Unholy White

Офис Ричарда Гейзенберга всегда напоминал Карлу склеп. Сейчас, когда за окнами забрезжило январское небо, здесь было особенно неуютно. Карл сидел на полу в личном архиве отца, окруженный горами папок и томов бухгалтерии.     Он искал «Димитреску». Это имя должно было всплывать повсюду: в контрактах на поставку руды, в банковских выписках, в документах на право владения землей. Двадцать лет назад эти две семьи были столпами, на которых держался город. — Ну же, старый ублюдок, — прохрипел Карл, отшвыривая в сторону очередной талмуд с налоговыми отчетами за семьдесят пятый год. — Ты не мог просто стереть их из истории.     Он перерыл всё. Стеллажи под литерой «D» были девственно чисты, если не считать пары папок с мелкими подрядчиками. Это было неестественно. Даже если партнеры становятся врагами, в бизнесе остаются бумажные шрамы. Здесь же царила стерильность.     Карл поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Он подошел к массивному дубовому столу отца и посмотрел на портрет Ричарда в тяжелой раме. Отец смотрел с холста с той самой надменной полуухмылкой, которую Карл ненавидел больше всего на свете. — Ты всё сжег, да? — Карл затянулся сигаретой, пуская дым прямо в нарисованное лицо. — Но зачем? Если ты даже винил их в той резне, зачем уничтожать следы десятилетнего партнерства?      Ответ напрашивался сам собой, и он был паршивым: Ричард Гейзенберг не просто нажился на падении Димитреску — он расчистил место, чтобы заручиться помощью куда более прибыльного и опасного партнера.      Тишину офиса нарушил резкий, требовательный звонок стационарного телефона. Номер не определился. Карл медленно снял трубку, не произнося ни слова. — Я приятно удивлена, что ты так усердно взялся за наше дело, — раздался в трубке низкий, вибрирующий голос Альсины. В нем слышалась улыбка, от которой по спине пробежал холодок. — Как успехи в архиве?     Карл нахмурился, оглядывая пустые полки. — Откуда ты знаешь, где я? И как ты вообще узнала номер этой линии? — В детстве я пряталась под этим самым столом, пока наши отцы делили рынок сбыта. Так что, каковы успехи? — Паскудные. Даже не сомневаюсь, что Ричард хорошенько тут всё подчистил, — он тяжело выдохнул, туша сигарету о пепельницу. — Я понятия не имею, что мы вообще ищем. — Всё. Счета, договоры, любые подтверждения того, что Ричард вел двойную игру со своими партнерами. Я более чем уверена, если покопаться, можно найти целый ряд нарушений договоренностей. — Если сама так дохрена знаешь, меня зачем напрягать? Я ненавижу эту бумажную дрочь, — в его голосе звенело нескрываемое раздражение. В трубке на мгновение воцарилась тишина. — Потому что я не бессмертна. Попытаться залезть в архив твоего отца… — Могла нанять какого-нибудь мудилу, — перебил он. — Зачем платить, если ты сделаешь это бесплатно?      Карл почувствовал, как челюсти сводит судорогой. Вспышка ярости была мгновенной и ослепляющей. Он резко, с силой отнял трубку от уха, словно она начала жечь ему кожу. На мгновение он замер, глядя на черный пластик так, будто видел за ним лицо самой Альсины. Его лицо исказилось, и он, не произнося ни звука, одними губами отчетливо и грязно послал её по известному адресу, вкладывая в этот немой жест всю свою ненависть к её играм. — Идеи какие-нибудь? — наконец, внешне спокойно произнес он в трубку.     Она ненадолго задумалась. — Мой отец всегда говорил: если Гейзенберг хочет что-то спрятать, он кладет это на самое видное место. Посмотри не на то, что есть в архиве, а на то, чего не хватает. Нельзя просто уничтожить гарантии безопасности в долгосрочных отношениях. Даже твоему отцу они нужны. Подумай, где он может прятать такие документы.     Карл зажмурился, перебирая в голове возможные варианты. — Наше родовое поместье, — тихо сказал он. — Если мой старик хочет что-то защитить по-настоящему, то там этому самое место... Вот только у него появятся вопросы, если я внезапно появлюсь на пороге без адекватных причин. — Твой старик сейчас слишком занят обсуждением твоего свадебного меню с Лаво, — в её голосе прорезался лед. — Используй свадебную суматоху. Требуй встречи с невестой на вашей территории. Не мне тебе объяснять, как пользоваться женщинами.      