сладких снов

                    Между латинским городом и сияющим гигантизмом Структуры лежало темное пятно старых шлюзов и ремонтных сооружений. Здесь не было никого, кроме добровольных изгнанников или того, что от них осталось. И ничего, кроме свалки устаревших ржавых деталей.       Теперь здесь разместились медики, военные, представители новостных каналов, множество раненых гражданских-беглецов и гражданских-волонтеров. Время от времени над головой шумели вертолеты СМИ и скорой помощи. Теперь, когда ворота были открыты, транспорт курсировал в город и обратно, эвакуируя людей. Масштаб последствий случившегося едва ли можно было вообразить. Но любой, даже тот, кто смотрел новостную пропаганду двадцать четыре на семь, понимал, что хорошего будет мало.       Латинский город был обособлен от Структуры более пятидесяти лет. Однажды все ворота Эль Сакраменто закрылись, а культисты создали свою сеть, обособленную от Королевы, расставили глушители для сигналов извне и сбивали любой наземный или воздушный транспорт, приближающийся к стене. Связь с районом почти полностью оборвалась. Многие предполагали, что дело в религии — Правительство не признавало религиозных организаций, а все крупные объединения на религиозной основе преследовались по закону. Но ни одна секта не могла держаться на одной лишь вере. В латинском городе была своя религия и своя культура. Своя власть. Количество банд в Структуре огромно, но картель, управляющий целым районом, это беспрецедентно. Правительство любило раздувать на телевидении расследования и теории о причастности латинского города и картеля ко многим терактам. Половина из этого была бессмысленным шумом. Другая половина, как подозревалось, имела смысл. В конце концов, подпольная торговля и черный рынок были активны с обеих сторон. Год за годом Интерпол отправлял в латинский город своих людей под прикрытием, вытаскивая информацию медленно и осторожно. Это была игра вдолгую. Судя по тому, что теперь латинский город будет вскрыт и разрушен, Правительство нашло то, что хотело.       Соуп отдал своих людей на попечительство медиков и отправил беглую семью к волонтерам. Женщина слезно благодарила его. У нее был растерянный вид, словно она не верила в свою удачу. Ее глаза не отрывались от Структуры. Ближе к рассвету реклама сменилась бессмысленными картинками — пустыми бегущими строками, плывущими карпами, скользящими линиями, плавными изгибами, похожими на облака. Это называлось «белый час». Время, когда все переставало существовать и оставалось ничего.       Позже он вошел в палатку «Гражданской безопасности», где располагался временный командный пункт. Им заведовал лейтенант Хаксли. На связи был командир Уайт. Сойер и Кент уже сидели там с пластиковыми стаканчиками черной кофейной жижи, налегке, без шлемов. Оружие лежало, прислоненное к ножкам их стульев.       Под руководством Хаксли они составили первичный рапорт для формирования дальнейших действий. Имя Гоуста упоминалось два раза, но Соуп был уверен, что к завтрашнему дню оно исчезнет отовсюду, кроме памяти присутствующих.       Когда он вышел из палатки, Сойер последовал за ним.       — Мы еще увидимся, сэр? — спросил он, пытаясь скрыть серьезность дружелюбием.       Соуп обернулся. Он был удивлен, что к концу ночи Сойер сохранил все части тела. Его преследовала мысль, что парня ждет неминуемая смерть, просто потому что так все устроено. Возможно, из-за Роуча.       — Кто знает, — ответил Соуп. — Если оба будем живы, возможно. Держись, Сойер.       Ради их общего блага Соуп надеялся, что этого не произойдет.       Шепард связался с ним почти сразу, как только он вышел за пределы самой большой суеты.       — Капитан МакТавиш, прием.       — На связи, сэр, — отозвался Соуп, глядя на светлеющее небо Структуры. Вдали от прожекторов и фонарей все казалось еще по-ночному темным, а негаснущая Структура со всеми ее громадами и непостижимыми формами, несмотря на то, что все они, где бы они ни были, всегда оставались внутри нее, выглядела недосягаемо, непокоримо. Рядом с ним тянулось ограждение перед бетонным каналом, заполненным огромными синими и красными трубами, и стоял едва заметный запах аммиака.       — Я получил донесение, что ваша миссия окончилась. Успешно?       Нет, совсем не успешно.       — Церковь разрушена. Сбор данных не удался.       — Понятно. — По голосу невозможно было сказать, доволен ли он. Он всегда говорил одинаково решительно, вне зависимости от того, насколько дерьмова ситуация. Раньше Соуп уважал его за это. — В таком случае я жду вашего возвращения и отчета. Хорошая работа. Конец связи.       