Цветок и сталь

Юг Испании в середине июля не просто дышал жарой — он пульсировал ею. Ночь не принесла прохлады, лишь сгустила ароматы цветущего олеандра и горького апельсина, превращая воздух в тягучий, дурманящий нектар. Небо над побережьем казалось тяжелым бархатным шатром, насквозь пробитым искрами звезд, которые отражались в маслянистой глади Средиземного моря. Тишину нарушал лишь ленивый, мерный шепот прибоя, разбивающегося о скалы у подножия поместья, и далекий стрекот цикад, не смолкающих даже в предрассветный час.    Само поместье, выбеленное лунным светом, возвышалось над обрывом как костяной замок. Архитектура старой Испании с её мавританскими арками и витиеватой резьбой в этот час казалась призрачной, застывшей вне времени.    Она замерла на широком мраморном балконе, облокотившись на балюстраду.    Ей было всего девятнадцать — возраст, когда благородная статность уже начала вытеснять юношескую угловатость, превращая её в монументальное воплощение грации. Сейчас её волосы не были уложены в строгие волны. Черные, невероятно длинные пряди тяжелым шелком рассыпались по спине и плечам, доходя почти до самой талии. Влажный морской воздух заставлял их слегка виться у висков, придавая её облику дикую, почти первобытную красоту.     На ней был лишь полупрозрачный халат из тончайшего кремового шифона. Ткань, едва ощутимая, словно вторая кожа, идеально облегала её высокую фигуру, подчеркивая каждый изгиб юного тела. Лунный свет беспрепятственно проникал сквозь материю, очерчивая длинные ноги и тонкую талию, создавая иллюзию, будто сама она соткана из этого сияния и теней.    Альсина вздрогнула от внезапного прилива тепла. Она почувствовала, как со спины её обволакивают чьи-то нежные объятия. Улыбка — редкая, искренняя и мягкая тронула её губы. Прикрыв глаза, она доверчиво подалась назад, ощущая спиной чужое тепло.    Тонкие, изящные пальцы коснулись её плеча, аккуратно перебирая и откидывая черные пряди в сторону, обнажая изгиб шеи. В следующее мгновение она почувствовала обжигающее прикосновение влажных губ. Поцелуй был долгим и нежным, заставившим её на мгновение забыть о море и звездах. Руки спустились на талию, медленно и тягуче скользя вверх по полупрозрачному шифону халата, дразня и требуя внимания.     Альсина прекрасно знала, к чему всё ведет. В груди поднялся тихий смех, который она не смогла сдержать. — Нет... — выдохнула она, невольно засмеявшись.    Одним стремительным движением она перехватила чужие ладони. Развернувшись, Альсина сама перехватила инициативу: потянула нахалку на себя и мягко прижала её спиной к холодному камню балюстрады.    Перед ней, игриво улыбаясь, стояла девушка. Её кожа цвета нежного латте казалась золотистой в сиянии луны. Она была полностью обнажена, и её яркая, почти экзотическая красота в этот миг казалась единственным, на чем Альсина могла сосредоточить взгляд. В этой наготе и в том, как разметались по её груди медные пряди, не было стыда — только юный вызов. — Доминик, — негромко произнесла Альсина, любуясь тем, как рыжие локоны переливаются в полумраке. — Твои похабные мысли звучат сейчас громче, чем эти цикады в саду.    Доминик лишь шире улыбнулась. Она легко скользнула обратно в объятия Альсины, обвивая её шею руками. Альсина тяжело вздохнула, чувствуя, как нежность внутри неё начинает бороться с привычной дисциплиной. Она мягко взяла ее за лицо, заставляя ту смотреть на себя. — Мы должны идти, — прошептала она. — Если мы хотим проснуться раньше солнца и успеть в аэропорт, нам пора ложиться. Доминик не отстранилась, но на её губах заиграла та самая знакомая, едкая ухмылка. Она медленно перехватила запястье Альсины, отводя её руку от своего лица. — Мадрид? О, ну конечно, — Доминик фыркнула, и в её голосе зазвучали металлические нотки сарказма. — Доминик, это всего на неделю... — начала было Альсина, но та лишь громче рассмеялась, закинув голову. — На неделю? Персик, ты сама-то в это веришь? — Доминик фыркнула, и в её голосе зазвучали те самые едкие, почти металлические нотки сарказма. — В прошлый раз ты тоже пела мне эту сладкую песню, а в итоге я торчала здесь в одиночку три месяца.     