Карл хрипло рассмеялся, откинув голову назад. Смех получился сухим и безрадостным. — Что поделать, если в борделе самые честные рыночные отношения, — он криво ухмыльнулся. — Ты делаешь тоже самое. Разница лишь в том, что они берут за это наличными, а ты — моей шеей.     На том конце провода воцарилась тишина.      Когда Альсина заговорила, в её голосе слышалась опасная ухмылка. — Еще хоть раз ты позволишь себе сравнить меня со своими дешевыми потаскухами — и я лично прослежу за тем, чтобы твои следующие свидания проходили исключительно в отделении челюстно-лицевой хирургии. Я вырву твой язык вместе с этим сомнительным остроумием.     Карл невольно улыбнулся. Напряжение в плечах немного спало. — Понял-принял. Язык мне еще дорог, он выполняет много полезных функций. Ладно, заканчиваем этот сеанс связи. Нам нужно обсудить план лично. Не по проводам. — Согласна, — Альсина мгновенно вернула себе деловой тон, словно и не было секундной перепалки. — Я сама выйду на тебя, когда выберу безопасное время и место. Не вздумай искать меня первым, Карл. Просто жди. — По рукам. Смотри не заставляй меня скучать, а то я ненароком женюсь.     В трубке раздались короткие гудки. Карл медленно положил телефон на рычаг и выдохнул.      Он продолжал методично перебирать папки, в надежде найти хоть малейшую зацепку. Пальцы уже онемели от бесконечных серых листов, когда из очередной стопки на стол выпал тонкий конверт из пожелтевшей бумаги. На нем размашистым почерком отца было написано лишь одно имя: «Элена Варгас».     Помимо нескольких накладных на поставку внутри лежала фотография. С неё улыбалась молодая женщина с густыми каштановыми волосами и кожей цвета жженого сахара. Она стояла в обнимку с высоким мужчиной на фоне какого-то залитого солнцем поместья.     В этот момент тишина архива взорвалась. Прошлое прошило Карла насквозь, как высоковольтный разряд.     Поместье Гейзенбергов всегда пахло одинаково: воском для дорогого паркета, холодным камнем и тяжелым мужским парфюмом. В этом доме не жили — здесь демонстрировали статус. После смерти матери из комнат исчезли последние крохи тепла, и Карл чувствовал себя здесь не сыном, а неисправной деталью в идеально отлаженном механизме.      В тот вечер он вошел в холл очень тихо. Его лицо представляло собой жуткую картину: разбитая губа распухла, из носа на воротник рубашки капала кровь, а левый глаз почти закрылся от гематомы. Всё его существо было сосредоточено на слабом, едва уловимом тепле, которое он прижимал к себе под школьной курткой. — Стоять. Куда это ты в таком виде? — Голос Бруно, начальника охраны, пророкотал под сводами потолка, заставив Карла вздрогнуть.    Старый наемник вышел из тени, на ходу поправляя кобуру. Он окинул мальчика взглядом, в котором профессиональное безразличие на миг дрогнуло, уступив место мимолетному удивлению. — Твой старик сейчас… Занят. — Бруно покачал головой. — У него нет времени на твои дворовые потасовки, Карл. — Мне плевать, — голос мальчика прозвучал хрипло, надломленно. — Что ты там прячешь? — Бруно сделал шаг вперед, его глаза сузились. — Опять спер что-то?     Карл замер. В глазах промелькнул страх. Первой мыслью было убежать, но он прекрасно знал, что с Бруно такие фокусы лучше не проворачивать. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу, и из-за пазухи, высунулся мокрый черный нос. Крошечный, беспородный щенок преданно лизнул Карла в подбородок. — Я видел, как они… загнали его за гаражи, — прошептал Карл, и в его глазах, слишком взрослых для восьми лет, блеснула жгучая ненависть. — Они хотели посмотреть, как долго он будет гореть. Облили его бензином. Я влез. Повалил одного, а остальные накинулись толпой.     