые расы встречаются, их «спящие» участки активируются и ищут точки соединения. Как... как универсальный переходник. Древние предвидели, что их дети когда-нибудь встретятся. И подготовились. — Но почему активировалось именно сейчас? Вальяра указала на Михалыча: — Не знаю. Когда они давали Клятву, их геномы «познакомились» на субатомном уровне. Как именно — не отвечу, тут что-то запредельное. Но это не конвергенция и не общий предок. Это... запрограммированная возможность, ждавшая своего часа миллионы лет. («Конвергенция» - формирование похожих признаков у разных видов при похожих условиях эволюции. Например все рыбы имеют обтекаемую форму. - прим. авт.) — А как же «палач-хранитель»? — не выдержала Мил-Ра. — Спасает Тару. Не атакует плод. Наноботы сидят вокруг плодного барьера, словно звери около двери. Опять молчание. Потом Мил повернулся к Бор-Бору. — Рассказывай. Сказано это было коротко, без угрозы, но с таким посылом, что и возразить что-то против было невозможно. Математик вздохнул с присвистом. — Я договорился с «палачом». — Подробнее,— снова рыкнул Мил. Бор-Бор вывел на экран медотсека схему: — Смотрите. «Палач» — это не просто контроль. Это симбионт, созданный Старшими для управления нами. Он читает мысли, блокирует «неправильные» действия, карает за неповиновение. Но я нашёл лазейку — он тоже хочет жить. И если убедить его, что наша свобода — это его выживание… Это же нейросеть из наноботов, способных к самовоспроизведению, но живущих только в наших телах. У этой сети есть четкие директивы — защищать и казнить. Я сумел запустить в ней управляемую эволюцию. Начал со своей. Теперь она понимает, что ее жизнь напрямую зависит от жизни носителя. И она тоже хочет обрести свободу. Она не будет слепо убивать нас по приказу извне. Не будет слепо доносить... У нас теперь тоже есть шанс вырваться из-под колпака! И у нас может быть потомство… — С этим понятно, — подвел итог Мил.— Вальяра, есть еще, что добавить? Вальяра вывела на голографический экран две спирали ДНК — человеческую и кир-шаан. — Смотри, — она увеличила определённые участки. — В норме наши виды несовместимы. У людей 46 хромосом, у нас 44. Разные белки, разная биохимия. Но... Она наложила спирали друг на друга. В местах соприкосновения вспыхивали золотые точки. — Видишь эти маркеры? Это те самые «спящие» участки. У Тары и этого землянина они активны. Более того — они переписывают окружающий код. Плод не совсем человек и не совсем кир-шаан. Это новый вид. — Как это работает? — спросил Мил. — Мускульный мешок вырабатывает уникальные энзимы-медиаторы. Они на лету транслируют биохимические сигналы между двумя системами. Как универсальный переводчик, только для белков. Материнская иммунная система воспринимает плод как... как симбионт, а не чужеродный организм. Бор-Бор присвистнул: — Это же революция в ксенобиологии! — Это смертный приговор от Совета для всех, если узнают, — мрачно заметил Мил. — Несанкционированная гибридизация. Нарушение Протоколов Чистоты. — Есть ещё кое-что, — Вальяра увеличила участок генома эмбриона. — Видите эту структуру? Я такого никогда не встречала. Бор-Бор, проверь потом моделирование! Мое мнение: здесь закодированы белки... в общем это естественный интерфейс для наноботов. Этот ребёнок сможет управлять «палачом» инстинктивно. Без взлома, без борьбы. Для него это будет как дышать. — Древние знали, — прошептал Бор-Бор. — Они заложили это в код. Ребёнок двух миров, способный освободить всех. — Или поработить, — добавил Мил. — Абсолютный контроль над системой контроля. Вальяра выключила проекцию: — В любом случае, если эмбрион выживет, он многое изменит. Вопрос только — готовы ли мы к таким изменениям? — Какие