Поскольку его здесь не было, Соуп позволил себе недоуменно скривить лицо. Затем он отключил скрепляющие механизмы и снял шлем. Прохладный воздух облизал вспотевшее лицо. Он провел рукой по волосам и встряхнулся, как собака. Приятного ощущения после трудной миссии не было. Он подумал о том, насколько иными были бы результаты, будь с ним его команда.       Не задерживаясь на этой мысли, он направился на поиски Гоуста. Тот исчез почти сразу, как только открылись ворота. Возможно, у него тоже была маскировка. Соуп не рассчитывал, что найдет его, но решил попытаться. Интуиция, или надежда, подсказывала ему, что Гоуст мог не уйти сразу, даже если его работа на этом была закончена.       Он обошел лагерь по краю, избегая журналистов и камер, прежде чем заметил в темноте еще более темное пятно. Гоуст сидел на раскладном стуле посреди ни черта, закинув лодыжку на колено, и выглядел отдыхающим. Меч лежал у него на бедре бледной полосой света. Винтовка упиралась в землю. Мелкие части механических рук подсвечивались крошечными пятнышками. Визор был отключен и матово темен.       — Капитан МакТавиш, — произнес он, когда Соуп приблизился. — Приберег место.       Рядом стоял еще один раскладной стул. Соуп перешагнул и опустился на него, положив шлем на ногу.       — Удивлен, что ты еще здесь, — сказал он.       — Хотел услышать, что ты скажешь, — ответил Гоуст. Его небрежная проницательность каким-то образом успокаивала. По крайней мере, он был честен и явно ожидал этого в ответ.       — Мне особо нечего говорить, — признал Соуп. — У меня есть только вопросы. И раз ты еще не ушел, возможно, это значит, что я могу получить ответы.       — Возможно, — отозвался Гоуст. — Попробуй.       — Послушай, я догадываюсь, какие связи у тебя в Интерполе, — Соуп уперся локтем в колено и повернулся к нему. — Могу я рассчитывать, что разговор останется конфиденциальным?       Гоуст, вероятно, был связан с Шепардом. Такие, как он, модифицированные с ног до головы, обычно слушались приказов, хотели они того или нет. Такие импланты? Это пожизненная служба.       Гоуст, тем не менее, ответил:       — Я скажу прямо, капитан МакТавиш: мне плевать на Интерпол.       — Ну, ты извинишь мне сомнения, — криво улыбнулся Соуп. — Потому что ты все еще здесь, очевидно, работаешь на Интерпол.       — Я вызвался добровольцем. Личные счеты. — Ему нравилось подавать истину, как загадку. Словно они оба знали, о чем он говорил, и разделяли шутку. У Соупа были свои предположения. Он видел, как Гоуст раздавил мозг Отца, и видел кровь на мече, когда Гоуст спустился вниз. Он, в конце концов, слышал, что сказал Отец. — Интерполу это оказалось выгодно. С другой стороны, мне все еще не известно, как капитан сто сорок первой оказался здесь.       Он произнес «здесь» медленно и неопределенно, как нечто, нелогичное в самом своем существовании.       — Что-то вроде ссылки за плохое поведение. — Соуп посмотрел на Структуру, не спящую в своем «белом шуме». Издалека она вызывала тоску, а вблизи — отчаяние. — Я здорово встал поперек горла начальству. Много нюансов.       — Объясни.       — Как насчет сотворить свою раннерскую магию и узнать самому? — предложил Соуп просто из интереса.       — Нюансы, — с мягкостью, такой же синтетической, как и его голос, объяснил Гоуст.       Соуп покачал головой, размышляя, не обернется ли ему это боком.       — До того, как я стал капитаном сто сорок первой, на моем месте служил другой человек. Мой наставник. Он пропал во время операции в прошлом году. Интерпол уверен, что он мертв. Я так не считаю. Думаю, я получил этот ранг по наследству и в качестве утешительного приза. Теперь всех раздражает, что я пользуюсь им по делу.       Гоуст издал скрежещущий звук.       — Капитан Джон Прайс, так?       Соуп выпрямился.       — Ты его знаешь?       — Нет. Читал рапорты.       Эти рапорты были секретны. Соуп не знал о них всего, даже когда помогал их составлять.       Нетраннеры умели многое, но Интерпол умел держать их под контролем. Существовала особая защищенная подсеть Королевы, в которой работал Интерпол, и если Королеву поддерживало не менее трех сотен нетраннеров, то примерно четверть этого числа содержала системы Интерпола. Пробиться через них было практически невозможно. До сих пор никому не удавалось.       Когда Соуп говорил о «раннерской магии», он имел в виду, что способности Гоуста превосходили все, что ему прежде доводилось видеть. Но такое свободное скольжение по сети Интерпола вызывало настороженность. И, конечно, восхищение.       — Я собираюсь превысить должностные полномочия, — сказал Соуп честно и серьезно. — Но если бы ты мог помочь, я был бы тебе благодарен.       — Я слушаю.       — В Церкви мы не собрали никаких данных. Но ты был в системе. И с твоими способностями можно предположить, что тебя послали туда вытащить что-нибудь ценное, прежде чем мы все разрушим. Мне нужна информация о Владимире Макарове, которую ты можешь мне дать.       — Хорошо, — ответил Гоуст.       Соуп уставился на него.       — Так просто?       — Почему бы и нет?       — Ты убедил меня, — сказал Соуп после паузы. — Тебе действительно плевать на Интерпол. Или ты крыса и работаешь на кого-то еще.       Послышался короткий смех, словно шум помех по радиосвязи.       — Забавно. Когда я в последний раз смотрел, Интерпол был обеденным столом для крыс. Я выполняю приказы, капитан МакТавиш, как и ты. Но в отличие от тебя я не обременен романтизмом и ушел бы в любой момент.       Соуп не стал спрашивать, что его останавливало. Ответ был очевиден.       — Романтизмом? — вместо этого спросил он.       — Вера в духовную взаимосвязь всех вещей и вечное самоистязание во имя высших ценностей. При осознанной невозможности их достижения. Так ли я говорю?       — Без понятия, — слегка растерянно сказал Соуп. — С чего ты взял, что это относится ко мне?       — Ты рано поступил на службу и с честью нес воинский долг. Но нарушал много правил, считая, что они противоречат твоему пониманию правильного. Как сейчас. Это мало к чему привело. Твои беседы с штатным психологом демонстрируют высокую склонность к рефлексии и творческому осмыслению действительности. Поэтому я обращаюсь к терминам искусства. — Заметив удивленный взгляд Соупа, он добавил: — В сети есть вся твоя жизнь, капитан МакТавиш. Нужно только правильно ее прочитать.       — И тебе обязательно нужно прочитать, — сказал Соуп, затрудняясь определить, впечатляло это или отталкивало. Может быть, и то и другое.       — Информация просто существует для меня. Получить доступ к твоему нейроимпланту все равно что взять предмет не протягивая руки. Я видел, что произошло с твоим телом, когда я произнес имя твоего капитана. Очевидно, ты движим личными чувствами и веришь в них больше, чем в установленный порядок системы. Но в своей борьбе постоянно сомневаешься.       Соуп испытывал одновременно волнение и отчуждение от мысли, что кто-то может видеть его так. Возможно, это от одиночества, хотя он никогда не задумывался, одинок ли он, жаждет ли быть узнанным. Возможно, потому, что Гоуст выдавал интимную информацию, как анамнез.       — Жутко, — сказал Соуп.       — Спасибо, — польщенно ответил Гоуст.       Возможно, Соуп ошибался. Интерпол не вживил бы настолько передовые аугментации кому попало. Особенно человеку с такой свободой воли. Возможно, это было дело рук Церкви. Технологии, которые они видели там, внизу, свидетельствовали о высоком уровне биоинженерии. Не говоря уже об ужасающих экспериментах.       Возможно, Церковь смогла создать не только тварей. Но и кого-то вроде Гоуста тоже. В конце концов, у них был Первый Донор.       Гоуст слегка повернул к нему темный щиток визора. Белые полосы на челюсти казались люминесцентными.       — Интересно? — спросил он с той же интонацией, с которой спрашивал прежде.       Соуп слегка улыбнулся.       — Да, ни хрена не могу понять, что ты такое.       — Можешь ли ты понять, что такое ты? — с каким-то особым оттенком удовольствия отозвался Гоуст, как будто ему понравились слова Соупа. Соуп считал, что сформулировал их донельзя глупо.       — С твоей точки зрения, очевидно, я поток данных.       — Я стараюсь проявлять к тебе большее уважение, чем к потоку данных. Ты осознаешь себя.       Судя по его тону, это была шутка. Соупу казалось, что они бродили по грани серьезности.       — Что культисты сделали с тобой? — спросил он. Мысль об этом не переставала преследовать его.       Гоуст помолчал.       — Что тебе известно о ритуалах Церкви? — вместо ответа сказал он. Соуп ожидал, что он извернется. Интерпол, похоже, не был для него личным, а это было.       — Немного. Культ Отца Сарагосы связан с машинами. Культисты считают, что это идеальная форма существования и человек должен к ней стремиться. Отсюда разные практики вроде отказа от плоти, «смерти в системе» и тому подобного. Они якобы ведут к перерождению. Честно говоря, я знаком с этим только по отчетам.       — Примерно так, — подтвердил Гоуст. — У них есть ритуал, который называется «Погребение». Основа пути к перерождению, о котором ты говоришь. Он состоит в том, чтобы поместить человека в машину, которая постепенно будет убивать все органы, кроме мозга. Мозг поддерживается за счет искусственной системы жизнеобеспечения.       