Бруно тяжело вздохнул. — Твой отец вышвырнет его, Карл. Ты же знаешь, — тихо сказал Бруно, и в его голосе впервые прорезалась тень жалости. — Знаю! — почти выкрикнул мальчик, и по его щеке, смешиваясь с грязью и кровью, наконец покатилась одинокая слеза. — Он избавился от всего, что любила мама! Сказал, что её кошки — это «мусор», а сторожевые и охотничьи собаки должны быть породистыми, а не «этим». Карл вцепился в охранника свободной рукой, его пальцы побелели от напряжения. — Пожалуйста… спрячь его в псарне. Всего на одну ночь. В самый дальний угол, где отец не ходит. Завтра Моро его заберет. Его родители добрые. Он давно хотел собаку. Просто не дай моему отцу его увидеть сегодня.     Бруно долго всматривался в лихорадочно блестящие глаза. В них было столько отчаянной, почти звериной решимости, что железные принципы охранника дали трещину. Он тяжело вздохнул и нехотя протянул свои огромные, мозолистые ладони. — Ладно, малец. Давай его сюда, — проворчал он, стараясь не смотреть на разбитое лицо Карла. — Пристрою в дальнем вольере, пока Ричард не пронюхал. А потом разберемся с твоей физиономией. Но запомни: если эта мелочь тявкнет не вовремя — я умываю руки. Жизнь дворняги не стоит того, чтобы злить твоего отца.     Карл бережно передал скулящий комок охраннику. Как только широкая спина Бруно растворилась в тенях коридора, ведущего к псарням, Карл наконец выдохнул. Сердце всё еще колотилось, но в груди разлилось хрупкое облегчение. Он не мог оставить его на голом бетоне. Нужно было раздобыть старое одеяло в кладовке под лестницей, пока никто не заметил.     Он уже развернулся, чтобы бежать, как вдруг из глубины дома донесся звук. Это не был скрип старых половиц или завывание сквозняка в пустых залах. Это был стон — утробный, влажный, вибрирующий на грани человеческих возможностей. Звук доносился из-под тяжелой дубовой двери, ведущей в подвальный ярус, куда Карлу под страхом жесточайшей порки было запрещено даже приближаться.      Маленькое сердце забилось в ребрах, как пойманная в силки птица. Детское любопытство потянуло его вниз. Каждая ступенька казалась ледяной, а воздух становился всё плотнее, пропитываясь запахом сырости и тяжелым, металлическим ароматом.     Массивная железная дверь в конце была приоткрыта. Карл замер, едва смея дышать, и прильнул к узкому просвету.     В центре комнаты, залитой едким светом хирургической лампы, он увидел спину отца. Ричард Гейзенберг сидел в своем кресле, окутанный сизым дымом сигары. Его поза была пугающе расслабленной. Перед ним, привязанная к массивному железному стулу, находилась женщина.     Карл не видел её лица, скрытого каскадом спутанных каштановых волос, но видел её кожу. Смуглая, почти блестящая под светом ламп, была покрыта свежими бордовыми потеками, а местами полностью отсутствовала. Рядом застыли двое подручных отца, их грубые руки были по локоть в глянцевом багрянце. — Я искренне разочарован в тебе, Элена, — голос Ричарда прозвучал буднично, почти ласково, отчего у Карла по коже поползли ледяные мурашки. — Мы так долго сотрудничали… Ты ведь знала, что за крысятничество в моей семье полагается особый налог?     Женщина что-то прохрипела, но из её измученного горла вырвался лишь захлебывающийся звук.          Один из головорезов резко дернул её за волосы, заставляя голову откинуться назад. — Твой муж скоро получит прекрасный подарок, — Ричард небрежно стряхнул пепел прямо на залитый кровью пол. — Я отправлю ему твою голову в коробке из-под того самого шампанского, которое мы пили на прошлое Рождество. Иронично, не правда ли? Преемственность традиций.     Он медленно поправил полы безупречного пиджака. — Закончите с ней. Но сделайте это так медленно, чтобы утром я разделил с ней кофе-брейк .      Карл не помнил, как рванул с места. Он летел вверх по каменным ступеням, спотыкаясь, сдирая ладони о шершавые камни, чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха. А за его спиной, из недр подвала, вырвался крик. Это был не голос — это был вой, полный запредельной, нечеловеческой агонии.      Карл резко выдохнул, осознав, что до боли сжимает края фотографии Элены. Его пальцы дрожали, а в легких не хватало воздуха. Он посмотрел на снимок женщины, которую его отец медленно уничтожал ради забавы.     