Глава 8 Пленные

Человека определяет свобода. Лиши его выбора, отними право действовать по своей воле — и он превратится в животное. На первое место вырвутся инстинкты, подгоняемые жестокостью палачей. Драко Малфой ненавидел спускаться в подвалы. Сырость, въевшаяся в каменные стены, цеплялась за одежду ледяными пальцами; скудный свет факелов отбрасывал на стены пугающие, пляшущие тени. Плевать на отсутствие персидских ковров под ногами, плевать на липкий пол от чьей-то крови, на запах мочи и пота. Он был им даже благодарен — они отвлекали. Драко ненавидел пленных. Ненавидел себя за то, что, будучи таким же заложником обстоятельств, он все же оставался по свою сторону баррикады. Как малодушно сравнивать себя с ними, когда ты ужинаешь за чистым столом, спишь на крахмальных простынях и можешь умыться теплой, чистой водой. Нет, он не был им ровней. Жалость к себе, пробивавшаяся сквозь омерзение, смешивалась с отчаянием, создавая горький, глупый, подростковый коктейль. Те же чувства, те же инстинкты, та же предательская дрожь в коленях, что и при попытке убить Дамблдора. Но тогда это была трагедия под названием «Драко и все остальные». Теперь же он отдергивал себя за рукав, стаскивал со сцены, не в силах больше выносить эту дешевую мелодраму с собой в главной роли. Он стал наблюдателем, сидящим в зрительном зале, и мечтал быть в этой пьесе кем угодно — статистом, суфлером, — но только не актером. Где гардеробная? Где касса? Он готов швырнуть номерок и уйти — без пальто, без денег, без всего. Глупый спектакль. Война. Кто возносит ее на пьедестал? Назвать их глупцами? Но они не глупы. Жестоки? Возможно. Амбициозны? Несомненно. Целеустремленны? О, да. Одни превозносят войну за её победы. Другие — за страдания. И речь всегда об одной и той же войне — только стороны разные. Мы страдали, мы победили. Война. Вот единственный грех человечества. Кто создал религии? Разве гнев сравнится с войной? Разве похоть имеет значение? Разве алчность может считаться проблемой? Хоть для кого-то? Остальных грехов Драко не мог припомнить. Разве что один, единственный, от проявления которого пропадал аппетит, — чревоугодие. Список ужинов Нагайны был составлен в первый же день. Может, стоило посоветоваться с поваром? Драко хмыкнул. Так было проще. Не нужно каждый раз выбирать, чья жизнь оборвётся. Трус! Плевать. Плевать на проклятый список. Драко над ним не властен. Скорее список имел власть над ним. Но все же последние события потребовали корректив. Ужин под номером восемь, назначенный на субботу, был перемещен в самый конец. Драко сильно сомневался, что тетя Андромеда станет помогать лечить больных, если через пару дней ее мужа не станет. Лавгуд стояла предпоследней. Будь она проклята. Драко мечтал, что по окончании войны он ее больше никогда не увидит. Он резко остановился, очнувшись от своих мыслей, и с удивлением огляделся: три пролета ступеней, отполированных временем, остались позади. И вернулся к тому, с чего начал: он ненавидел пленных. Они больше всего были похожи на человеческое существо, при этом меньше всего на человека. Выбить еду для пятидесяти человек у Волдеморта было непростой задачей. Да, это не обед с тремя переменами блюд, не пирог с курицей и картофелем и не сливочное пиво. Но густая овсяная каша с салом и вода с сахаром могли продлить им жизнь. А эти идиоты не ели. Ни один. Все боялись прикоснуться к еде, ожидая, что их вот-вот поведут на убой. Сколько дней голодовки потребуется, чтобы они осознали свою ошибку? Кажется, человек может прожить без еды неделю? Драко, похоже, скоро это выяснит. Жаль, что прожить без здравого смысла можно всю жизнь. Он ненавидел их. Каждого. Абсолютно. Но сейчас он тащил наверх полуобморочную женщину, которая бредила — то ли от темного проклятия, то ли от раны, оставившей вмятину на ее виске, то ли это голодный бред. Она шагала неестественно легко, пока запах немытого тела, больной плоти и отчаяния резал ноздри. Она не понимала, куда ее ведут. Тем лучше. Может, до самого конца она и