Он замолчал. Соуп подумал, что ему стало неприятно говорить об этом, но знал уже достаточно, чтобы понимать, насколько неправдоподобна эта мысль в отношении Гоуста. Гоуст просто закончил говорить.       — Ты прошел через это? — Соуп задал вопрос спокойно, непроизвольно беря тон, который использовал для общения с жертвами в критических ситуациях. Его переполняло отвращение.       — Я? Нет, — сказал Гоуст, словно они говорили о давно забытом деле. — Тот, кто подвергся этому мучению, умер. Я — результат.       Он странно произнес «я». С тем же успехом он мог сказать «это». Но «тот, кто» — звучало так, слово речь шла о мусоре.       Он не осознавал себя больше? Думал, что умер? Возможно, отделил себя от того, кем был. Перестал считать себя человеком. Соуп перебирал травматические реакции в голове, испытывая гнев, уже знакомый, и отчаяние, тоже знакомое. Он хорошо с ними справлялся. Они были похожи на фоновую музыку, пока он действовал.       — Ты сочувствуешь, — сказал Гоуст. — Мило.       От неожиданности Соуп засмеялся и почувствовал себя легче. Этот иронически ровный тон.       — Рад угодить. Мне жаль, что тебе пришлось пережить это, — честно сказал он. — Или тому, кто умер там.       — Ну разве ты не романтик? — Гоуст плавно поднялся на ноги, взял с земли винтовку и закинул меч в магнитные ножны на спине. — Проверь почту, как вернешься домой. Советую сделать это в ближайшие часы. Интерпол время от времени просматривает личные аккаунты сотрудников.       Соуп все еще с трудом верил, как просто ему удавались подобные вещи. Хром был лучшим нетраннером, которого знал Соуп, но даже он, вероятно, не мог сделать того, что делал Гоуст, так легко, как делал Гоуст.       — Спасибо, — сказал Соуп. — Правда. Для меня это важно.       Он все еще не был уверен, что это останется между ними. Гоуст был себе на уме. Даже слишком взбалмошный. Но если Соуп обнаружит ту информацию, которую ищет, он будет искренне благодарен.       — Всего доброго, капитан.       Тело Гоуста покрыл отражающий маскировочный слой. Соуп на секунду заметил, как исказился свет, когда он прошел мимо. Затем осталась только тишина, сияющее величие Структуры и пустой раскладной стул рядом. Соуп встал и направился в палатку временного штаба, чтобы договориться о транспорте.       К тому времени, когда он въехал в город, рассвело. Небо посерело, но его почти не было видно на нижних уровнях Структуры. Здесь все было переполнено светом, как днем, а вместо неба был узор гигантских зданий. «Белый час» заканчивался. Вскоре должны были открыться первые не круглосуточные магазины, хотя на окраинах почти не было элитных заведений с графиком работы. Сразу после первого большого стопа на шоссе водитель, какой-то агент, включил турбины и вклинился в поток на втором уровне. Они плыли змеиным путем по воздушным трассам, пока все не расчистилось перед самым большим зданием Структуры — штабом Объединенных сил обороны. Или «Пирамидой». Все три мощные гладкие грани сияли стальным голубым. Мириады кирпичиков-окон опоясывали ее там, где находились просматриваемые снаружи офисы. Охранные дроны звездочками плавали вокруг, пяля по сторонам механические циклопьи глаза в рассчитанные промежутки времени. На самой вершине красной точкой мигала одна из сетевых вышек Королевы.       На пару километров вокруг Пирамиды тянулись склады и транспортные линии. Агент на пропускном пункте предоставил охране документы, и они поехали дальше. Соуп ощущал усталость в каждой мышце и особенно в уме. Ему хотелось снять броню и поскорее добраться до дома.       Как только машина остановилась возле здания и Соуп прошел все сканирования на входе, он направился к лифту и нажал на шестой этаж, продиктовав свой идентификационный номер и приложив к панели запястье с вшитым кодом. Его выбросило в коридор, по которому шныряли люди в военной форме. Они расступались перед ним и останавливались, чтобы отдать честь. Он едва ли помнил по именам кого-то, кроме нескольких аналитиков, занимавшихся планированием и сбором информации.       Штаб сто сорок первой был небольшим. Общая раздевалка, оружейная и конференц-зал. В раздевалке в это время он нашел только Скэркроу. Тот сидел за оружейным столом, жуя зубочистку, и ковырялся в винтовке с импульсными зарядами. Судя по выражению лица, эта винтовка отняла у него жену и детей.       — Капитан, — поприветствовал он, откидываясь на спинку стула. — Слышал, ты устроил шум сегодня ночью.       — Где ты это слышал? — спросил Соуп. Он зашел в свой отсек, где были аккуратно сложены его вещи: несколько фотографий, запасная гражданская одежда, военная форма, несколько пар ботинок, две изношенные кобуры с ножами и потрепанный флаг сто сорок первой на стене. Он взглянул на фото с «Царь-рыбы», приклеенному к стене, и коротко постучал костяшкой пальца под изображением Прайса.       — Да это во всех новостях, — повысил голос Скэркроу. — «Севен-ньюс» — новостные пираньи.       Разъединяя крепежи брони, Соуп обернулся. Над краем двери виднелся включенный без звука телевизионный экран. Транслировали кадры из латинского города. Церковь превратилась в черные руины, похожие на сгоревший труп. Вечный корреспондент «Севен-ньюс» с раздражающим лицом параллельно трепал губами на видео.       Соуп закончил с костюмом и слегка размялся, ощущая прохладу на коже. Затем начал натягивать на себя футболку и штаны. Старая куртка с ремнями дожидалась его на вешалке.       Когда он вышел с сумкой на плече, Скэркроу сидел, закинув ноги на стол, и наблюдал за ним.       — Как прошло? — спросил он.       Соуп прислонился бедром к столу и оглянулся на экран.       — Как пиздец.       Скэркроу помрачнел, жуя зубочистку напряженными губами.       — Эксперименты, трупы, все это? — Соуп кивнул. — Блядь. Жертвы?       — Двое из моего отряда. И целое подземелье неименованных тел.       Скэркроу резко щелкнул языком.       — Все еще не понимаю, как Шепард мог отправить туда безопасников вместо нас. Ненавижу видеть такое дерьмо в новостях.       — Сомневаюсь, что ему дали выбор, — сказал Соуп. — Может, Правительство хочет поднять престиж полиции.       Мнение о полиции было хуже некуда, особенно в связи с волной терактов этого года.       — Правительство может пойти на хер, — невозмутимо протянул Скэркроу. — Кофе?       В такой час? Сумасшедший.       — Дома, — ответил Соуп. — Пишу рапорт и сваливаю отсюда. Скоро разбор полетов. Жди новостей.       — Принято. — Скэркроу протянул кулак, и Соуп разбил его. — Сладких снов.       Соуп покинул Пирамиду в специальном поезде для служащих и вышел в город. Улицы были переполнены. На перекрестках стояли толпы, по углам ютились нищие, на площадях — рекламщики и пропагандисты. У одних корпоративные речи, у других — философия и теории заговора. Люди теснились, толкаясь плечами, и невозможно было ощутить себя чем-то, кроме массы человеческого вещества. Витрины уже горели самым разнообразным товаром. Окна в некоторые магазины были заколочены. На земле валялся мусор и старые газеты.       Глядя на серые лица и бесконечный поток транспорта, Соуп почувствовал спокойствие оттого, что снова стоял здесь, в кишащем движением муравейнике Структуры, где избыточно все: вещи, цвета, звуки, люди, образы. Темнота и пустота подземных тоннелей латинского города пробудила в нем редкое чувство любви к Структуре. Напомнила, что Структура была домом — местом, где он родился, вырос, где умрет и откуда нет выхода. Местом, кроме которого ничего нет.       Он проделал недлинный путь до наземного метро и сел в вагон, переполненный корпоративной рекламой и агитационными листовками, призывающими звонить в полицию при любых беспорядках. На одном из плакатов кто-то зачеркнул в слове «полиция» все кроме «по» и дописал: «ХУЙ ДЕНЬГИ». Внизу маркером был нарисован символ анонимной группы хакеров, которая полгода назад слила в сеть списки коррумпированных офицеров. На измалеванном граффити электронном табло ползли желтые строчки новостной информации. Какие-то подростки сидели на поручнях, громко смеясь и извергая похабщину. На сидениях пыталась не заснуть женщина с ребенком, молчаливо смотрящим в окно. Несколько ночных рабочих раздраженно терпели поездку, кто-то листал новостные сайты в планшете. Соуп прикрыл глаза и задремал, стоя у двери, до нужной станции.       Большинство сотрудников, которых он знал, жили в Сити, в районе Кольца. Ему досталась от родителей небольшая квартира в квартале Като, сочетающем чудовищные дома-лабиринты и крошечные забегаловки на любой вкус. Там было немерено преступности, настолько привычной, что ее уже не замечали, и каждый день кто-то начищал другому морду из-за культурных различий. Район уже который год пыталась подмять банда «Мусорщиков», и их нелепые клоунские рожи и громкие сборища раздражали и без того богатый местный колорит. Но еда там была хороша, и договориться с людьми, которые отказывались говорить на твоем языке, нигде не было так просто. Соуп уже три года брал еду в киоске, в котором женщина общалась с ним исключительно на японском, а в английском механика с местной станции было столько презрения, что он рычал все звуки, которые нужно было смягчать.       