Карл осторожно спрятал фото обратно в конверт. Руки всё еще заметно дрожали, а в ушах стоял затихающий гул того крика. Он потянулся к полке, чтобы вернуть конверт. Но когда он задвигал его вглубь, рука наткнулась на что-то твердое. Из-за плотного ряда папок, в узкую щель между стеллажом и стеной, провалился массивный серый картон. Он лежал там, забытый всеми, покрытый таким слоем серой пыли, что казался частью самой стены. Карл с трудом вытянул его. Оглядев содержимое он не поверил своей удаче. Внутри лежали детальные банковские транзакции, выписки и квитанции в период с 1968 по 1969. Далеко не все, но куда больше чем он надеялся здесь откопать.     Карл перевел взгляд с папки на конверт Элены Варгас. В горле пересохло, но на губах появилась горькая, едва заметная усмешка. — Спасибо, Элена, — прошептал он. — Я прослежу, чтобы этот «налог» был выплачен им сполна.     Карл развернулся и быстрым шагом направился к выходу из архива, попутно пряча под пальто ценную находку.      «Гадюшник» оправдывал свое название лишь наполовину. Это был дорогой, залитый неоном ночной клуб, где за закрытыми дверьми проходили сделки, не афишировавшиеся в утренних газетах. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным табаком и крепким алкоголем.      Карл нашел Моро в самой дальней кабинке VIP-зоны. Сальвадор, едва завидев друга в толпе, приветственно взмахнул рукой, подзывая его к своему столу. Как только Карл опустился на кожаный диван, Моро с дежурной улыбкой кивнул паре эффектных девушек у барной стойки, приглашая их присоединиться. — Нет, Сал, отбой. Не сегодня, — Карл резко остановил его жестом, даже не взглянув в сторону бара. — Я не в настроении.     Моро замер, округлив глаза в притворном, а может и искреннем шоке. — Что? Гейзенберг отказывается от компании? Ты ли это, Карл? — он насмешливо прищурился, откидываясь на спинку. — Неужели ты решил стать примерным мальчиком до свадьбы? Смотри, такими темпами ты скоро начнешь пить фреш вместо виски.      Карл не ответил. Он просто посмотрел на друга тяжелым, измотанным взглядом, в котором не было ни капли привычного азарта. Моро мгновенно уловил перемену в атмосфере. Улыбка сползла с его лица, и он коротким жестом велел своим ребятам отойти подальше. — Ладно, вижу, — тихо произнес Сальвадор, затягиваясь сигарой. — У меня сегодня вообще-то был выходной, но, судя по твоей роже, он только что закончился. Выкладывай, во что ты опять вляпался? — Мне нужна услуга. И не по части свадебных торжеств, — Карл подвинул к себе стакан, который бармен наполнил по привычке. — Подними свои связи. Мне нужны сведения о детективах, которые вели расследование резни на Уайтросс-стрит. Всех, кто выжил, кто уволился, кто пропал без вести. Мне нужны имена, адреса и, если повезет, их личные архивы.    Моро замер с бокалом у самых губ. Его светлые глаза недоверчиво сузились. — Уайтросс-стрит? Карл, ты решил разворошить могилу, которую твой старик лично залил бетоном? Зачем тебе эти мертвецы? — Скажем так, у меня внезапно проснулся интерес к семейной истории, — сухо ответил Карл, не отводя взгляд. — Напряги своих людей. Я знаю, у тебя хорошие связи в местном департаменте. — Сделаю, — Моро кивнул, но в его позе чувствовалось нарастающее напряжение. Он отложил сигару и внимательно посмотрел на друга. — Слушай, а как насчет той записки? Ты ведь ходил на встречу, о которой мы говорили?    Карл на секунду замешкался. Образ Альсины, стоящей в лунном свете заброшенного холла всплыл перед глазами. Он кожей чувствовал риск. Судя по ее рассказам, эти люди не щадили никого, кто приближался к тайне Димитреску. — Брось, — Карл усмехнулся, стараясь, чтобы смех звучал максимально естественно. — Я, по-твоему, похож на самоубийцу? Постоял там десять минут, померз, да и поехал в ближайший бар. Какая-то глупая шутка или чья-то попытка меня развести. Забудь.    Моро медленно кивнул, задумчиво барабаня пальцами по столу. — Глупая шутка. — повторил он, на мгновение задумавшись. — Будет тебе информация, Карл, — наконец произнес он.    