Часть 2

      Харумаса ловко открыл тяжёлую дверь, и её металлический скрип эхом разнёсся по пустому бетонному пространству. Он галантно помог мне выйти, подав руку — его пальцы были удивительно прохладными на моей разгорячённой коже, и это прикосновение заставило меня вздрогнуть. Преувеличенно вежливо, с лёгким театральным поклоном, он закрыл дверцу, стараясь не хлопнуть ей в гулкой тишине подземки, а я в это время нажала на брелок, и машина коротко пискнула в ответ, мигнув фарами, словно прощаясь.       И, прежде чем я успела сделать шаг, его прохладная ладонь уже скользнула мне на талию — уверенно, властно, прижимая к себе. Лёгкий запах его одежды, остывшего ночного воздуха и чего-то неуловимого, сугубо его, ударил в голову. Он не говорил ни слова, но в этом жесте, в его внезапной твёрдости, читалось всё: и вопрос, и утверждение, и обещание.       Мягко не навязчиво он повел меня к выходу с парковки. В подъезде было чисто и светло, на небольших подоконниках стояли какие-то цветы.       Мы прошли к лифтам. Я вошла в кабину лифта первая, отражение в зеркальной стене — слегка растрепанные волосы, яркий румянец на щеках, слишком блестящие глаза. Харумаса зашел следом, и пространство мгновенно сжалось, наполнившись его теплом и запахом — кожи, ночного воздуха и свободы.       Щелчок кнопки, дверь с шипением закрылась. И, прежде чем кабина сдвинулась с места, он развернулся, и в следующее мгновение я уже была прижата к прохладной стене. Одна его рука скользнула мне на талию, властно и точно, вторая — ловко, почти без усилий, взяла за подбородок, заставляя поднять голову. Я оказалась в плену его горящих золотых глаз, в которых не осталось ни капли прежней лени, только напряженное, ждущее пламя.       Дыхание перехватило, в ушах зазвенело. Я замерла, полностью во власти его взгляда, который, казалось, сканировал самую душу. И видимо, лучник прочел в моих глазах не испуг, а ответное, сбитое с толку, но жадное ожидание, потому что его поцелуй был не таким, каким я его боялась или надеялась увидеть. Он не был стремительным или требовательным.       Его губы коснулись моих с невыносимой нежностью, мягко, почти вопросительно, словно проверяя и успокаивая одновременно. Это был не захват, а предложение. Медленное, сладкое таяние, от которого по всему телу разлилась теплая, тяжелая волна, заставляя веки сомкнуться, а пальцы непроизвольно вцепиться в складки его рубашки, лишь бы не потерять опору в этом внезапно поплывшем мире.       Его поцелуй был сладким, как опьяняющий нектар, и эта сладость быстро, неумолимо перерастала в нечто большее — в жгучую, всепоглощающую страсть. Первоначальная нежность растаяла, как утренний иней под солнцем, уступая место нарастающему, требовательному голоду. Губы Харумасы стали более уверенными, настойчивыми, заставляя мое собственное дыхание сбиваться в прерывистый, учащенный ритм.       Руки лучника, до этого державшиеся с почти церемонной аккуратностью, ожили. Они блуждали по моей спине, скользя по ткани платья, сжимая талию так, что на платье должны были остаться заломы. Лучник оглаживал крутые изгибы бедер с властным восхищением, его рука скользнула на горячую кожу в вырезе платья и медленно поднималась вверх. Каждое прикосновение было будто маленькое открытие, вспышка, за которой следовала волна мурашек.       Он прижимал меня к себе все ближе, стирая последние остатки дистанции, и я чувствовала каждый мускул его тела, каждое движение грудной клетки в такт дыханию. Прохлада его пальцев сменилась жаром в душном пространстве лифта пахло теперь только им — его кожей, его дыханием, его стремительно слетающим контролем.       Его горячий, уверенный язык скользнул по моей губе, легкий, слегка поддразнивая, выписывая неуловимый узор, от которого по всему телу пробежала мелкая дрожь. Это было обещание, смутный намек на бурю, которую он сдерживал лишь усилием воли. И стоило мне дрогнуть, ответить ему робким движением, едва приоткрыв губы в немом приглашении, как Харумаса мгновенно, с хищной ловкостью перехватил инициативу.       