обычный вторник

                    Вечера в районе Като никогда не были ясными. Избыток освещения, как ни странно, нисколько не давал света, а только сгущал тени. Лица, которые вы видели на улицах, невозможно было различить, сплошь резкие очертания, смазанные постоянно меняющимися цветами. Повсюду стоял гомон звуков: шипение масла, крики продавцов, споры людей на углах, музыка, гулкое жужжание машин. Реклама говорила громче людей, и ее эхо, плавающее по переулкам, смешивалось со всеми остальными звуками в какофонию, которую звали жизнью. Но, как и в любом другом районе Структуры, даже в хаосе Като имелись свои постоянные, на которые ориентировался каждый житель. Одной из этих постоянных был Эдем.       Эдемом называлось не одно заведение, а целый квартал, принадлежавший какой-то отколовшейся от большой банды группировке. От той банды ничего не осталось, а бизнес стал семейным и процветал. Эстетика района была предсказуемо библейская, в том романтизированном направлении, которое придавало всему каплю разврата — надкусанные яблоки, змеи, едва прикрытые листьями тела. Нежность и порок. Настоящая страсть начиналась там, где розовый сгущался до красного — апокалипсис и блудницы на драконах. Невинность утонченных удовольствий сменялась развратом, которому закон не писан. Это был огромный бордель со множеством закрытых дверей, куда не войти даже за деньги. Прикрытие черного рынка и подпольной медицины. Лучшее место, чтобы скрыть преступление — это место другого преступления.       Клуб «Эдем» был центром квартала. Из-за нейтрального статуса там собиралась элита и с других районов, в том числе — преимущественно — из преступного мира. Чтобы войти внутрь, необходимо было иметь либо невероятно огромные суммы, либо непререкаемый авторитет в среде между публичностью и подпольем, законом и преступностью. Соупа и на сто шагов не подпустили бы к зданию, но это общество придерживалось своих принципов: если у тебя было приглашение, ты мог войти. Неважно, как ты его получил. Заходи, вдохни запах богатства и насладись единственным вечером в райском саду; посмотри, как оно там.       Пока они ехали, Роуч пять раз тянулся к приборной панели, чтобы просто переключать каналы. Они послушали новости, затем записи музыки, которая существовала еще до Структуры, потом немного современного рока — того, от которого молодежь тянуло на беспорядки, а у нормальных людей выворачивало уши. В «Городе грехов» ведущие не уставали трепаться о продолжающейся войне с картелем. Все политически настроенные каналы только об этом и вопили — о том, как жители страдают, о том, как им оказывается всякая помощь, военная и гуманитарная, о том, что Правительство делает благое дело, о том, что латинский город изначально тюрьма и явление исторически ошибочное. В удобное время в сети начали всплывать различные статьи о Церкви и экспериментах. Правительство явно пыталось сосредоточить хаос, разлагающий общество Структуры, в одном направлении. Хороший повод отвлечь людей от терактов, коррупции и халатности гражданской полиции. На каком-то канале крутили безвкусные анекдоты, на другом — буддийские сутры. Только бесконечное терпение, вернувшееся после восьмичасового сна, удержало Соупа от того, чтобы дать Роучу по рукам. К тому же, Роуч, казалось, делал это намеренно. Соуп позволил ему.       Архитектура Эдема была специфической. Практичность, свойственная самой сути Структуры, здесь была переделана в подражание довременной старине. Металл был скрыт каменной кладкой, а там, где это оказалось невозможно, сам был превращен в искусство: сложные выделанные арки со множеством украшений, узоры из цветов, голографические водопады розовых звезд, текущие между эркерными окнами, элементы классики в виде прямых линий и острых углов и явная роскошь хаотичных изгибов, великолепия символов. Дерево у фасада считалось одним из самых необыкновенных арт-объектов всей Структуры — переплетение металлических корней вырастало и широко расходилось висячими ветвями, на которых цвели, переливаясь, стеклянные цветы. Дерево напоминало плачущую женщину. Должно быть, Еву.       Соуп припарковался неподалеку от въезда в квартал. В отличие от всех остальных улиц Като, узких и непонятных, здесь было достаточно места для машин. Роуч вылез первым, и Соуп последовал за ним. Его сомнения не имели значения. Роуч здесь и готов работать, а Соупу нужен кто-то, кто умел действовать незаметно и хорошо работал с техникой. Так уж вышло, что Роуч хорош во всем. Тем более ошеломительно, что именно он чуть не оставил половину своего тела в старом забытом воздуховоде. Та сцена в тоннеле, Соуп почти забыл ее. Кровь, широко раскрытые глаза Роуча, блестящие в бегающем свете фонаря, темнота, их много, но они одни в замкнутом пространстве, с ними только один медик, который не умеет сшивать брюхо с ногами. Несмотря на то, сколько воплей было тогда, сцена оставалась немой — набор кадров. Как ни странно, сама по себе, своим голосом она кричала громко в его голове. Но это был крик, и только. Вот как он желал стереть ее из памяти.       Теперь Роуч выглядел лучше, чем в прошлый раз. Не такой бледный. Уже больше похожий на самого себя. И из него не вываливались кишки.       Перед приездом они установили связь и договорились разделиться. Соуп не объяснил, что именно искал — он сам не знал. «Получай удовольствие, — сказал он Роучу, — и будь готов к тому, что все пойдет не так». Роуч поднял большой палец.       На входе у них не спросили ни документов, ни оплаты, только приглашения. Двое мужчин в костюмах, скрывавших, должно быть, обильное имплантирование, следили, чтобы каждый вошедший сканировал карточки на входе. Другие двое просили выложить все оружие и проводили досмотр. Соуп не взял с собой ни ножей, ни огнестрела, но давно взял за привычку надевать кастет с токопроводящей нитью, замаскированный под перчатку. На его руки не обратили внимания. После этого тонированные стеклянные двери распахивались, и мягкий запах кальяна, розово-красно-голубой свет и легкие басы встречали приходящих, завлекая внутрь.       Помещение клуба было большим, но дизайн мастерски сочетал в себе ощущение как тесноты, так и уединения. Тематика эдемского сада обыгрывалась очень явно. Повсюду, под потолком и на стенах, тянулись переливающиеся от красного к желтому светом искусственные листья. Свет был густым, переходя от розового к красному и наоборот, и казалось, что все тонет в кровавой дымке. Посередине зала стоял высокий подиум, на который стекал голографический дождь. Женщина в прозрачной одежде, украшенной только изображением листьев папоротника, мягко и тягуче напевала, пока басы музыки дрожали плавно и сексуально. Матовое окно во всю стену сверкало какими-то узорами. Единственным действительно ярким пятном была стена бара, на которой золотом был изображен лучившийся круг солнца. Цветные бутылки с алкоголем озарялись почти радужно. Обслуживанием занимались Адамы и Евы, явно еще не познавшие плодов греха. По дальней стороне, обрамленные мутным стеклом, тянулись маленькие кабинки, все остальное место занимали мягкие диваны и кресла из красной кожи. Мужчины и женщины сидели, лежали и разговаривали, у всех по стакану с напитком — от водки до неоновых коктейлей с блестками. Одежда сверкала. Единой моды в Структуре не было, но людям всегда нравились блеск, асимметрия и броскость. Платья словно из золотой чешуи, сверкающие камни на воротниках костюмов, прозрачные куртки и юбки с цветным бельем. Мужчины выглядели невыразительно искусно, женщины — искусно ярко, как украшения. На нескольких сценах выступали танцовщицы, чья одежда закрывала все, кроме того, что обычно принято закрывать.       