Карл откинулся на спинку дивана, быстрым взглядом сканируя обстановку. — Как дела у Джека? — внезапно поинтересовался он, осушив свой бокал. — Старый шерстяной мудак живет свою лучшую собачью жизнь. — улыбнулся Моро. — Меня мамуля так не лелеяла как я этого засранца. К чему этот вопрос? — Спросить уже нельзя? — Дохрена ностальгии за один вечер. — Да знаешь… — Карл поднялся, бросая на стол крупную купюру. — Навалилось тут всякого.     Моро понимающе кивнул, прищурившись сквозь дым сигары. Под этим взглядом Карлу стало окончательно не по себе. — Бывай, Сал. Жду завтра у себя.    Карл развернулся и двинулся к выходу, он уже коснулся тяжелой портьеры на выходе, когда голос Моро, настиг его в спину: — Cherchez la femme, друг мой, — Моро криво ухмыльнулся, салютуя ему стаканом.     Он зашел в квартиру, не зажигая верхний свет. В тусклых сумерках прихожей его жилье выглядело как номер роскошного отеля в который давно не наведывалась горничная. Ничего теплого или живого. Он скинул тяжелые ботинки и прошел в свой кабинет, на автомате потянувшись к шкафчику с алкоголем, но рука замерла на полпути. Впервые за черт знает сколько времени он был трезв. И это было паршиво.     Тишина в квартире была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать пальцами. Обычно здесь всегда кто-то ошивался: какие-то девки, или сомнительные приятели. Но сегодня — ни музыки, ни чужих голосов. Только странная пустота.     Он сел за стол, подхватив громоздкий телефон. Карл поймал себя на нелепой, почти смешной мысли: если бы у него был номер Альсины, он бы, наверное, позвонил. Не ради дела, не ради архивов, а просто... поболтать? Ему вдруг стало до зуда под кожей интересно, как она выживала все эти двадцать лет? Где была? Кто ее учил так мастерски держать нож и так царственно носить это чертово пальто?    Карл резко осекся, так словно эти мысли были горячими искрами упавшими на кожу. Он вспомнил, ради чего затеял всю эту карусель, а эти сентиментальные мысли готовы были пустить все по одному месту. Он ввязался в эту историю не для того, чтобы заводить друзей или искать «родственную душу» в женщине, которая готова перерезать ему горло при первой возможности.    Он здесь ради свободы. Чтобы больше не было ни Гейзенберга-старшего, ни навязанных браков, ни жутких теней прошлого. И Альсина Димитреску была лишь средством достижения этой цели. Опасным, красивым, чертовски притягательным средством.     Он достал из-под пальто свою находку. Картонная папка была заметно состарившейся и пахла соответственно. Карл разложил бумаги, подсвечивая их тусклой настольной лампой. Цифры и даты замелькали перед глазами, выстраиваясь в логическую, но чертовски пугающую цепочку.      Первое, что бросилось в глаза — транзакции. Ричард Гейзенберг не был дураком, он переводил деньги через левые счета, прикрываясь какой-то липовой организацией с названием, которое звучало как издевательство. Суммы были запредельными. Обычный бизнес столько не приносит, если только ты не продаешь душу или весь город в придачу.     Затем он наткнулся на квитанции. Датированы за два месяца до той самой ночи на Уайтросс-стрит. Ричард готовил сделку — что-то настолько масштабное, что Димитреску, со всем их гонором и старыми правилами, явно стояли на пути. — Подготавливал почву, старый лис, — прошептал Карл, потирая воспаленные глаза. — Сначала вывел активы, а потом... Амиас поймал тебя и решил убрать?     Без остальных бумаг, которые, судя по всему, остались в сейфе родового поместья, картинка не складывалась. Ему нужен был доступ к кабинету отца, и сделать это в одиночку было самоубийством — Ричард будет следить за каждым его шагом.     Ему нужна была Альсина.     Карл откинулся на спинку стула, закуривая и глядя в потолок. План созревал сам собой, но он был дырявым, как старое корыто.     «Протащить её в поместье под видом обслуги... с кейтерингом», — пронеслось в голове. На помолвке будет куча официантов, суматоха, горы еды. Идеальное прикрытие.     Но тут же он хмыкнул, представив Альсину в фартуке. — Кого я обманываю? — пробормотал он. — Переодеть Димитреску в обслугу? Она скорее прирежет кого-нибудь ножом для фруктов, чем согласится подавать закуски.      