Поцелуй углубился, потеряв последние следы нерешительности. Теперь он не спрашивал — он исследовал, владел, забирал. Его язык был уже не нежным гостем, а полноправным хозяином, который знал, как дразнить, куда коснуться, чтобы перехватило дыхание, как ласкать, чтобы в коленях подкашивалось, а сознание затуманивалось сладким, густым мраком. Лучник был настойчивым, безжалостным в своем желании, и в этом стремительном водовороте ощущений я могла лишь цепляться за его плечи, тонуть в этом золотом, пылающем взгляде, который теперь видел меня насквозь, без остатка. Руки сами по себе легли на твердые плечи и медленно поднялись вверх, зарывшись в мягких черных волосах. Прижимая ближе, вызывая довольную улыбку на губах парня.       Тихий, пронзительный звон раздался словно где-то в другой вселенной. Лифт с мягким толчком остановился, и Харумаса едва оторвался от моих губ, его дыхание было тяжелым, неровным. У меня невольно вырвался разочарованный вздох. Его взгляд горел темным, почти диким золотом, а собственный видок был потрепанным и слегка диковатым — волосы сбились на лоб, губы влажные, запекшиеся от моей помады. В этом образе не осталось и следа от прежнего скучающего денди.       Прежде чем я успела что-либо понять или сказать, Харумаса ловко, почти без усилий, поднял меня на руки. Я снова поразилась той неожиданной, звериной силе, что скрывалась за его хрупкой, утонченной красотой. Я едва ли успела мельком заметить номер его двери — 714, да и саму дверь тоже, лишь смутно зарегистрировав матовое темное дерево.       Стоило лучнику только переступить порог и толчком ноги захлопнуть дверь, как его ловкие, уверенные руки снова поймали меня в свои сети и прижали к себе в полумраке прихожей. Теперь в воздухе висела абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь нашим сбитым дыханием, и нам точно, окончательно никто не мог помешать.       Лучник развернул меня и снова прижал спиной к стене, на этот раз холодной и гладкой. Он улыбался так лукаво, так самодовольно и с таким предвкушением, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд пылал чистой, не скрываемой более жаждой и немым обещанием долгой, насыщенной ночи.       Я чувствовала себя маленькой, трепещущей мышкой, которую наконец-то поймал изысканный, терпеливый кот и теперь собирался медленно, со вкусом и наслаждением…       Что он там «собирался» — додумать я не успела. Его поцелуй снова обрушился на меня, словно всесокрушающая лавина, погребая под собой последние жалкие поползновения различных мыслей, оставляя в живых только одно — острые, обжигающие, животрепещущие ощущения. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до жара его губ и прохлады стены в спину, до властных рук, вновь заявляющих свои права на мое тело.       Харумаса прижал меня к поверхности, и мое тело отозвалось машинально, повинуясь древнему инстинкту, — руки сами обвили его плечи, будто только в них и была единственная опора в этом уплывающем, лишенном тверди мире. Пальцы стали деревянными, а движения — неумелыми, робкими, будто впервые открывавшими для себя такую близость. Одним лишь поцелуем он дурманил разум и присваивал себе, околдовывал с такой силой, с какой не смог бы ни один другой мужчина. В его искусстве была какая-то тёмная, первобытная магия, против которой не было ни желания, ни возможности защищаться.       Я запустила пальцы в его мягкие, тёмные волосы, чувствуя, как собственные ноги почти рефлекторно обвивают его поясницу, ища точки опоры в этом вращающемся, потерявшем ориентацию пространстве.       Харумаса перешел на шею, вызывая первый протяжный стон и ощущение бегущего тока по коже, его губы и язык выписывали замысловатые, горячие узоры на коже, а легкие, точные укусы оставляли после себя яркие алые отметины, которые рождали странные, абсолютно незнакомые доселе чувства — головокружительную смесь острой боли, сладкого обладания и пьянящей слабости. Я прижималась к нему так крепко, как только могла, вообще не заботясь ни капли, что могу что-нибудь ему сломать.       Харумаса выглядел хрупким, но под этой показной утонченностью скрывалась настоящая сила, стальная воля и довольно упрямый характер, читавшийся в каждом напряженном мускуле, в каждой уверенной линии его тела.       В его объятиях я чувствовала себя открытой книгой, которую прочесть до дна может лишь он один. Ему хватало едва заметного движения, чтобы изменить давление, смягчить прикосновение или прервать поцелуй, дав мне глотнуть воздуха, прежде чем снова погрузить в водоворот ощущений.       