Соуп шел по улицам, глотая дым труб и смешанные запахи бесконечных закусочных. Сгенерированные на основе реальной пластики изображения женщин и мужчин на экранах зазывали войти в магазин и купить шмот по последней моде. На автобусных остановках бренчала реклама игорного дома, сменяемая то изображениями Японского сада в центре города, то последними новинками препаратов против судорог, то ценами на зубную имплантацию. Откуда-то из местных лавок доносились певучие сутры, в другом месте кто-то выкрутил на всю громкость радиоприемник с музыкой, сотрясающей мозг в черепной коробке. Звучали бесконечные гудки машин и ругательства пешеходов на переходах. Новый день надвигался, и Соуп не заметил, как белый час растворился в обыденной утренней суете.       Во дворе дома его встретила постоянная картина: нищий на картонной подстилке, переполненные мусорные баки, одинокое голографическое дерево, даже не похожее на настоящее, все белое из-за дешевой подсветки, скрученная угловатость здания, асимметрично растущего вверх, словно линия на графике. Куча проводов, сплетенная на одном из балконов и висящая, как кокон огромного насекомого. У металлической скамейки он нашел кучу одежды — опять свалилась с чьего-то балкона.       Соуп поднялся на тринадцатый этаж старым дребезжащим лифтом и прошелся по длинному коридору. Его пожилая соседка снова оставила мусорные мешки между их дверями. Остатки картонных коробок, на которые она клала мешки, уже воняли от просачивавшихся сквозь пакет жидкостей.       Стоило ему открыть дверь, и в щель протиснулась собачья морда. Пес гавкнул — лай разнесся эхом по коридору и вылетел куда-то в колодец двора.       — Эй, — сказал Соуп, заталкивая его морду обратно в квартиру и закрывая за собой дверь. — Как дела?       Пес вскочил на задних лапах и заскреб передними по его куртке и футболке. Огромная псина.       — Сидеть, приятель.       Пес сел в идеальном послушании, помахивая хвостом. Соуп уже начал испытывать к нему симпатию. Возможно, у бедняги не будет другого хозяина.       В квартире было тихо, пыльно и знакомо. Прямо по коридору — крошечная кухня. Рядом — туалет и ванная. Справа — гостиная-спальня. Сквозь жалюзи просачивался серый свет зарождающегося дня.       Первым делом Соуп принял душ. Быстро и методично, чтобы не уснуть и не задуматься о лишнем. Почистил зубы, не стал бриться. На кухне среди гор рабочих бумаг включил ноутбук и поставил разогреваться вчерашнюю еду.       На почте он обнаружил письмо со случайного электронного адреса, сгенерированного автоматически. Пустое за исключением архива и файла для расшифровки. Архив скачивался около двух минут. Пока шла расшифровка, Соуп успел поесть.       Потом процесс завершился, и перед ним оказалась сотня структурированных папок с разными типами файлов: тексты, видео, аудио, изображения, сетки данных для чтения программами, которые не были установлены на его ноутбуке. Гоуст, похоже, отправил ему все. Это было либо большой иронией, либо большой любезностью. У Интерпола имелись целые аналитические отделы, чтобы разгрести это, а у Соупа — одна голова на плечах.       Он начал с простого — с имен Макарова и Захаева, с «Внутреннего круга» и ультранационалистов. Более трехсот упоминаний в текстовых файлах и расшифровках разговоров. Соуп просмотрел примерно сотню, когда у него заболела голова. Большая часть упоминаний — пустышки, то, что скопировано с информационных сайтов и новостных статей и сохранено в общей базе. Но некоторые файлы…       Владимир Макаров владел одной из крупнейших технологических корпораций по производству оружия в Структуре и оказывал большое давление на Правительство. Еще несколько лет назад Правительство не воспринимало его всерьез и считало слишком агрессивным наследником капиталов Захаева. Тот в свое время прославился как идейный человек, но Макаров был хуже. Правительство сильно ошибалось, недооценивая его. Все их настойчивые попытки связать Макарова с террористическими инцидентами оказались бесполезны, и постепенно их мнение о нем изменилось на противоположное: из подозреваемого он стал союзником, даже консультантом, и пользовался если не доверием, то защитой. С тех пор, как год назад исчез Джон Прайс, он стал неприкасаемым.       Шепард вел против Макарова тайную войну. Для этого ему и нужна была сто сорок первая. Сперва Соуп считал, что это связано с агрессивными антитеррористическими и антикорпоративными установками Шепарда. Теперь он думал, что у Шепарда свои мотивы, и сто сорок первая — не единственное средство достижения цели.       