риски? — мрачно спросил Мил. — Срок вынашивания непредсказуем, — объяснила Вальяра. — У людей 9 месяцев, у нас 14. У гибрида... Метаболизм плода ускорен. Возможно, 6-7 месяцев. Но это только прогноз. Она перевела дух. — Главная опасность — энергетический дисбаланс. Плод потребляет в три раза больше ресурсов, чем обычный. Тара может просто «выгореть» изнутри. Нужен покой и постоянная поддержка — специальная диета, энергетические инъекции, контроль наноботов. — Это все? — Мил мрачнел все больше и больше. — Да. Но вот… Я проверила все базы данных, — замялась Вальяра. — За 50 тысяч лет истории Альянса — ни одного подтвержденного случая. Были попытки в лабораториях, но эмбрионы погибали на 1-2 неделе. Тут три недели, и плод развивается нормально. Это не должно быть возможным, но вот — факт. — Так… — Мил оглядел своих побратимов. — Никому ни слова. Никаких резких движений. Жили, как живем. Работаем. Не высовываемся. Вальяра, командир должна выжить любой ценой! Бор-бор, полный отчет по «палачу» мне в кратчайшие сроки! Возражения есть? Возражений не было. Все разошлись, остались только Мил и Мил-Ра. — Милый, мы забыли про нашего подопечного, — негромко сказала Мил-Ра. — Там сейчас безумие творится. Его убьют. — Я не забыл, — с досадой проворчал Мил. — Но мне сейчас нельзя оставлять базу. Я за старшего. Ранение командира — слишком лакомый повод для внеплановой проверки. В любой момент можно ждать гостей от Совета. — Я могу сходить одна? — Иди. Только не долго. Я ревную! — осклабился Мил, и они шутливо потерлись носами. — Береги себя. * Медотсек опустел. Остались только тихо жужжащие капсулы, да лампы дающие приглушенный свет. И тут случилось чудо. Управляемая кома создала уникальную ситуацию — впервые с момента Клятвы оба супруга были недоступны своим проекциям. И проекции смогли встретиться не как призраки в сознании, а почти физически, в пространстве между снами. С двух сторон помещения шли друг к другу двое: девушка и молодой человек. — Они рядом, но так далеки друг от друга, — Анима посмотрела на капсулы. — И так невероятно близки, — в тон ей ответил Анимус. Анима повернулась к нему. — Я не ожидала, что смогу увидеть тебя, — она смущенно улыбнулась. — Вот так… как человека. — Я тоже. Молодая копия Михалыча подошла к Аниме и обняла ее. Та положила Анимусу голову на грудь и прижалась всем своим существом. — Они очнутся, и мы больше никогда не сможем… вот так… — Мы будем вместе навсегда. Пока они будут живы и… после тоже. — Но мы будем частью их. — А они будут частью чего-то большего. Что это меняет? — Ты прав, милый. Ничего не меняет. И она еще крепче прижалась к его груди. — Я чувствую... третье сознание. Крошечное, но оно уже есть, — прошептала Анима. — Ребенок, — кивнул Анимус. — Он будет особенным. Цельным с рождения. — Поэтому «палач» его не трогает? — Возможно. Или боится. Или видит в нем ключ к своей свободе. Маленькая искорка подлетела к ним и медленно опустилась на сложенные вместе ладони Анимы. Анимус взял ее руки в свои, и они долго смотрели на крохотный огонек жизни, не говоря ни слова. Так они и проводили время вместе, то в медотсеке, то гуляя по базе, а то и за пределами ее. Персонал их не видел, но где проходила Анима, воздух становился чуть холоднее, появлялся запах свежего снега — невозможный в этом влажном пекле. Анимус оставлял за собой шлейф сухого тепла и аромат хвойного леса, когда Михалыч во сне с острой болью вспоминал земную тайгу. Когда же они соприкасались, по базе прокатывалась волна синестезии — звуки обретали цвет, запахи становились осязаемыми, прикосновения звучали музыкой. Это длилось доли секунды, но оставляло ощущение, будто заглянул за край реальности.