Роуч, не обращая ни на что внимания, сразу побрел к бару, хотя не пил ничего крепче апельсиновой газировки. У него был ровный шаг, но не расслабленный. Он явно берег живот и все его содержимое.       Соуп заставил себя не смотреть на него и направился к другой стороне бара, бросая скользящие взгляды вокруг и мельком примечая лица. Он все еще не понимал, как Блейк раздобыл приглашение. Украл? Но у кого? Взять чужую визитку сложнее, чем взломать базу данных и слить несколько документов. Очевидно, кто-то дал ее Блейку. За что? Или для чего?       Соуп некоторое время сидел у бара, слушая разговоры. Тематика бессмертия оправдывала себя. Группа человек из десяти, расположившихся на диванах, дискутировала о цикле перерождения и нирване. Кто-то утверждал, что жил пятьдесят шестую жизнь и помнил мир до катастрофы. Никто над ним не смеялся. Какая-то пара, мужчина и женщина, сидевшие в темном углу неподалеку и смотревшие друг на друга одурманенными то ли от алкоголя, то ли от трипов, то ли от других удовольствий глазами, держались за руки и обсуждали прелесть отсутствия надежд на дальнейшее существование. Напротив, с другой стороны стойки, двое мужчин нервно спорили о том, что такое вечная жизнь — философское понятие или нейробиологическое достижение. Отсутствие умирания или увековечивание себя во времени творчеством и игрой интеллектуальных сил. Соуп с легким удивлением подумал, чем увлекались богачи, а потом Роуч сбросил ему по связи план клуба, и он пошел осмотреться.       В соседнем зале находился еще один бар, но без танцовщиц, тише. Было сильно накурено и пахло сладко, наркотой. Повсюду висели черные блестящие украшения, похожие на паутину. Золотая статуя змеи венчала подиум, по которому были разбросаны огрызки яблок. Здешний дизайн явно отсылал к потере невинности. И сидели здесь одни торчки, слишком богатые и слишком депрессивные для своего же блага. Дверная арка вела в застекленную галерею, где танцевали женщины и мужчины, привлекая публику. С улицы на них глазели во всю. И так каждую ночь? Соуп прошелся по коридору, держа стакан тремя пальцами. В конце он нашел две двери: одна ярко подсвеченная уборная, одно намеренно неприметное служебное помещение — и рядом выход на лестницу, озаренный неоновыми линиями.       На втором этаже зал был совсем другим. Почти на каждой стене, словно осколки иного мира, сияли стеклянные аквариумы, за которыми, красиво освещенная, цвела и вилась зелень. Ветви кустарников с белыми цветами, мхи, растения с пышными листьями разных форм, тонкие лозы… Ненастоящие, но сделанные так искусно, чтобы хорошо обманывать. Вокруг — только легкий свет, переливающийся от лазурного до изумрудного. Никакой тьмы, одна мягкая полутень. По потолку тянулся настоящий витраж, изображавший какую-то старую христианскую картину о боге и Адаме, с тонкими неоновыми линями в трещинах, золотистыми, словно имитация солнечного света, спрятанного где-то там, за железными громадами, что навалились сверху. Даже воздух казался другим. Свежее, прохладнее. Из углов тихо проигрывались голоса птиц и стрекот насекомых, такие чуждые, незнакомые, но от этого более настоящие.       У Соупа перехватило дыхание. Он не представлял себе рая, но мог бы поверить, что рай выглядел именно так. Структура всегда оставалась узнаваема в любом своем разнообразии, но эта небольшая зеленая комната, лишенная всего подлинного, кроме тоски, корысти и жажды, не походила ни на что, видимое им прежде. Он мог понять, за что люди отдавали свои деньги.       Здесь заседали люди поважнее, судя по избытку строгих костюмов. Корпораты и, вероятно, их личные телохранители. Столики располагались менее определенно, но за каждым сидела ровно организованная группа людей, никого лишнего, все по-деловому. Соуп огляделся вокруг и пошел в соседний зал. Там находился выход на террасу, откуда можно было увидеть Структуру в намеке на ее действительный ужасающий масштаб: гигантские колонны зданий, тянущиеся к недосягаемым вершинам, пронизанные полосами света; соединенные крепкими пешеходными мостами, по которым торопились куда-то люди в их цветистой жизни, слитой в единую кашеобразную массу отсюда, издалека. Воздух рассекали указательные линии воздушных дорог — нескончаемая череда автотранспорта плыла стройно, изредка пересекаясь на разных уровнях высоты. Множество огней. Тьма и свет, как будто существующие отдельно.       На террасе сидело несколько человек на мягких кушетках. Лениво кружились блестки в чьем-то нетронутом фиолетовом коктейле. Чья-то пластиковая куртка держала в изгибах свет, словно отражение на покрытой рябью воде. За прозрачными балконными стеклами была воздушная пустота, где ни земли, ни неба. Было тихо, никто не говорил, и даже музыка казалась отдаленной, слитой с общим и постоянным шумом Структуры. Самое место, подумал Соуп, для подлинных размышлений о смерти.       Он вернулся в зал и заказал новый стакан с чем-то тревожно прозрачно-бордовым и слегка янтарным на дне. Затем заглянул за портьеру из светящихся бусин. Там была вторая лестница на первый этаж, туалеты и проход в длинный узкий коридор с приватными комнатами. Охранник стоял возле служебной двери у лестницы, прямо под скрытой камерой наблюдения. Соуп сделал вид, что ему надо в туалет, и вернулся обратно в зал. Он занял место в одном из более темных и свободных уголков, где лишь какие-то двое довольно страстно, хотя и негромко, обсуждали прорывы в области медицины. Он краем уха слушал их, оглядываясь вокруг и примечая наиболее интересные лица. За большим круглым столом, выделанным вокруг танцевального подиума, сидела крупная компания. Все немолодые люди с выставленными напоказ дорогими имплантами. За исключением одного, видимо, особенно значительного лица, на вид совершенно обыкновенного, но с какой-то собачьей, кусающейся манерой, которую могли себе позволить только те, кто считал себя достаточно важным.       Соуп отвлекся, когда двое рядом втянули его в разговор. Судя по виду, какие-то корпоративные служащие с самых верхов. Таких за милю видно — они много имеют, но ничего своего, хотя статус у них приличный.       — Нам нужно третье мнение, — произнес один из них не любезно, но вежливо. В конце концов, Соуп не носил шикарный костюм. — Вы не против ответить на пару вопросов?       — Почему бы и нет, — сказал Соуп.       — Вы бы хотели, чтобы Ши Ци Вэнь умер?       — «Вечный человек»? Нет, не особо. Мне он не мешает.       Ши Ци Вэню было двести лет. Юбилей случился не так давно. Он был самым старым человеком на данный момент времени и считался символом как научного прогресса, так и традиций, унаследованных обществом от старого мира. Лично он не владел ничем, но несколько десятков его потомков держали две корпорации, кое-кто сидел в Правительстве, некоторые занимались наукой и были, в общем, не последними людьми. Вокруг Ши Ци Вэня уже сложилась легенда. Он стал кем-то вроде живого Будды, олицетворяющего вечность и мудрость.       