Альсина открыла рот, чтобы возразить, но Доминик не дала ей вставить ни слова. С дикой грацией она шагнула вперед и, упершись ладонями в грудь Альсины, начала уверенно теснить её с балкона внутрь комнаты. — Меньше слов, моя фурия, — Доминик лукаво прищурилась, продолжая толкать её, пока Альсина, улыбаясь от такой наглости, не уперлась в край огромной кровати. — У меня есть идеи куда интереснее, чем стоять на сквозняке и слушать твои оправдания.    Одним решительным толчком Доминик повалила ее на прохладные простыни. Та лишь со стоном выдохнула, а Доминик тут же нависла сверху, победно глядя ей в глаза. Черные волосы разметались по кровати, контрастируя с рыжим пламенем локонов. Альсина пыталась перехватить инициативу, но Доминик ловко ускользала, кусая её за пальцы и скользя ладонями под легкой тканью, заставляя обеих заливаться смехом. Доминик ловко перехватила инициативу и, придавив Альсину к матрасу, уселась на неё сверху. Её бедра плотно прижались к ее телу, фиксируя ту на месте. Смех постепенно затих, сменяясь тяжелым, рваным дыханием.    Наконец, Доминик замерла. Её взгляд стал серьезнее. Она медленно стянула с указательного пальца массивный золотой перстень с крупным, глубоким изумрудом, который магическим образом повторял цвет её собственных глаз. Она принялась лениво крутить кольцо в пальцах, глядя на то, как оно ловит свет луны. — Это семейная реликвия, — произнесла Доминик, и в её манере снова проснулась опасная ирония. — Нам запрещено его снимать. Вообще. Через две недели у нас семейная встреча по случаю помолвки моей сестры. Если я явлюсь туда без него, это будет... скажем так, крайне скверно. Весь мой род решит, что я окончательно отбилась от рук.    Она взяла правую руку Альсины и с торжественной небрежностью надела кольцо ей на палец. Изумруд ярко вспыхнул на бледной коже. Доминик тут же запечатлела на её ладони горячий поцелуй и, лукаво подмигнув, прошептала: — Если ты не вернешь его мне лично к этому дню… я тебя накажу. И поверь, тебе это очень понравится.     Она не спешила отстраняться. Напротив, Доминик медленно наклонилась ниже, касаясь своим лбом лба Альсины. Её ладони, только что сжимавшие запястья, теперь раскрылись и мягко скользнули вверх, зарываясь в черные волосы, рассыпанные по подушкам.     Альсина затаила дыхание. Она чувствовала кожей каждый сантиметр ее тепла, аромат кожи, пахнущей солью и какими-то терпкими южными травами. Доминик начала медленно, едва касаясь, вести кончиками пальцев по ее  лицу — от лба к скулам, очерчивая линию челюсти, словно стараясь запомнить каждый изгиб на случай, если «одна неделя» снова затянется. — Возвращайся, — прошептала Доминик, и в этом шепоте уже не было сарказма, только тихая, почти детская просьба.    Затем Доминик чуть отстранилась, чтобы заглянуть Альсине в глаза. В её взгляде уже не было дерзости — только глубокое, искреннее обещание. Она медленно сократила расстояние, и их губы встретились в глубоком, бесконечно нежном поцелуе.     В этом поцелуе не было спешки. Это было медленное прощание и одновременно клятва. Альсина ответила с неожиданной для неё самой жаждой, запуская пальцы в волосы и притягивая её еще ближе, словно пытаясь запечатлеть вкус этих губ и жар этой ночи глубоко внутри себя. Тяжелый изумруд на её пальце холодил кожу, напоминая о цене их разлуки, пока они окончательно не растворились друг в друге в тишине испанской ночи.      