И дело было не только в её характере. Альсина была слишком... статной. Гены Димитреску проглядывали в каждом жесте, в линии челюсти, в этом взгляде, который заставлял людей вытягиваться по струнке.     Это был риск, граничащий с безумием. Карл откинулся на спинку стула, глядя на выписки из банковских счетов сквозь пелену сигаретного дыма. — Он узнает её, — прошептал Карл, и его собственный голос показался ему чужим. — Достаточно одного взгляда на этот профиль, на эту гребаную осанку...     Стоило ему представить Альсину в стенах отцовского дома, как внутри все скрутило. Он прекрасно понимал на что способен Ричард, или того хуже — Лаво. О его методах ходило много слухов. И по сравнению с ним, его отец проповедовал милосердие.   — Что-нибудь придумаем... — прошептал он, и его голос прозвучал в пустой комнате как чужой. — А потом сам решу что делать со своей жизнью... и забуду всё это как страшный сон. И тебя, мадам, в первую очередь.      Голова тяжело опустилась на сложенные руки прямо поверх холодных листов. Он не собирался спать. Он просто хотел закрыть глаза на мгновение, чтобы унять пульсирующую боль в висках. Но тьма за веками не принесла покоя. Она начала трансформироваться, густеть, приобретать очертания.      Он снова был в том подвале. Но теперь время здесь шло иначе — тягуче, словно он продирался сквозь толщу масла. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом железа и старой пыли. Карл шел по бесконечному коридору, где каждый его шаг отзывался влажным хлюпаньем. Пол был покрыт тонким слоем темной жидкости, которая, казалось, дышала у его босых ног.      Дверь допросной была распахнута настежь. Изнутри лился мертвенно-бледный свет, холодный и острый, как скальпель.      Карл вошел. В центре комнаты, на том самом железном стуле, сидела фигура. Она была полностью накрыта многослойным белым фатином — свадебной вуалью, которая теперь выглядела как саван. Ткань пропиталась кровью, став тяжелой и липкой, она облепляла контуры тела, превращая человека под ним в жуткую скульптуру.      На сером бетоне у её ног, он увидел несколько прядей черных как смоль волос. Они лежали там, словно срезанные в приступе ярости лепестки черной лилии. Из-под края фатина виднелась рука — бледная, почти прозрачная.      Он потянулся к ткани. Его пальцы коснулись холодного фатина, и он сорвал его одним резким движением.      Его едва не вывернуло.      Она была обнажена, лишена своего величия и своей брони. Она выглядела как разбитая фарфоровая кукла, которую кто-то методично и долго уничтожал, наслаждаясь каждым ударом. Её глаза, всегда такие гордые, теперь были остекленелыми, устремленными в пустоту.      Карл задохнулся, отшатываясь, но в этот момент пространство за его спиной уплотнилось.     Он почувствовал, как к его горлу прижалось холодное лезвие. Металл обжег кожу, обещая смерть при малейшем движении. Прямо над ухом, раздался спокойный, торжествующий голос Ричарда: — Счастливого дня свадьбы, Карл. Надеюсь, невеста тебе нравится?     Карл дернулся так резко, что едва не опрокинул стол. Воздух рванулся в легкие судорожным, болезненным вдохом, будто его только что вытащили из-под воды. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и бешено, отдаваясь в висках.      Руки дрожали. Паника была такой острой, что он непроизвольно рванул ворот рубашки, словно лезвие из сна всё еще прижималось к его коже. В ушах, тисненый эхом, затихал голос отца. — Твою мать… — выдохнул он, закрывая лицо дрожащими ладонями.     Карл рванул к окну и с силой дернул ручку на себя. Рама поддалась с жалобным скрипом, и в комнату хлынул ледяной январский воздух.     Карл жадно, до боли в груди, вдохнул этот холод. Пальцы, всё еще дрожащие, нашарили в кармане пачку. Он щелкнул зажигалкой, и крошечный огонек на мгновение осветил его лицо. Мутный взгляд был направлен на пробуждающийся город. — Куда ты, блядь, влезла… — Карл выдохнул густой сизый дым, который тут же разметало ветром.      Он прикрыл глаза чувствуя, как мороз окончательно вытравливает из сознания образы подвала.            Страх не исчез, он приобрел отчетливые черты.