Он ничего не мог доказать даже самому себе. Только догадки здесь и там. Несколько взломанных баз с помощью Мерлина и Хрома, несколько выловленных из общей сети писем, несколько сомнительных приказов без достаточных объяснений. И общее ощущение того, что было что-то еще, какая-то тайная сеть, заговор. То, что Шепард отсылал его куда подальше, было своего рода светящейся табличкой с надписью «верное направление».       Интерпол давно связал террористические акты в Структуре с латинским городом, наркокартелем Сарагосы и Церковью. Если бы Соуп нашел среди информации из Церкви упоминания о Макарове, у него была бы нить для дальнейшего расследования.       Он не обнаружил прямого указания на Макарова. Но, перейдя по цепочке от файла к файлу, от оружейной сделки на черном рынке с участием оружия «Круга» к списку покупателей, он наткнулся на имена и названия. В основном — банды, большинство из них Соуп знал. Но были и небольшие фирмы, неизвестные, случайные двери и витрины на улицах Структуры, очевидно, контрабандистские прикрытия. Наличие подобной информации не вызывало удивления. У картеля было оружие Макарова. У всех было оружие Макарова. Он практически диктовал условия рынка.       Соуп кратко обозначил список в своем блокноте и подчеркнул имена, которые следовало проверить. Его мозг был переполнен количеством информации к тому времени, когда он подбирался к сотне, но повторяющийся номер — 627 — то и дело привлекал внимание. В контексте он обозначался как перемещаемый товар, который являлся предметом сделки между картелем Сарагосы и сторонней компанией «Фрегата Индастриз». Соуп навел быструю справку и выяснил, что это одна из дочерних компаний «Круга». Во главе — некий Виктор Максимович Христенко. Что-то зачесалось в сознании Соупа, и он пересмотрел список имен. Да, вот он. Есть связь. Сделка проводилась Алехандро Рохасом, одним из лейтенантов Сарагосы. Судя по всему, 627 — какое-то химическое оружие, учитывая область развития «Фрегаты». Есть несколько писем и зафиксированный аудиоразговор, уточняющий особенности доставки и передачи груза. Соуп прослушал его, задействовав автопереводчик нейроинтерфейса. Большую часть фраз Рохас произносил на слишком кривом русском.       Он был хорошо известен Интерполу. Если в результате вчерашнего хаоса его взяли, Соуп был бы не прочь ознакомиться с записями допроса. Может, добро не дадут. Тогда, возможно, ему снова придется обратиться к Хрому или Мерлину. Поощрять нарушение правил было не в духе Соупа, но с некоторыми вещами он мог примирить свою совесть.       Как нарочно ему вспомнились слова Гоуста. Он криво улыбнулся, чувствуя к себе легкое презрение, и продолжил просматривать информацию.       Большую часть файлов составляли странные философско-идеологические рассуждения и догматы. Там давалась расшифровка культистского символа — виртувианского человека с разрезанными конечностями, объяснялись процедуры принятия в Церковь и отречения от нее, своеобразной анафемы. Прилагалось множество отчетов, разделенных на категории «ритуалов». В папках хранились досье с лицами и личной информацией жертв, с перспективами «перерождения» и проведенными телесными модернизациями. За все годы существования культа файлов набралось невероятное количество. Соуп попытался найти среди них кого-то с наименованием «Гоуст», но бесполезно. Вероятно, Гоуст — это позывной. Без имени вряд ли возможно что-то откопать. Или, возможно, Гоуст был умнее и удалил все, что могло сообщить о нем.       Просматривая файл за файлом, желая закончить, но не имея сил оторваться от списка мертвецов с невыразимо печальной судьбой, он нашел одно знакомое имя: Ричард Вернон, иначе «Первый Донор». К досье было прикреплено фото светлокожего мужчины с волевым лицом и сильными, крепкими чертами. Определенно военный. В графе «источник» было указано: Интерпол, ОВР в звании майора. Он был из разведки. Соуп пристально всмотрелся в его фотографию, пытаясь понять, видел ли он майора Ричарда Вернона когда-нибудь. Эта попытка быстро сменилась чисто сентиментальной мыслью о том, каким мог быть этот человек, пока был жив. Судя по отчету, он работал под прикрытием в картеле, прежде чем Церковь его вычислила. После этого его «перепрограммировали» и «механизировали».       Всего Доноров было четыре. Один из разведки, двое из картеля, один — рабочий на фабрике. Случайные имена. Погибли ли они вместе с Церковью? Или бродили по туннелям под латинским городом в бессмысленной свободе? Судя по медицинским файлам, у них не было ни чувств, ни воли. Черепная коробка вскрывалась, и боль, желание или удовольствие — бесполезные функции — обрезались. Церковь пыталась создать из человека живую программу, выжечь все до уровня искусственного интеллекта. Новый сверхчеловек. Чтобы появились Доноры, сотни людей за десятилетия погибли в лабораториях. Некоторые из них обратились в не имеющую смысла телесную массу, хранившуюся там, в колбах под землей. На тех колбах не было даже имен. Никто не соотнесет эти уродливые тела с фотографиями пропавших без вести и проданных на черном рынке.       