Солнце осталось в далеком прошлом. Теперь за окном выл холодный ветер, а кабинет тонул в густых тенях. Альсина, чья стать теперь внушала лишь трепет, стояла, тяжело опираясь на массивный дубовый стол. Её взгляд был прикован к золотому перстню с изумрудом. Камень всё так же глубоко сверкал, но теперь он казался осколком льда, застрявшим в памяти.     Её губы дрогнули. Одна слеза, а за ней и другая, скатились по бледным щекам и с тихим стуком разбились о темную, полированную столешницу. В этой минутной слабости, скрытой от всего мира, она снова была той девятнадцатилетней девушкой. — Что ты решила? — резкий женский голос разрезал тишину, заставив Альсину вздрогнуть и мгновенно выпрямиться, возвращая себе маску ледяного величия.      Она не обернулась. Альсина продолжала смотреть на кольцо, медленно стирая слезы тыльной стороной ладони. — Гейзенберг-младший, возможно, и не во всём похож на своего папашу, — продолжала женщина, выходя из тени. Её шаги были уверенными, а голос — полным ядовитого предостережения. — Но кровь — штука упрямая, Альсина. Это дурная кровь. Если ты всё еще ждешь от меня помощи в этом деле, пора признать, с ним нужно заканчивать.     Альсина наконец подняла голову, её профиль в тусклом свете казался высеченным из камня. — Я верю, что мы можем обойтись малой кровью, — её голос звучал глухо, но твердо. — Карл... он скорее поможет нам, чем станет препятствием. Его амбиции можно направить в нужное русло. Женщина издала короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Ты слишком высокого мнения о его благоразумии. О твоей крови никто не беспокоился, — она кивнула на перстень. — Узнай он всю правду о тебе, о том что скрываешь... он сам вскроет тебя при первой же возможности. И рука у него не дрогнет, Альсина.     Альсина заговорила тише, и в её голосе прорезалась сталь, маскирующая панику.  — Смерть Ричарда — вот наша истинная цель. Убрав его, мы обезглавим их влияние. Карл же... он управляем. Его ненависть к отцу — наш лучший инструмент. Зачем уничтожать то, что может служить нам щитом? Она обернулась к женщине, стараясь придать своему взгляду холодную, расчетливую уверенность. — Он мне противен. Его манеры, его дерзость, эта вечная вонь табака... — Альсина поморщилась, словно от физической боли, надеясь, что эта напускная брезгливость сойдет за правду. — Но убивать его сейчас — это расточительство. Нам выгодна только смерть старика Гейзенберга. Карл станет удобной марионеткой, когда поймет, что я — единственная, кто не желает ему зла.    Дама издала сухой, лающий смешок. Она медленно вышла на свет, и в её глазах не было и тени сочувствия. — Марионеткой? — она выплюнула это слово. Она резко сократила расстояние и схватила Альсину за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Не пытайся обмануть меня, Альсина. Ты защищаешь его не ради выгоды. Но запомни: Карл — это не Доминик. Он — Гейзенберг. И если ты не вырвешь это семя из земли сейчас, оно задушит нас всех. — Ты не слышишь меня! — её голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — У меня есть план. Нам не нужно превращать это в бойню прямо сейчас. Я получу документы, которые подтвердят двойную игру Ричарда с картелем и его ближайшими партнерами. Мы выставим его предателем перед своими же! Мы поставим его под такой удар, от которого он не оправится. А Карл... Ричарду плевать на сына, он для него лишь актив. Карл поможет нам вскрыть архивы отца, если мы дадим ему шанс.    