Его ласки становились все более жадными, требовательными, словно он нуждался в моих прикосновениях и во мне самой, как обычный человек нуждается в воде или воздухе. В этой жажде было что-то первобытное, откровенное, что заставляло отвечать ему с той же силой, с тем же исступлением.       Тело само поддавалась на немую просьбу, отзываясь дрожью и короткими стонами, руки невольно скользнули по крепкой спине, прижимаясь всем телом, ощущая его желание и тихую усмешку.       Его прохладные, умелые пальцы проникли под ткань платья, ощущая ответный трепет кожи. Рука, сжимая разгоряченную плоть, медленно поднималась вверх, скользя по бедру, ягодице и плавно останавливаясь на талии, владея мной с невозмутимой, почти бесцеремонной уверенностью.       Узел внизу живота стянулся ещё сильнее, я раздвинула бедра приглашая приступить к более откровенным ласкам. Мне уже было мало.       Прервав поцелуй, Харумаса убрал руку из-под платья, нашел застежку на спине и медленно, с явным наслаждением потянул её вниз, поглаживая открывающиеся участки кожи, как будто разворачивая самый дорогой и долгожданный подарок.       Мысли путались, ощущения нарастали, стоны становились все громче, а желание все сильнее. Встав на ноги, я позволила ему полностью расстегнуть платье. Он отошел на шаг, и я почувствовала, как ткань, словно жидкое серебро, с шелестом соскользнула на пол, оставив меня перед ним в одном только смущении и жгучем предвкушение.       Золотые глаза слегка потемнели, расширившиеся зрачки с нескрываемым, животным голодом неспешно, досматривали каждую линию, каждый изгиб. Он облизнулся и сердце трепануло птицей в клетке. Затем он снова подался вперед, обрушив новый, еще более жгучий и властный поцелуй на мои губы, одновременно касаясь пальцами уже затвердевших, невыносимо чувствительных сосков. Раздался мой протяжный стон.       Оторвавшись от меня, он разрешает снять с себя одежду. Мои руки неловко спотыкаются о мелкие пуговицы его рубашки, он легонько, с наслаждением усмехается, заметив мой жадный, потерянный взгляд на его подтянутое, мускулистое тело.       Зачарованно провела ноготками по плечам, плавно спускаясь к прессу, видя, как напрягаются мышцы и слыша его шумный вздох. Добираюсь до пряжки ремня, поднимая взгляд на открывшийся вид.       Растрепанный, разгоряченный, с румянцев на щеках и явным опьянением в потемневших золотых глазах.       Вид зачаровывает настолько, что какой-то момент я понимаю, что откровенно засмотрелась, тут же поймав лукавый и снисходительно-понимающий взгляд, полный мужского, абсолютно заслуженного самодовольства.       Харумаса ловко пододвигается, проводит губами по шее, спускается к груди, оставляя на коже влажный, обжигающий поцелуй. Мои руки непроизвольно впились в его плечи, всё тело было невероятно, почти болезненно чувствительным.       Властные прикосновения, его губы прикусывают сосок вызывая громкий стон, невольно слегка сжимаю бедра от предвкушения. Несколько поцелуев-укусов на груди, завтра я точно не смогу ходить с декольте. Но когда умелые, знающие пальцы замерли у самого чувствительного места, я невольно громко застонала, двигая бедрами навстречу. — Есть пожелания? — Его хриплый голос выбил меня из реальности, на минуту точно, затем очнулась. — Сдаюсь на твою милость. — Игриво улыбнулась, видя, как его взгляд на минуту становится серьезным, внимательным.       Затем он усмехнулся и укусил за губу, требовательно оттягивая их назад. Харумаса дразнил каждым движением, растягивал удовольствие, превращая его в изощренную пытку, вынуждал раскаляться дотла. С трудом он удерживался, чтобы не ввести пальцы внутрь, скользя снаружи.       Однако стоило ему убедится, что естественной смазки достаточно, его пальцы проникают внутрь. Дыхание перехватывает от того, как он вдвигает пальцы. Медленные уверенные движения пальцев внутри сливаются с ласковыми поцелуями. Сладко, ярко, головокружительно.       Кажется, уже сам Харумаса пропитался силой электро, иначе как объяснить ощущение, будто ток бежит по венам, зажигая каждую клеточку. Мой гортанный стон и довольная улыбка. Он издевался. Тело непроизвольно дёргается — другая его рука ложится поверх основания бедра, так что большой палец ладони накрывает клитор. Медленные уверенные движения пальцев внутри сливаются с ласковым трением снаружи. Сводит с ума, заставляет стонать ему в губы.       