Соуп отстранился от ноутбука, посидел, потер глаза. Он не любил пить, но ощущал желание опрокинуть стакан чего-нибудь крепкого. Все эти люди… за них следовало хотя бы выпить.       Листая отчеты об экспериментах, он нашел файл со списком имен. Только имена, около сотни, и номера к ним. Все были зачеркнуты, кроме пяти. Он скопировал один из невычеркнутых номеров и вбил в поиск. Его перекинуло в крупную папку с результатами программы под названием «Эксодус». В нескольких файлах повторялся этот номер среди других. Он попытался прочитать с самого начала, но едва разбирал слова — избыток научных терминов такой глубины был ему не под силу. Все, что он понял, это то, что людей подвергали мучительной смерти в целях изучить их мозг и, судя по всему адаптировать к машине.       Перед ним на экране тянулся неоправданно длинный список файлов, которые описывали антигуманные эксперименты, унижающие саму суть человека. Их отправят прямо в лаборатории Интерпола, где ученые будут копаться, рыться в этой кровавой каше, как насекомые, с неутомимым любопытством. И всему этому не будет конца. Соуп никогда не бежал от правды, но и не гнался за ней. Он не стал читать эти файлы полностью. Только переписал в блокнот пять имен, и ему казалось, что он резал их на внутренней стороне своего черепа.       Отдельная крупная папка была озаглавлена «ManuelERoba». Она была второй по величине после чисто религиозного мусора культа и была посвящена Отцу. Настоящее имя — Мануэль Роба. Судя по всему, жил не менее восьмидесяти лет, возглавляя картель и направляя культ, который раньше назывался «Церковь Механического Разума». Продлевал жизнь за счет имплантов и доступа к различным препаратам, ввозимым из-за пределов латинского города. В сто двадцать шестом году в результате знаменитой «Разрухи в Церкви», как это было названо в СМИ, был убит, но культисты сохранили его мозг и поместили в разработанную им машину. Ту, которую Соуп видел внизу, в металлических катакомбах. Мануэль Роба сам стал Церковью.       Это был человек — или существо — невероятной величины. Скандальный журнал «Парафраз» включил его в список десяти самых влиятельных личностей столетия, несмотря на то, что он общепризнанно считался убийцей и Правительство внесло его в черный лист крупнейших преступников. За ним шла слава гения — и монстра.       На фото- и видеофайлах, записях агитационных выступлений и праздничных речей Мануэль Роба выглядел самым обыкновенным мужчиной. Коренастым, полноватым, смуглокожим, полысевшим на макушке, с тонкой бородкой, наполовину прозрачной от седины. Он носил красные мантии и проводил публичные жертвоприношения.       Кем бы в конце концов ни был Мануэль Роба, он умер прямо на глазах у Соупа. И, возможно, слишком легкой смертью.       Соуп попытался найти что-нибудь о контактах Робы за последние пятьдесят лет. Картель имел много связей вне латинского города, получая поставки оружия, лекарств, немаркированных имплантов извне. Что-то из этого могло указывать на «Внутренний Круг». В папке было множество сканов договоров, деклараций, списков, от чтения которых начиналась резь в глазах. Соуп подчеркнул еще несколько имен в списке, снова увидев их в связи с наиболее значимыми поставками оружия. Некоторые из них так или иначе окажутся пустышками. Вполне возможно, что крупные фармацевтические корпорации торговали с латинским городом через подставные организации.       Пока он листал файлы в поисках примечательных названий, перед ним оказался один, помеченный нечитаемым. Соуп попытался его открыть, но перед ним яростно вспыхнуло предупреждение: «ФАЙЛ ПОВРЕЖДЕН». Он нахмурился и извлек из предплечья провод. При прямом подключении файл выглядел как множество сбитых сигнатур для аудио и видео с раскрошенным индексом. Соуп даже не знал, можно ли его перекодировать в таком виде.       Он загрузил файл на отдельную карту для нейроинтерфейса, перекинул весь архив на съемный диск и очистил ноутбук. В голове остался один белый шум. Он оглядел кухню и заметил, что пес лежал на старом паркете и смотрел на него снизу вверх понимающим и трогательным собачьим взглядом. Часы показывали полдень. За окном стало совсем металлически светло.       — Я вырубаюсь, — сообщил он псу. — На сегодня с меня хватит.       Тот, как и ожидалось, не ответил.