Дама замерла, а затем по кабинету разнесся её сухой, издевательский смех. Она смотрела на Альсину как на наивного ребенка. — Документы? — она покачала головой. — Альсина, дорогая, в эти глупые игры мог поверить только такой же идиот, как юный Гейзенберг. Ты правда думаешь, что в нашем мире кого-то волнуют бумаги? Она резко перестала смеяться, и её лицо превратилось в маску из застывшего воска. — Если ты действительно хочешь вернуть себе свое имя, — прошипела она, — пора перестать строить из себя аристократку. Пора зарыться по локоть в кровь. И начать нужно с его сына.    Она оттолкнула Альсину и направилась к выходу, бросив через плечо последние, леденящие слова: — Повторяю для тех, кто ослеп от старых воспоминаний, мне нужна голова Карла Гейзенберга. Если к концу недели я не увижу результата, забудь мой адрес, забудь мою поддержку и готовься к тому, что следующей персоной в некрологе окажешься ты сама.     Как только дверь за женщиной закрылась, ледяная маска Альсины треснула. Глухой рык ярости вырвался из её груди. С силой, которую трудно было заподозрить в этой статной фигуре, она уперлась руками в край тяжелого стола и одним рывком опрокинула его.    Грохот мебели о пол эхом разнесся по кабинету. Со стола с шумом посыпались папки с документами и тяжелый телефонный аппарат. Она рухнула на колени прямо среди этого хаоса, обхватив голову руками. — Тварь... — прошипела она, и это слово предназначалось только одному человеку — Ричарду. — Я слишком долго позволяла тебе жить. Слишком долго смотрела, как ты вырезаешь мою семью...     Слезы жгли глаза, но в них смешивались отчаяние и ярость. Ричард Гейзенберг забрал у неё всех, и теперь ее единственная союзница требовала голову его собственного сына. Цена её мести и её будущего — жизнь Карла. — Никто больше не прикоснется к тому, что мне дорого, — Альсина подняла голову, и её взгляд стал собранным и острым. — Если такова цена... я пущу кровь каждому из вашей паршивой семейки.     Она поднялась с колен, тяжело дыша, и посмотрела в окно. За горизонт медленно опускалось багровое солнце, окрашивая небо в цвет свежих ран. Альсина подошла к телефону, лежащему на полу, и подняла трубку. Провода натянулись, как струны. Она уверенно набрала номер, который знала наизусть. — Гейзенберг, — произнесла она, прежде чем нажать на звонок. На губах заиграла опасная, предвкушающая улыбка. — Как насчет последнего рандеву? Ты ведь так мечтал о приватной встрече. Не заставляй леди ждать.      Семейное кладбище Гейзенбергов не имело ничего общего с возвышенным покоем. Особенно в январе. Никаких скорбящих дев из мрамора или подстриженных садовниками лужаек — просто прямоугольник вымерзшей земли, зажатый в тиски старыми вязами. Вместо легкого тумана — липкая изморось, от которой даже табак в кармане безнадежно сырел. Кожаный плащ налился свинцовой тяжестью, а под подошвами ботинок чавкало месиво из грязи и подтаявшего снега. Он замер перед белой плитой. Слишком сдержанной, слишком холодной для женщины, которую зарыли под ней.      У подножия гнил черный осклизлый мусор — всё, что осталось от цветов принесенных им осенью. Никто не притронулся к ним за три месяца. Одри, занявшая место в доме и в постели отца, не тратила деньги на садовника для покойниц. А старик… старик просто вычеркнул это имя из бухгалтерских книг своей памяти.  — Твари, — процедил Карл. Он наклонился и, не скрывая брезгливости, отшвырнул гниль в сторону. Прежде чем положить свежий букет хризантем, он быстро вытер камень рукавом. На фоне серого мрамора они кричали о жизни так громко, что становилось тошно. — Привет, мам. — Карл опустился на корточки, чувствуя, как ледяная жижа пропитывает полы плаща. Ему было плевать. — Прости за этот гербарий. Я что-то совсем потерялся во времени.     Он бросил взгляд в сторону особняка. — В общем... старик меня дожал. Собирается выставить на продажу, как племенного жеребца. Через неделю — помолвка с какой-то гадюкой из картеля. Очередное мать его слияние активов.    