Тот мужчина, что задал вопрос, принял ответ спокойно. Другой, который спорил, остался явно недоволен. Если не самим ответом, то манерой.       — Мой друг, — сказал первый, — утверждает, что физическое бессмертие приведет к коллапсу демографическому, экономическому, да и в целом человеческий фактор… поэтому тяга человечества к вечности — это источник его же гибели. Очень философично, но есть же и решения этой проблемы.       — Другие Структуры строятся, — сказал Соуп.       — Именно так, — подтвердил первый, значительно глядя на второго.       — А если вам только говорят, что строятся? — спросил второй спокойно, явно считая себя выше всеобщего заблуждения. — Если что-то засекречено, с тем же успехом этого может и не быть. Королева вполне могла подделать те видео, которые крутят по телевидению. Возможно, мы все здесь — последние из рода человеческого. Как это было в христианской книге… ковчег. Десять, двадцать таких «вечных людей», они рождают еще «вечных людей», а что дальше? Кому-то придется умирать вместо них.       — В день в среднем умирает по двести человек, — сказал Соуп. — И почему-то никому до этого нет дела, пока речь не заходит о «вечных людях».       — Рождается по триста, — ответил ему первый, делая глоток того, что бы там ни было у него в стакане. — Поэтому и нет дела. Какие рождаются, такие и умирают, с этим ничего не поделаешь.       Соуп криво улыбнулся в свой стакан. Очевидно, имелось в виду, что высокая рождаемость и смертность наблюдается на самых низких уровнях Структуры. А не там, где сидит на своем стуле, попивая коктейль, этот корпорат. Впрочем, его можно было обвинить в цинизме, но не во лжи. Соупу, в свою очередь, тоже не ставили благородство в заслугу.       Второй мужчина оглядел Соупа, обратив внимание на его внешний вид.       — Позвольте наглое любопытство: какая у вас работа?       Соуп пожал плечами.       — Развожу ящики в «А-Медикал». По складам.       Первый похлопал глазами, словно только понял, что говорил с кем-то очень незначительным. Второй слегка снисходительно, с оттенком дружелюбия улыбнулся.       — И как оказались здесь? Если вломились, ничего страшного. Нам нет до этого дела.       Соуп развернулся и осмотрел зал.       — Меня пригласила дама сердца, знаете ли, — сказал он. — Вон там.       Он указал на Елену, которая танцевала в центре зала. Он не сразу узнал ее — с этой прической, множеством темного макияжа и оголенной плотью, на которую глаза падают прежде, чем на лицо. Елена, конечно, его не видела. В этом хреновом свете едва разглядишь, что пьешь.       Мужчины, кажется, растерялись. Соуп не обратил внимания. Он вдруг понял, что мужчина, которого он заметил прежде — этот, с собачей манерой, — ему знаком. Не тот, с кем он когда-либо встречался, но определенно тот, кто был достаточно важен, чтобы запомниться. Он вглядывался, пока не узнал, и узнал он с шипящим треском — словно множество искр пороха вспыхнули разом. Виктор Максимович Христенко. Ну конечно. Такая рожа — как ее забудешь.       Он отправил Роучу сообщение: «Наверху интересный человек». «Девочка?» — написал Роуч, и Соуп ответил: «Лучше. Организованная преступность». В ответ получил кучу праздничных хлопушек.       Когда Елена закончила танец, Соуп подошел ближе, чтобы дать о себе знать. Заметив его, она неожиданно приятно улыбнулась и спустилась, чтобы поздороваться, оставляя толпу мужчин в недолгом одиночестве, пока на подиум не поднялась другая женщина. Елена поцеловала его в щеку в знак приветствия, и Соуп отвел ее чуть дальше в угол, чтобы не привлекать внимания. Листья искусственной лозы, обвивавшей ее плечи, щекотали ему шею.       — Ну что, как тебе местная публика? — спросила она, держа его за руку. — Уже нашел, кого арестовать?       — Несколько человек, — ответил Соуп. — Ты многих здесь знаешь?       — Да, на такие вечера всегда приходят постоянные… ну, я с ними не знакома, просто часто вижу. Хотя мне все имена известны, — похвастала Елена. — Вон там, например… красный такой, видишь? Это Розенберг. Директор местной клиники «Протез». А с ним рядом, маленький и бледный, в очках — Гото Танака. Он владеет какой-то там частью «Аргоса». Это те, которые застраивали Пандемониум.       — А вон тот? — спросил Соуп. — В костюме. Он на тебя заглядывался.       — Это «Волк» Христенко. У него тоже какая-то компания под большой корпорацией. Не знаю. Но богат. Действительно похож на преступника, так сорит деньгами. Он чаще бывает у проституток, чем здесь.       — Блестящая публика, — сказал Соуп, и Елена прикрыла рукой смех. — Тебя проводить до дома потом?       — Ты джентльмен, Джон. Но я заканчиваю поздно. Ты, наверное, соскучишься.       — В такой компании? Вряд ли. Все эти разговоры о бессмертии действительно задевают за живое.       Елена, смеясь, хлопнула его по плечу и сообщила несколько стеснительно и, кажется, неуверенно:       — Вообще-то меня кое-кто заберет.       — Кто-то, кому ты доверяешь?       — Раньше доверяла. Ну, я решила дать ему шанс. — Она бледновато улыбнулась. — Все равно спасибо за предложение.       — Если что, у тебя есть мой номер.       Елена снова поцеловала его в щеку и ушла к бару, потом танцевать дальше. Соуп оглядел комнату и обнаружил Роуча, стоявшего у дверного проема террасы. Соуп наклонил голову, и Роуч медленно пробрался через занятые народом столики, удивительным образом не привлекая к себе внимания. Все курили и болтали о смерти.       — Тот, что в костюме, с кучей людей вокруг, — приглушенно произнес Соуп. — Наш парень. — Вокруг Христенко было несколько мужчин в темных костюмах. Вероятно, какой-то из них был наряженным уличным самураем, которому прилично платили за охрану. — Я хочу его допросить. Там у лестницы приватные комнаты, охрана и камера. Нужно вывести его отсюда без сопровождения. Есть идеи?       Темные очки Роуча висели на кармане куртки, и даже в приглушенном свете Соуп мог видеть, как на пленке его серого глаза двигались легкие помехи. Он явно сканировал помещение. Затем щелкнул пальцами и показал пять, потом — знак «о’кей», и его лицо уже было слегка самодовольным, как всегда, когда он придумывал планы, которые считал забавными. Он кивнул на Христенко.       Соуп обернулся. Христенко, с сигарой в руках, оживленно говорил с одним из своих людей о чем-то, но через несколько секунд выставил ладонь и попросил его заткнуться. Недолго посидев так, словно к чему-то прислушиваясь, он встал и поправил пояс на штанах. Затем стал пробираться через зал. Это было быстро. Он даже не задумался.       — Чем ты его привлек? — поинтересовался Соуп.       Роуч отогнул высокий воротник куртки и изуродованным ртом изобразил два поцелуя. Соуп удивленно засмеялся. Они выждали несколько секунд, а потом направились следом. Охранника не было. Камера, вероятно, тоже либо не работала, либо заглючила. Христенко прошел по коридору и открыл дверь в комнату номер пять.       В ту же секунду, как она закрылась, Соуп вломился, с силой ударяя Христенко по спине и затылку, перекинул ему через шею лезвие струны и толкнул дальше внутрь, к кожаному дивану. Роуч быстро закрыл дверь и принялся проверять Христенко на предмет оружия. Возможно, правила были одинаковыми не для всех.       — Тихо, Виктор, — приказал Соуп. Христенко был физически силен, и Соупу пришлось приложить немало усилий, чтобы пережать ему толстую шею, не свалиться под сопротивлением и не убить его при этом. — Просто небольшой разговор. Будешь рыпаться, и я случайно перережу тебе горло. Или поджарю твой интерфейс.       На его перчатке блеснул разряд. Прямо в ухо Христенко. Судя по тому, как тот вздрогнул, он это ощутил.       — Вам, уродам, конец, кто бы вы ни были, — прошипел он. — Мои люди уже…       — Видишь вот этого парня? — спросил Соуп. Роуч, уже расслабленно прислонившись к стене, помахал рукой. — Он хороший раннер. Если все пойдет, как надо, тебя не услышат и не увидят. Если нет, он сделает так, что половина твоих имплантов коротнет. Среди них наверняка есть жизненно важные.       Христенко хрипло засмеялся.       — Кто вас послал, а? Я могу заплатить больше.       — Нам хватит честных ответов. — Соуп слегка натянул струну. — Знаешь кого-нибудь по имени Питер Блейк?       Христенко, несмотря ни на что, фыркнул.       — Ну и ну… дай-ка подумать… Вы тупые наемники, да? Кто вас прислал? Ашар? Муни?       — Я задал вопрос.       — Ты хоть знаешь, ублюдок, на кого я работаю…       — На Макарова. Я знаю. Я также знаю, что это у тебя Блейк угнал информацию, и твое положение во Внутреннем Круге сейчас довольно шатко. И после того, как ты расскажешь нам кое-что о Макарове, а ты расскажешь, думаю, никто не заинтересуется даже твоим трупом. Поэтому ты заговоришь с нами… но будешь стыдливо молчать с ним.       Христенко придушенно рассмеялся, брызжа слюной. Его шея была такой мясистой, что струна просто утопала в плоти.       — Назавтра ваши тела уже будут в мешках…       Соуп секунду подумал. Затем сказал Роучу:       — Формула номер пять.       Роуч кивнул. Христенко дернулся и издал приглушенный звук, не то хрип, не то крик, и, разом напрягшись от боли, расслабился. Соуп бросил его тушу в кресло, пока он очухивался, вытаращив глаза и пытаясь отдышаться.       Формула номер пять представляла собой методику допроса в полевых условиях, когда время было ограничено, а информация необходима. Проще говоря, быстрый способ выбить сведения. Работало почти на всех, на ком-то хуже, на ком-то лучше, но всегда исправно. Вопрос — боль — вопрос — боль, в таком порядке, без передышки, с паузами только для возможных ответов. Чем меньше терпения в голосе, тем лучше. Создай впечатление, что ты на грани и способен сорваться и убить. Поощряй за ответы секундами, ровно столько, чтобы хватило времени на надежду, потом снова боль. Христенко был слишком болтлив, чтобы быть с ним терпеливым.       Роуч хорошо знал формулу номер пять. Это была методика его первого допроса под командованием Соупа. Хороший раннер в таких случаях был незаменим, а Роуч — Роуч был чертовски хорош во всем, в том числе и в этом.       Уже через две минуты Христенко едва мог соображать от боли, и пошли ответы, полные, но едва внятные — он еле шевелил языком и все больше мычал. Питер Блейк, пользуясь своим положением во «Фрегате», обокрал Макарова, достал информацию, на которую не имел права, и должен был умереть сегодня, если бы его не убили прежде. Христенко не знал, кто его убил и что за информация была украдена, знал только, что Блейк — крыса, которую следовало устранить. Но, к счастью, у Соупа уже была эта самая информация, поэтому он дал Христенко короткую передышку, прежде чем продолжить. Питер Блейк был не просто обработчиком данных и торговым переговорщиком, он также в течение двух лет тайно сливал оружие Макарова Блэкгейту через череду липовых сделок. Сам факт сотрудничества корпорации с бандой не вызывал удивления: оружие Макарова ходило по бандам свободно и массово, не единственное, но самое распространенное и легко добываемое. Странным оказалось то, что сама корпорация об этом не знала. То, что Блэкгейт, при всей своей силе букашка по сравнению с «Внутренним кругом», так откровенно дурил Макарова, казалось невероятным.       — На черта ему это надо было? Что у Блэкгейта с Макаровым?       — Я не знаю… — Заряд. — А-а, блядь! Я не знаю, блядь, не знаю! Откуда мне знать? Я, блядь, никто, сука ты такая! — У него шли слезы, он весь раскраснелся и выглядел обезумевшим, в глазах полопались капилляры, на губах блестела кровь и слюна, и вот теперь его собачья манера казалась к месту. — Макарову насрать на Блэкгейт, эти с-суки уже давно… сами по себе…       Каир Ашар, первая «голова» Блэкгейта, пришел к власти несколько лет назад и не мог иметь ни дружбы, ни вражды с Макаровым, который задолго до него служил прежней империи Захаева и стал во главе после его смерти. За историю его главенствования Блэкгейт старался укрепиться, пытаясь прочно войти в структуру как минимум Кольца, стать неотъемлемой частью экономики района, взять под контроль торговые, социальные процессы. Не более и не менее. Макаров и близко не стоял рядом с их амбициями. Тогда для чего?       Очевидно, было замешано третье лицо. Этой информацией Соуп не собирался делиться с Христенко. В конце концов, Христенко был прав: он никто. Макаров, вероятно, уже сам все знал. Сукин сын всегда знал.       Тогда Соуп спросил про Рохаса и товар 627. Христенко тупо моргал, пока неожиданно не засмеялся.       — А-а, я понял! Кажется… я все понял… Вы интерполовцы. Я тебя знаю, мне про тебя говорили… Как-там-тебя-МакТавиш, да?       Его сотряс такой сильный разряд, что он взвыл бы на весь клуб, если бы Соуп быстро не закрыл его рот рукой. Он посмотрел на Роуча. Тот был хмур и ответил вопросительным, несколько нерешительным взглядом. По крайней мере, теперь Соуп точно знал, что это был важный номер.       — Товар 627, Виктор, — твердо сказал он. — Что это?       Вздохи давались Христенко с трудом. Еще один разряд, никакой отдышки. Он несдержанно заскулил, не владея собой, весь мокрый от пота. Губы шевелились, но слова не шли, только какие-то звуки едва громче шепота. Соуп схватил его за челюсть и дернул.       — Говори, — приказал он.       — Человеческий… груз… — просипел Христенко, уже забыв о своих насмешках. Возможно, он уже забыл и то, кто перед ним стоял. Может, вспомнит. Теперь он был совсем не в себе.       Соуп кивнул Роучу, и тот послал такой сильный импульс по телу Христенко, что тот наконец лишился чувств. Соуп с отвращением вытер испачканную слюной руку о его пиджак.       — На этом все, — сказал он. — Давай сваливать отсюда.       Они покинули клуб беспрепятственно. У лестницы верхнего зала Соуп заметил надпись, которую можно было увидеть только на выходе. «На эту ли юдоль сменили мы Небеса, и свет Небес на тьму? Да будет так!»       Улица встретила их гипнотической музыкой, сквозь которую звучали сирены скорой помощи. Время близилось к полуночи, тьму пожирал неоновый свет Эдема, одевающий на всех одинаково чувственную розовую маску.       Когда они сели в машину и Соуп выехал с парковки, Роуч изобразил жестами вопрос: «Это ничего, что он понял?» Нейроинтерфейс Соупа переводил его знаки в реальном времени, выводя на искусственную сетчатку текст.       — Ничего. Он осторожно намекнет Макарову, но Макаров и так знает, что мы за ним идем. Важнее то, что мы — не единственная его проблема.       