Он оторвался от своего занятия, вызывая протестующий стон. Думаю, мой протест был виден и во взгляде, обращенным на него, но он только усмехнулся, глядя мне прямо в глаза облизал важные пальцы, отчего у меня, кажется, совсем отключилась голова. Он усмехнулся: — Какая нетерпеливая…       Бедра сами качнулись ему навстречу, его пальцы надавили на самые чувствительные точки, отчего у меня прогнулась спина, как только он снова наклонился надо мной, руки впились в его плечи, словно в спасательный круг.       Хотя вряд ли спасательный круг будут так сильно прижимать к себе. Его жесткие поцелуи укусы снова обрушились на шею и грудь.       Странное, невыносимое чувство пика, которое вот-вот волной должно накрыть с головой, свести с ума и вызвать перед глазами сотни, тысячи, миллионы искр, но Харумаса намеренно, с наслаждением оттягивал именно этот момент, в конце концов легонько коснувшись клитора, отчего напряжённое, возбуждённое тело отреагировало слишком бурно, вздрогнув всем существом. — Хва-атит… — медленно, с надрывом протянула я, слегка всхлипывая, скользя руками по его плечам ближе к шее не вольно слегка царапая ногтями, же не в силах выносить это сладкое истязание.       Его довольная, лукавая улыбка буквально светилась в полумраке комнаты. Он хрипло, с торжеством рассмеялся, а затем склонился, вырывая из реальности очередным, крышесносным поцелуем, в котором уже не было и тени игры — только чистая, неподдельная, всепоглощающая страсть. Могла ли я представить это, наблюдая за ним в приемной, или украдкой из окна медицинского корпуса? Точно нет.       «Он гораздо сильнее, чем кажется. Как лапша с курицей и перцем чили, которая притворяется еле сладким молочным чаем». Кажется, как-то так отозвалась о нём Мияби в нашем разговоре… Как же она права.       Сердце колотилось о ребра, грозя разбить их в щепки. В ушах стоял оглушительный шум прибоя из крови и собственного тяжелого дыхания. Харумаса решительно раздвинул мои колени, не позволяя разорвать поцелуй, лишь покусывая губы в наказание за попытку отстраниться. Он устроился между моих ног, и в этом движении была такая уверенность, такое понимание своей власти, что по коже пробежали мурашки.       Его губы вновь обжигали шею, скользили ниже, к груди, в то время как пальцы ловко вскрывали упаковку.       Легкий укус внутренней части бедра, заставил громко охнуть и шире раздвинуть ноги, чем тут же воспользовался Харумаса, проведя языком по складкам, собирая влагу.       Мой протяжный стон стал для него наградой, рука сжала простынь, другая невольно зарылась в его волосы, заставляя ещё несколько раз провести языком по самым чувствительным местам.       Он мягко отстранился, окончательно избавляясь от штанов и нижнего белья, его напряженный член слегка блестел от смазки, непроизвольно залюбовавшись обнаженным телом лучника, почти не заметила, как он ловко надел презерватив и снова склонился ко мне, удобно устраиваясь между широко разведенных ног.       Я почувствовала прикосновение головки члена в самой сокровенной глубине, и меня пробила внутренняя дрожь — предвкушение, смешанное с нетерпением.       «Когда уже?» — пронеслось в голове с исступлением. Хотелось схватить его, приказать, взять самой, если потребуется. Все эти мысли промелькнули за секунду. Но когда он вошел, постепенно, неумолимо заполняя собой, все мысли испарились.       Руки сами впились в его спину, оставляя на коже красные полосы. Не царапины, но следы — жгучие, как и все, что он делал. Чувство полной заполненности вырвало у меня облегченный вздох, а спина сама собой выгнулась, отзываясь на совершенство происходящего. Это ведь Харумаса. Мой Харумаса. В его объятиях даже боль становилась наслаждением, а границы тела растворялись. Я заинтересовалась им, увидев в исследовательском институте, затем увидела его имя в списках, вместе с фотографией. Несмотря на его тяжелую ношу, он все равно продолжает идти вперед и меня это поразило, восхитило.       Он почти никогда не обращал на меня внимания, лишь мельком здоровался в белых коридорах, скользя равнодушным взглядом. Серая мышь, отлично сливалась со стенами, но ради него хотелось стать кем-то другим.       Он качнул бедрами, и мое тело ответило ему с поразительной, почти пугающей отзывчивостью. Снова поцелуй — дикий, сумасшедший, агрессивный. Он начинал двигаться, и я, даже потеряв ориентацию, инстинктивно подавалась навстречу, захваченная водоворотом ощущений. Все стало мокрым, горячим, интенсивным, нарастающим с каждым движением. В этот поток вплетались беспорядочные ласки — пальцы, впивающиеся в кожу, укусы, поцелуи, прерывистое дыхание и глухие стоны.       