вовсе ничего не почувствует. Массивные дубовые двери гостиной не могли полностью заглушить вопли. Не потому что чары не действовали — как раз наоборот. Лорд Волдеморт обожал слушать, как трапезничает Нагайна, хотя лично никогда не присутствовал на этих «ужинах». Теперь Драко знал точно: сознание вернулось к несчастной лишь для того, чтобы она могла в полной мере прочувствовать последние минуты своей жизни. Темный Лорд уловил дернувшийся мускул на щеке Драко. Он тихо хмыкнул. — Не нравится? — он кивнул в сторону двери, расслабленно восседая на своем троне. — Полагаю, это издержки моего воспитания. У нас не принято… кричать во время еды. Волдеморт оценил шутку, и в его глазах блеснули красные искорки. — Не у всех имеется мужество встретить свой конец, Драко. Особенно у таких, как эти. Лорд встал и прошел к стене, где к потолку взмывал стеллаж с книгами. Длинными, бледными пальцами с неестественно острыми ногтями он извлек старое, потрепанное издание. — «Библия Дьявола». — прошипел он. — Говорят, страницы сделаны из кожи грешников. — Лорд подцепил ногтем несколько листов и раскрыл книгу посередине. Он поднес страницы к своему змеиному лицу и медленно втянул воздух через щелевидные ноздри. Драко внимательно наблюдал и молчал. — Какой самый страшный грех, Драко Малфой? — «Qui prius respondet quam audiat, stultitia est ei et contumelia», — после долгой паузы ответил Драко. (Кто дает ответ, не выслушав, тот глуп, и стыд ему. Притчи Соломона, 18:13) Темный Лорд засмеялся, и этот звук, похожий на скрежет льда по стеклу, заставил мурашки пробежать по спине Драко. Он мог поклясться, что хрустальные капли на люстре покрылись инеем. — Выходит, гордыня. Интересно. — Он сделал паузу, задумавшись, а затем продолжил. — Монахини, что меня воспитывали, упорно твердили о чревоугодии. Еда развращает. Но не только еда. Расточительство… — Лорд повел рукой, очерчивая все пространство роскошной комнаты. — Оно делает людей ленивыми, негибкими, закостенелыми. Он вернул взгляд на Драко, явно ожидая ответа. Драко чувствовал себя странно. Он понимал, что должен что-то сказать, и этот пронизывающий взгляд будто давал свободу говорить прямо. — Богатство развращает, это верно. Но не всех. — Драко не отводил глаз. — У меня есть и другие цели, мой лорд. — И что же это за цели, Драко Малфой? — Лорд нарочито выделил последнее слово. — Не говорите, что видите во мне равного соперника, мой лорд. — Голова Драко сама собой склонилась в почтительном поклоне, разрывая зрительный контакт. Лорд снова хмыкнул и отвел взгляд, и Драко буквально кожей почувствовал, как тот взгляд скользнул к двери. — Убери за Нагайной. Она закончила. Лорд направился обратно к трону, когда Драко уже почти коснулся ладонью бронзовой ручки, чтобы распахнуть дверь. — Я слышу отголоски вопроса в твоих мыслях. Задавай. Малфой зажмурился, мысленно проклиная свой неумолкающий мозг. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как сухой воздух обжигает легкие, и на выдохе произнес: — Какой, по вашему мнению, самый страшный грех, мой лорд? — Чревоугодие. — Волдеморт сделал паузу, а затем вернул Драко его же фразу, произнеся ее с леденящей душу насмешкой: — Полагаю, это издержки моего воспитания. Драко в последний раз поклонился и вышел за дверь, в импровизированную столовую — ту самую гостиную, на полу которой когда-то лежала Грейнджер. Но лужа крови на паркете на этот раз была не ее. Как объяснить эту идиотскую, животную реакцию организма? Бешеный, панический страх сжимал горло и захватывал мозг, пока разуму требовалась пара секунд, чтобы прийти в себя и убедить: «Это не ее кровь. Она жива». В этот раз крови почти не было. Драко почувствовал странное, уродливое облегчение. Ведь если нет крови, нет тела, нет криков — то как будто нет и убийства. Трус. Он бы плюнул себе в лицо, будь такая возможность. Он привел комнату в порядок и вычеркнул очередной ужин из списка. Перед глазами все еще стояло лицемерное лицо Тома Реддла с Библией Дьявола в руках, рассуждающего о чревоугодии.