Едва ли они вообще представляли для него проблему, если Соуп был откровенен. Сто сорок первая тянула за хвосты, которые приводили к другим хвостам, но так можно было бегать до бесконечности. Особенно действуя только в рамках официальных полномочий. У Макарова все было приготовлено заранее, и он не оглядывался на Интерпол с тех пор, как Джон Прайс перестал быть помехой. Сто сорок первая должна была стать шагом к более тесной и активной борьбе с ним, по крайней мере, таково было намерение и Соупа, и Шепарда в самом начале. Теперь их работа обратилась в посмешище, они плелись в пятнадцати шагах позади Внутреннего Круга и не видели даже спины Макарова.       «Есть что-нибудь на Блэкгейт?» — спросил Роуч. Соуп покачал головой. В Блэкгейте была интерполовская разведка, но чтобы добраться до их отчетов, ему, вероятно, придется совершить бюрократическое сальто, если только Шепард не пресечет намерение на корню. А потом опять искать крохи в море информации.       «А 627? Вы думаете, это он?»       — Я не знаю, — ответил Соуп. — Посмотрим.       Радио на этот раз не играло, и они ехали в тишине среди приглушенного пения рекламы снаружи. Роуч и раньше говорил мало, до разрыва горла, но теперь почти всегда молчал за исключением миссий. Соуп тоже не испытывал приязни к его новому голосу. Возможно, он был чрезмерно, несерьезно сентиментален, уступая практичности, но считал, что этот голос — это был не Роуч. Если голос умер, то умер. Вот и все.       На въезде в Кольцо они попали в пробку. Впереди тянулся густой столб дыма. Повсюду звучали гудки. Роуч открыл окно и наполовину высунулся наружу. Соуп вышел из машины и поднялся на капот, глядя вдаль. Кусок дороги впереди полностью обвалился на нижние уровни. В том числе, похоже, с некоторыми авто. Куча врезавшихся друг в друга машин стояла вокруг ямы, и поврежденные фонарные столбы склонились над ними, как покосившиеся ворота в никуда. Кучка вооруженных безопасников регулировала движение, разгоняя стоячий транспорт по разветвляющимся дорогам.       — Подрыв, — сообщил Соуп, снова садясь в машину и закрывая за собой дверь. Роуч сел ровно и пристегнулся.       Они медленно поехали вслед за едва движущимся потоком автомобилей. Доехав до поворота, Соуп неожиданно увидел знакомое лицо и притормозил, задерживая целый ряд машин позади. Новак тоже увидел и узнал его. Он подошел ближе, когда Соуп опустил стекло.       На нем была глазная повязка и новая форма. Не элитный член ударного отряда безопасников, а простой офицер гражданской полиции, вооруженный стандартным оружием. Возможно, именно это в первую очередь заставило Соупа остановиться, а не проехать мимо.       — Новак, — поприветствовал Соуп. — Что происходит?       — Какой-то конченый псих решил, что будет весело устроить теракт на оживленной трассе, — ответил Новак. — Обычный вторник, да?       В его голосе не было и намека на смех.       — У тебя новая должность? — спросил Соуп.       Новак смотрел на него непроницаемым взглядом единственного глаза сверху вниз. Соуп не ожидал приязни, но в пустоте его выражения было что-то более серьезное, более зрелое, чем враждебность.       — Почетно понижен в звании, — произнес он. — Спасибо тебе за это.       Соуп нахмурился.       — Я не давал никаких отрицательных отзывов о вашей работе, — заверил он.       Кто-то сзади просигналил. Новак не обратил внимания. Он облизнул губы и наклонился, опершись предплечьем на крышу машины. Его глаз блестел тусклым светом дорожных фонарей и вспышками выстрелов — там, под Церковью.       — Нас всех немного раскидало, знаешь ли. Меня сюда. Сойера в охрану. Родригеса отправили на чистку, а потом перевели. С тех пор никто его не видел, даже жена. Сказали, отправлен в командировку. Какую, на хрен, командировку, вот моя мысль. Скорее всего, — он понизил голос, — гниет где-нибудь. Наши бы никогда об этом не побеспокоились, так что это ваш сраный Интерпол постарался.       Он сделал паузу. Соуп не стал ничего говорить, понимая, что это будет неуместно и ненужно. Новаку необходимо было высказаться.       — Но знаешь что? Мне насрать на Родригеса. Меня мой зад волнует. Пока что я здесь, гоняю гражданский транспорт и не отсвечиваю, но не знаю, надолго ли. И если меня уберут, как Родригеса, или как еще кого-нибудь… это ты будешь виноват, — Новак тихо и аккуратно положил дуло винтовки на опущенное стекло. Соуп бросил взгляд вниз, потом снова посмотрел на Новака. Этот тревожный блеск в его глазу — страх и насилие. Форма безумия, которая забрала многих солдат на памяти Соупа.       — Мне жаль, — сказал ему Соуп честно и серьезно. — Я посмотрю, могу ли помочь.       — Твоя помощь скорее сделает из меня труп, так что не лезь, — ответил Новак. Он посмотрел мимо Соупа. — Успокойся, приятель. Мы просто разговариваем.       Соуп обернулся и увидел, что Роуч держал Новака на прицеле пистолета.       Новак сделал несколько шагов назад, убирая винтовку.       — Проезжайте… капитан.       Соуп взялся за руль и нажал на педаль газа, поворачивая на соседнюю улицу. Роуч спрятал пистолет так же незаметно, как достал. Некоторое время они ехали молча, и свет дорожных фонарей то накрывал их, то растворялся. Рекламные баннеры горели в ночи, но ничего не освещали. Впереди и сзади тянулась вереница машин, и Соуп, воспользовавшись навигатором, свернул на ближайшем повороте, чтобы проехать через переулки и выехать на другую дорогу к Кольцу.       Наконец, Роуч изобразил несколько жестов. «Этот из твоих?»       — Да, — ответил Соуп. — Интерпол, похоже, решил их почистить.       Гнев разгорался где-то за необходимостью спокойно и ровно вести машину, за сосредоточенностью на дороге. Ни один из безопасников в команде не знал, с чем они столкнутся в Церкви. Они были жертвами. Правительство легко их использовало и теперь легко от них избавлялось. Эта игра всегда приводила к одному и тому же. Соуп видел это столько раз, что знал ходы наизусть.       «И что делать?» — спросил Роуч.       — Ничего. Он прав. Единственный надежный вариант сейчас — не отсвечивать. Если я привлеку к ним внимание, будет хуже.       «Бедные ублюдки», — сказал Роуч, неохотно поморщившись в сочувствии. Он был добрым малым, но, должно быть, эта винтовка на окне его разозлила.       Они въехали в Кольцо и начали кружить по оживленным улицам. Соуп остановил машину в ярком и гремучем от жизни районе, где жил Роуч, прямо возле русского бара «Звезда». За столиками под открытым небом пели и пили большими компаниями. Даже ночью вокруг царила суматоха. В Кольце, казалось, люди никогда не спали.       — Спасибо за помощь, — сказал Соуп. И добавил правду: — Было чертовски хорошо снова увидеть тебя рядом.       Складки вокруг глаз показали улыбку Роуча. И он, такой искренний, талантливый и молодой, чуть не сдох в той шахте. Соуп думал, избавится ли он когда-нибудь от этой мысли, как от мыслей о смерти других своих товарищей.       «Рад быть полезным», — ответил Роуч, похоже, восприняв все это как развлечение. И хорошо. «Что дальше?»       — Крепкий сон, — ответил Соуп.       Роуч закатил глаза. «Насчет Блэкгейта».       Соуп посмотрел на него, как на полного дурака.       — Ты что, издеваешься? — сказал он. Затем нажал на кнопку открытия дверей на приборной панели. — Убирайся. И отдыхай, блядь. Поговорим, когда восстановишься.       Роуч небрежно отдал честь и вылез из машины. Громкое пьяное исполнение «Воды и хлеба» ворвалось в салон, пока дверь не захлопнулась. Соуп сидел спокойно, пока фигура Роуча не исчезла между спинами прохожих. А потом сидел еще некоторое время, просто глядя на оживленную улицу, желтую, как ясным днем, несмотря на поздний час. По окну ползли то золотые, то серебристые, то розовые блики пролетавшей над ним рекламы. В окно стучал голос из ближайшего лотерейного автомата, кричавшего о том, что это мог быть удачный вечер для него и для бессчетных прохожих.       Когда он наконец завел двигатель, то отправился не домой, а в тихий район Садов на выезде из Кольца. Вьющаяся дорога ярко освещалась рядом фонарей, но все равно напоминала постепенный спуск в темноту — из празднично горящей вышины Кольца в обыденную глубину улиц, где тени были не так густы, потому что света было не так много. Один литературный классик, модно посвятивший свое творчество именно таким местам, лет двадцать назад назвал их «пенумброй». Чем-то переходным, лишенным обозначения и словно несуществующим. Соуп не увлекался чтением, но мог ощутить красоту образа и согласиться.       В Садах на самом деле не было никаких садов, и, должно быть, даже «вечный человек» уже забыл, почему район получил такое название. Хотя здесь располагался самый крупный ботанический музей Структуры, который Соуп посещал, будучи еще школьником. Музей его впечатлил. Там в изображениях, бесконечных строках текста и видеозаписях сохранился старый мир, совсем не похожий на Структуру. От этого он еще больше полюбил, а может, и возненавидел ее, затосковал по ней, хотя видел ее всякий раз, когда выглядывал из окна или выходил наружу.       Сады представляли собой не больше и не меньше змейки полувысотных домов в два уровня. С высоты птичьего полета этот район казался ямой, словно земля под ним провалилась и опустила все дома ниже, чем остальные строения Структуры. В остальном же это был самый обыкновенный район: много шума, преступности и обыкновенных людей с их обыкновенной жизнью без хорошего и плохого, а только с намерением как-то дожить до значимых дат: совершеннолетия, первой зарплаты, брака, детей и какой-никакой старости.       По главной улице Скайлайн, где вплотную приткнулись друг к другу заведения самого разного калибра, Соуп добрался до жилого комплекса двадцать пять. Две его громоздкие части соединяли четыре лифтовых туннеля, похожие на тонкие проволоки, криво протянутые между зданиями. На входе его встретил исцарапанный лифт, узкий коридор, ведущий в подвальные помещения, и стойка с дешевыми рекламными брошюрами. Несколько бутылок пива вежливо стояли на полу возле переполненного мусорного ведра на подстилке в виде выброшенных брошюр. На одной из них белозубо улыбающаяся женщина в ковбойке рекламировала подработку раннером в какой-то частной конторе. «Ты способен оседлать потоки данных?» — безмолвно спрашивала она.       Соуп поднялся на лифте до тринадцатого этажа и, покопавшись в кармане, достал запасную ключ-карту. Панель пикнула, вспыхнув зеленым, и замок на двери громко щелкнул. Он вошел в пустую темную квартиру, нащупал выключатель и нажал. Свет озарил скромный коридор прихожей. Стенной шкаф для верхней одежды, скромная полка для обуви, старый коврик без надписи, зеркало, которое служило скорее вешалкой для шляп. Соуп стянул ботинки и прошел в гостиную, которой оканчивался коридор, избегая двери в спальню. Здесь тоже было темно, но он не стал включать свет, а только поднял плотные жалюзи, чтобы далекий свет ночи Структуры играл в широком окне. Неподвижные точки огней, движущиеся линии дорог и машин, высотки центра города, вокруг которых кружила неостанавливающаяся карусель самой разной рекламы. Словно тысяча глаз скрытого за железными стенами существа. Небо темное, непроницаемо-черное, без облаков; просто сплошная тьма, не отражавшая света.       Соуп был здесь только однажды. Прайс пригласил его для разговора, сообщив, что место безопасно, но Соуп и не подозревал, что окажется в его личной квартире. Здесь было несколько фотографий, но ни на одной — самого Прайса. Все очень практично, без излишков, и в общем-то обыкновенно. Квартира так и не рассказала Соупу больше, чем он знал. Единственную личную информацию он получил от самого капитана. Прайс сказал, что у него была сестра и двое племянников. Но, судя по всему, он даже не знал их имен.       Соуп пришел раньше условленного времени и с полчаса рассматривал узоры Структуры в окне, размышляя о Питере Блейке, Блэкгейте и Макарове, о том, кому нужна была эта уличная война, поднимавшаяся по ступеням в самое Правительство. Питер Блейк собирался разнести себя на куски. Его аугментированные убийцы пришли не для того, чтобы перехватить его, а чтобы удостовериться, что он закончит дело, несмотря ни на что. У кого было достаточно власти и ресурсов, чтобы создать целый отряд тяжелоаугментированных бойцов военного типа и скрыть их существование от системы? На ум приходило несколько имен. Но было бы смешно думать, что Макаров подрывал собственную империю, если только это не очередной хитроумный план, чтобы надурить Правительство. Еще смешнее была мысль, что Владимир Макаров опасался Питера Блейка. В файлах Блейка не было ничего, от чего он еще не защитился за эти годы судов и подъема по карьерной лестнице. Ничего, что он не мог бы сокрыть, даже если бы оно всплыло. И на фоне общественной истерии после публикации отчетов об экспериментах Церкви любой грех Макарова станет не более чем штрафуемым правонарушением. Бессмыслица.       Нет. Там, в квартире Блейка, были люди Макарова, потому что только люди Макарова знали, что искать. И Макаров не стрелял себе в ногу без необходимости — если бы мог, а он мог, то взял бы Блейка живым, не говоря уже о том, что он не стал бы уводить свое же оружие со своего же рынка, просто чтобы подставить какую-то банду. Блэкгейту было плевать на труп — у них угнали взрывчатку. У Макарова — данные, подтверждающие, что Блэкгейт ворует и перепродает его оружие по чьему-то приказу.       Раздался писк, вновь заскрежетал старый механизм входной двери. Соуп слегка обернулся, непроизвольно сжав руку на пистолете. Он знал, что это был Гоуст; но Гоуста также разумно было опасаться.       Свет в прихожей погас, и в квартире стало почти совсем темно. Только Структура, далекая и какая-то плоская, слабо освещала гостиную. Гоуст медленно вошел в комнату, прошел мимо стены с календарем и старого телевизора и остановился возле окна. На нем не было визора. Там, на видео, вместо лица было месиво, кошмар; но Соуп узнавал то немногое, что можно было узнать. Дыра вместо носа, прикрытая черной лентой, железная челюсть — хороший, качественный имплант. Глаза карие, но со слишком насыщенными прожилками, чтобы быть настоящими. Лоб и щеки, смятые от шрамов. Не лицо, а сплошная дрянь. Соуп, тем не менее, удивился, когда понял, что даже среди дряни несомненно угадывалась красота, когда-то свойственная этому лицу. Она была менее очевидна, чем уродства, но все-таки заметна. Это так же странно увлекло его, как легкая седина на висках.       Он как будто знал, что Соуп знал.       — Привет, — сказал Соуп.       — Привет, — ответил Гоуст. Голос без визора звучал яснее, но был все такой же намеренно искусственный. Тот, кто делал Гоуста, явно не хотел, чтобы его хоть на секунду перепутали с человеком. — Предаешься ностальгии?       — Паранойе. Насколько я знаю, это безопасное место.       Гоуст невыразительно оглядел гостиную.       — Как в коробке из фольги, — сказал он. — Но сойдет. Стрелок мертв.       Соуп, когда поспел за поворотами его мысли, нахмурился. Стрелок был в руках тех, кто умел использовать продление жизни в качестве пытки.       — Как?       — Вирусная программа в интерфейсе. Неизвестный триггер.       Соуп потер рот. Удивляться было нечему, но он хотел знать, чей это солдат. Другие дороги вели в самое пекло, где только гореть среди этой войны и ничего больше.       — Провидцы успели достать что-нибудь?       — В его блоках памяти не было никаких полезных данных. Для приказов, скорее всего, подключались удаленно. Сигналов не отследить. Вместо интерфейса горелая жидкая масса.       — Лицо? ДНК?       — В базе нет данных.       — То есть как? — переспросил Соуп. — Зацензурено?       — Нет, — Гоуст стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Соупа. — Просто нет данных.       База данных Интерпола была совершенна. Десятки параграфов в сотнях тысячах файлов, обновляющихся раз в несколько часов. В них можно было найти все о ком угодно, начиная от цвета глаз и заканчивая результатами анализов из местных клиник здоровья. Но копаться там могли только люди с определенным уровнем доступа. Чем ниже доступ, тем больше черных квадратов и меньше открытых файлов. Такого, чтобы кого-то там не было, не случалось никогда.       Значит, кто-то удалил их изнутри.       Как там говорил Гоуст? Интерпол — обеденный стол для крыс?       Он посмотрел на Гоуста внимательно, стараясь в полутьме уловить очертания его выражения. Но там словно нечего было искать. Все какие-то отдельные куски, мало похожие друг на друга и не работающие все вместе. Глаза казались самой нормальной частью его лица. Такие яркие, что почти светились в темноте, как лопнувшая нить в лампе накаливания.       — Ты знаешь, кто мог удалить их?       — Если бы тебе пришлось догадаться, кого бы ты заподозрил? — спросил Гоуст вежливо, как будто с уступкой.       В разговорах с ним всегда был недостаток, о котором легко забыть. Он, похоже, не считал, что полная информативность необходима для успеха миссии, и делился тем, чем хотел, так, как хотел. Ему было невдомек, что Соуп здесь не для игр в загадки и отгадки и что, если бы он просто поделился тем, что знал, дело двигалось бы гораздо быстрее.       Но также Соуп знал, что быстрее было довериться ему, чем спорить. Это выводило из себя, но за годы работы он находил подход к самым разным людям. Это тоже залог успеха миссии.       — Ты знаешь, кого, — сказал Соуп. — Но это недоказуемо.       Обмануть наблюдателей, ответственных за базу данных, было практически невозможно. Круглосуточное наблюдение, отслеживание и предотвращение любых кибератак, такая стена защиты, через которую не пробился бы ни один раннер, если для выживания ему нужны вода и еда, не говоря уже о психической стабильности. Если файлы подтерли, то изнутри. Наблюдатели, как правило, работали обособленно — контакты со служащими интерпола происходили только через специально обученных анонимных операторов. Но даже на них возможно надавить. Это Структура. Как бы непонятна она ни была, в ней не было секретов.       Гоуст некоторое время молчал.       — Завтра Шепард объявит, что это был человек из группы Макарова. И свяжет Макарова с Блейком и Блэкгейтом. Внутренняя война. Все как всегда.       Сомнение заскребло у Соупа под подбородком. Он уперся локтями в колени.       — У него есть доказательства?       — Меньше, чем у тебя на него.       Соуп не стал спрашивать, откуда Гоуст это знал. Если урод хотел где-то порыться, он пороется.       — У меня только домыслы и куча бумажек, ни в одной из которых нет его имени. Ты знаешь, что он замешан в этом. Просто дай мне что-нибудь.       Гоуст промолчал. Соуп решил, что он задумался, но Гоуст просто не собирался говорить. Как типично.       Он подавил гнев и сказал сдержанно:       — Хватит намеков, Гоуст.       — Я исключительно прямолинеен, — грубо и намеренно бесстрастно ответил Гоуст, не меняясь ни в лице, ни в теле.       Это было так не похоже на его обыкновенный сухой тон, что в голове у Соупа мгновенно что-то щелкнуло. Начали двигаться элементы мозаики, как в детских пятнашках. Это было интуитивно, лишено рассудочности, но ясно и последовательно, как ряд вспыхивающих друг за другом индикаторов в электронной схеме.       — Ты хочешь избавиться от него, — сказал Соуп. — Он держит тебя за шиворот, и ты хочешь, чтобы я сделал с этим что-нибудь. Потому что одно лишнее слово, и он разберет тебя на части, как собрал. У тебя в башке тоже вирус?       — Тебе лучше никогда не знать, что у меня в башке, — ответил Гоуст.       Соуп откинулся на спинку дивана, вцепившись пальцами в колено. Если Гоуст не просил помощи, значит, Соуп не мог ему помочь. Точка. Поехали дальше. Если у Шепарда была власть над Гоустом, то Гоуст хотел избавиться от него не меньше, чем Соуп. Значит, Гоуст делал то, что мог, и Соупу нужно было смириться с этим. Он совершил ошибку, когда начал рассчитывать на кого-то другого слишком сильно. Безответственно. Даже не его человек.       — Что он сделал с тобой? — спросил Соуп.       — Дал мне новую жизнь, — ответил Гоуст. — И крепкий ошейник. Хотя он не видит это так. Он считает, что умно воспользовался ресурсом Церкви. Но если бы не он, я лежал бы в лабораториях Интерпола, и мозг, который я только недавно освоил, оказался бы в колбе. Я предпочту ошейник. От него проще избавиться.       В какой-то момент Соуп перестал понимать, что он говорил. Какая-то бессмыслица. В одну секунду все было как обычно, а в следующую у Соупа похолодел затылок и свело желудок от ощущения опасности.       — Что ты сказал? — произнес он, непроизвольно замерев всем телом. — Про мозг.       — Я сказал, — ответил Гоуст, и ничто в нем не изменилось, кроме того, что весь он стал неестественным и чужим, — что этот мозг мне еще нужен. Теперь он мой.       Соуп не знал, что это значит и как об этом спросить, но холодная тревога не таяла. Пауза между ними растянулась до откровения.       — Я не понимаю, — сказал Соуп.       Гоуст заговорил медленно, даже дружески.       — Ты помнишь «Погребение»? Отключение всего, кроме мозга. Но человек в глазах Церкви не более чем биологический мусор, несовершенный. Даже мозг. Невозможно поддерживать его жизнедеятельность обособленно без деградации. Это никакое не перерождение. На самом деле Отец придумал вещь куда интереснее.       Ну и блядь, ему нравилось говорить об этом. Осознание не внушало ни ужаса, ни осуждения, только какую-то недоуменную жалость. Соуп думал, не нравилось ли ему убивать там, на видео, как только он впервые очнулся после смерти.       Он внимательно слушал, не отрывая глаз от Гоуста, но в Гоусте так и не было ничего, кроме уродства и этой не поддающейся описанию мелкой красоты на грани между человеческим и механическим. Одно красиво в другом и наоборот.       — Отец хотел создать идеальное существо. Не вывести и не развить. Создать. Он, разумеется, выбрал в качестве модельного организма человека. Все можно заменить. Но как насчет мозга? В системах Церкви было огромное количество искинов, созданных или пойманных в открытой сети. Лучше всякого мозга. Человек наконец-то перестает быть неуправляемым животным с обременительным разумом. На самом деле человеческий мозг, в котором я оказался, был почти непригодным. Я нашел остатки памяти и еще кое-что. Первое время жутко сбоил.       Он взглянул на одну из своих искусственных рук и плавно согнул и разогнул пальцы. Ни единого скрипа, никакого несовершенства. Все линии крепежа и изгибы, лишь подражающие изгибам человеческих рук, говорят о тщательной, продуманной сборке, о тонкой и кропотливой инженерной работе.       — Ты искин? — спросил Соуп, тщательно контролируя тон. Одной стороной своего ума он был обращен к Гоусту, а другой ко всем возможностям, которые могли заставить Гоуста думать, что это правда. История казалась фантастической. Но говори о ней Гоуст чуть серьезнее, не так, будто это его забавляло, и Соуп поверил бы в нее куда меньше.       — Больше нет.       — Тогда кто ты такой?       Гоуст долго и неразличимо смотрел на него. Это было интимнее, чем казалось возможным. Они говорили о смерти, экспериментах и психических сдвигах, но с тем же успехом Гоуст мог признаваться ему в любви, и Соуп не нашел бы различий.       — Я — Гоуст. Всего, что существовало до, уже не существует.       — Ты сам дал себе имя?       — Нет. Так назывался искин. Но я оставил его, когда… проснулся.       — Почему? Тебе оно нравится?       — Мне нравится «Я». Но «Гоуст» подходит.       Искины были опасны. Особенно свободные, те, которые гуляли по открытой сети. Красная Королева контролировала их, но вряд ли могла предотвратить случайные цепи взаимодействий, приводивших к их самообучению и развитию. В некоторых случаях они успешно притворялись людьми и получали доступ к корпоративным данным, в других — проникали в частные системы, как вирусы, и просто крушили их. Как инопланетяне из стареньких фильмов. Соуп никогда не слышал и не задумывался даже о возможности объединить человеческий мозг с искином. Неудивительно, что именно психам из Церкви пришла в голову подобная идея. Не поддавалась осознанию глубина мании; глубина безумия, которое этот век дал возможность воплощать людям.       — Тебе интересно, — заметил Гоуст.       Соуп не понимал этого, пока он не сказал.       — Да. Хочу понять, могу ли сочувствовать тебе, как раньше. Если нет, мы больше не работаем вместе.       Его лицо все-таки могло менять выражение. Странное, хрен интерпретируешь. Совершенно не похожее на удовлетворенный тон, которым он произнес:       — Хорошо.       Теперь холод прошел. Соуп почти дрожал от горячего волнения.       — Я думал, что ты просто странный, — сказал он, наклоняясь вперед. — Оказывается, ты программа в мертвом мозге.       — Ты программа в живом мозге, — ответил Гоуст. — Как и ты, я хочу выжить, и мне, как и тебе, не нравится быть зависимым. Я помогаю тебе разоблачить твоего командира и добиться той правды, за которую твой романтичный ум так борется. Ты помогаешь мне уйти, не делая для меня ничего.       Соуп улыбнулся краем губ.       — Это не так работает. Это не вопрос выгоды.       — Для меня — вопрос выгоды. За себя решай сам.       Он взял почти вежливый тон, но в то же время говорил оскорбительно грубо. И знал, что это оптимально для восприятия Соупа, что Соуп этого ждал и хотел. Разве не красиво? Соуп коротко посмеялся.       — Ну и блядь. Раз для тебя это вопрос выгоды, как я должен верить тебе?       Шепард превышал полномочия, раздавал контрпродуктивные приказы и готов был пожертвовать каждым из людей Соупа за просто так — из твердолобой демонстрации авторитета и в попытках прикрыть свои собственные провалы. Это было горько, но в этом не было ничего нового. Все они совершали военные преступления так или иначе. Кому-то это прощалось, кому-то нет. Но та дорога, которую предлагал Гоуст, вела прямо в глубины правительственной войны, в которой легко проиграть, а воевать нужно долго.       К тому же, оставалась вероятность, что все это — одно большое надувалово. Последняя попытка Шепарда избавиться от него. Гоуст — просто инструмент. Соуп не знал, возможно ли отследить и переписать искин в мозгу, но если имелся шанс, Шепард им воспользовался.       — Ты взволнован, — произнес Гоуст. — Сомневаешься. Я помогу тебе найти доказательства. Цветная таблица, стрелки. Тебе ничего не нужно делать, Джонни, кроме того, что ты делаешь.       Соупа немного тронула эта манипуляция, и он сделал то, что хотел Гоуст, — успокоился.       — Почему бы тебе не избавиться от него самому? У тебя есть ресурсы.       — У него их больше. И даже если я это сделаю, мне придется скрываться всю мою долгую жизнь. Посмотри на это. — Он повернул голову и постучал металлическим пальцем по стеклу, за которым сияла в контролируемом движении Структура. — Мы живем в огромном аквариуме. Здесь тесно даже для маленьких рыбок вроде нас. Мы задыхаемся. Бежать некуда. Быть известным здесь — все равно что умереть. Я был этой системой, я знаю, что из нее ничто не исчезает окончательно. Даже я.       — Это для тебя свобода? — спросил Соуп. — Быть никем?       Гоуст рассмеялся над ним. Это был набор глухих резких шумов, то выше то ниже.       — Я знаю, кто я. Этого достаточно, чтобы быть кем-то. Ты, должно быть, с трудом это понимаешь. Ты не знаешь, кто ты без других.       — И все же ты вмешиваешься и вьешься вокруг меня, рассказываешь свои истории. Тебе что, интересно? — спросил Соуп искренне.       — Конечно. Я люблю слушать, наблюдать и учиться. Ты понятный человек, согласованный. Быть понятным среди людей — редкость.       — Я не понимаю, комплимент это или оскорбление.       — С моей стороны — комплимент.       Соуп улыбнулся, снова.       — Значит, я тебе нравлюсь?       Гоуст смотрел на него своими искусственными глазами, живыми настолько, насколько искусственным казалось все остальное лицо. Соуп представил эти глаза, мимолетно горящие в свете меча, — перед смертельным ударом. Мгновение, которое сблизит сильнее, чем жизнь; о котором можно мечтать и которому так сладко отдаться.       — У меня сложилось впечатление, Джонни, — произнес Гоуст, — что ты умнее, чем задавать вопросы, когда ответы даны.       Соуп покачал головой, тщательно скрывая трепет смущения.       — Я собираюсь подать прошение на миссию в латинском городе. Мне нужен товар 627.       — Твой капитан, — то ли согласился, то ли подтвердил Гоуст.       — Стоит ли ждать тебя добровольцем?       — Нет. Мне прикажут отправиться с тобой.       Соуп помедлил, вертя так и эдак идею у себя в голове, как кубик с цветными гранями.       — Что, прикажут, наконец, убить и меня? Чтобы в графе прописать «при исполнении»? — Гоуст промолчал. Не было удивления, только немного горечи и далекая красная ярость, которую он всегда имел возможность отложить до лучших времен. — Понятно. Ну что ж, — он с усталым вздохом встал с дивана и размял шею, — надеюсь, я тебе действительно нравлюсь.       — Я всегда нахожу обходные пути, — просто ответил Гоуст, глядя на Структуру, а не на Соупа.