Его язык властно и сладко проникал в глубину моего рта, движения становились все резче, быстрее, требовательнее. Я зажмурилась, боясь этого всепоглощающего контакта. Не от стыда — от переполнявших чувств, слишком ярких, почти невыносимых. — Посмотри на меня, — его голос прозвучал как приказ, облеченный в бархат, и ослушаться было невозможно.       Я открыла глаза и встретила его взгляд — расплавленное золото, полный неподдельного упоения. В этот момент он сделал особенно глубокий толчок, и волна удовольствия накрыла с головой, мой томный громкий стон. Больше всего на меня действовал его вид — растрепанный, разгоряченный, полностью отдавшийся моменту. Мне нравилось видеть его таким, утратившим контроль.       Невольно я дёрнулась, потянувшись рукой вниз, чтобы усилить и без того невыносимое наслаждение, но он был начеку. Его пальцы мягко, но неумолимо перехватили моё запястье, прижав к матрасу. — Покажи, — его голос прозвучал низко и хрипло, а в золотых глазах плясали голодные искры. Мягкая, соблазнительная усмешка тронула губы. — Я сделаю всё сам.       Эти слова, его вид, каждое движение — всё это окончательно сносило крышу. Он двигался в идеальном ритме с ласками, сводя с ума. Я выгнулась, инстинктивно пытаясь сжать его бёдрами сильнее, прижать ближе, раствориться в нём.       Он тут же подхватил этот порыв, легко отпустил мою руку, чтобы поддержать меня под бедром, углубляя проникновение.       Его пальцы скользнули между наших тел, найдя ту самую чувствительную точку с такой точностью, будто читал моё тело как открытую книгу. Он ловил мои стоны, вслушивался в каждый из них, ловя отклик на каждое свое движение.       Преддверие оргазма накатило внезапно и неумолимо, будто всё тело вот-вот сведет судорогой наслаждения. Я не знала, что удовольствие может быть таким всепоглощающим, таким острым, что от него хочется плакать.       Удовольствие тянулось нугой, дыхание сбивалось, стоны становились громче, рука сама потянулась к груди, сжав ноющий сосок.       Расплавленное золото его глаз неотрывно следило за моими метаниями, ускоряясь с каждым толчком.       Жар раскалённой волной прошелся по телу, будто проходя через тысячи игл, неся с собой его запах — кожи, пота, страсти. Всё моё тело затрепетало в конвульсиях, и в сорвавшемся стоне потонуло его имя. Пальцы до боли впились в простыню, цепляясь за реальность.       Пока я приходила в себя, дрожа в ярком, бесконечном откате, он не дал мне опомниться. Его хватка стала железной, движения — решительными и глубокими. Несколько мощных, финальных толчков — и он, мягко взяв меня за подбородок, повернул лицо к себе. То, что он кончал, не отрывая от меня взгляда, сжигающего золотым огнём, стало последним каплей.       Это томный взгляд, этот стон от которого все тело напряглось и задрожало…       Я чувствовала, как его тело обмякло, как грудь всё ещё тяжело вздымалась в такт моему дыханию. Его член, став мягким, легко выскользнул, когда он чуть отстранился бёдрами, ложась рядом. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь нашими прерывистыми вздохами и тиканьем часов где-то вдалеке.       Лениво глянув куда-то в сторону, он повернулся ко мне и потянул к себе. Покорно позволила себя обнять и уткнутся носом в макушку. — Вкусно пахнешь, — его голос, низкий и разбитый, прозвучал прямо над ухом.       Я лишь хмыкнула в ответ, уткнувшись лицом в его шею. Сил на слова уже не оставалось, веки наливались свинцовой тяжестью. Мысли путались, пытаясь оценить ситуацию: не планировала оставаться на ночь, но мысль сбежать отсюда казалась кощунственной. Ладно, так уж и быть. Только бы проснуться пораньше.       Он, словно угадав мои сомнения, притянул меня ещё ближе. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Комната тонула в бархатной темноте, и только лунный свет серебрил край подушки. Тиканье часов за стеной теперь казалось не раздражающим, а убаюкивающим. В этом странном уюте, в тепле его тела, любое сопротивление было бессмысленным.       Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание окончательно отключилось, — это его руку на своей спине, твёрдую и уверенную, словно я была его самой ценной добычей, которую он и не думал отпускать.