Он тяжело выдохнул, облако пара сорвалось с губ и тут же растворилось в сырости. Слова застревали в горле. — Я пообещал одной… старой знакомой, что помогу ей разнести этот цирк к чертям. Не без выгоды для себя, разумеется. — он криво усмехнулся в пустоту. — Красивая, ледяная и чертовски острая. Она хочет крови, и много. А я, если честно, без понятия, в какую мясорубку сую голову на этот раз.         «Двадцать лет назад. — Карл, стой смирно, иначе я приколю твое ухо к воротнику! — Даен ласково, но твердо перехватила его за плечи, стараясь поправить крошечную брошь.     Маленькому Карлу было невыносимо скучно. Внизу отец уже возился с их новым автомобилем, а его томили в душной детской, затягивая в узкий парадный костюм. — Мне жмет, — пробурчал он, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу. — И вообще, я не пойду туда. Я выгляжу как пудель. — Ты выглядишь как джентельмен, — улыбнулась мать, опускаясь перед ним на колени. Её пальцы быстро и ловко поправляли его жилет. — И, пожалуйста, Карл... обещай мне. Сегодня — никаких фокусов. Не показывай гостям свой шрам на животе. Это неприлично.    Карл тут же выпятил грудь, гордо вскинув подбородок. — Это не просто шрам! Я скажу всем, что это след от когтей медведя. Я с ним сражался в лесу, пока ты не видела! Даен тихо рассмеялась, прижимаясь лбом к его лбу. От неё пахло чем то свежим, даже прохладным. — Медведь, надо же... А я-то, глупая, помню, как мой «герой» летом пытался перелезть через ограду, чтобы догнать бродячего кота, и рухнул прямо на острую ветку.     Карл мгновенно залился краской. Он тут же стеснительно прижал полы пиджака к животу. — Это была засада... — буркнул он, отступая. — Они специально подстроили дерево.    Даен улыбнулась и поманила его к себе. — Ладно, храбрец, иди сюда. У меня есть кое-что, что нужно показать настоящему мужчине. Мне нужно твое честное мнение.     Она достала из ящика небольшую лакированную коробочку. Когда крышка откинулась, Карл перестал дышать. Внутри, на черном атласе, лежали золотые карманные часы на жемчужной подвеске. Но внимание привлекало не золото, а гравировка на крышке.     Это был герб, проработанный с пугающей четкостью: изящный, хрупкий цветок с тонкими лепестками, который словно прорастал сквозь две скрещенные рапиры. Клинки были острыми, хищными, их эфесы венчали крошечные рубины, похожие на капли застывшей крови. Сочетание нежности и холодного металла казалось необычным, почти притягательным.    Карл прищурился, потрогал холодную крышку пальцем и разочарованно сморщился. — Ну... мам, честно? Какая-то девчачья старина. Зачем на часах сабли? И цветок этот... Часы должны быть как у папы — большие и с шестеренками.     Даен тихо рассмеялась, и ласково взъерошила его волосы. — Спасибо за честность, Карл. Ты единственный в этом доме, кто не врет мне. — А кому ты их подаришь? — спросил он, снова коснувшись золотого цветка.      Лицо Даен на мгновение стало непроницаемым, как лед. — Мы сегодня едем в поместье Димитреску. Это подарок для Селестии. Она оценит такую вещь. Запомни этот знак, Карл. Порой красота и нежность требует острой стали.»    Карл непроизвольно сжал кулак, словно пытаясь ухватиться за ускользающее воспоминание. «Цветок и сталь». — Ну вот, — прошептал он, глядя на могилу матери. — Я, кажется, встретил твой «цветок». Только у этого цветка шипы размером с эти самые рапиры, и она уже успела приложить меня по роже. — он невольно улыбнулся, поглаживая грубую щетину на щеке. — Справедливости ради, я заслужил.    За спиной послышался сухой хруст гравия. Карл не оборачивался, он и так знал, кто это. Звук инвалидного кресла он узнал бы из тысячи. — Хризантемы, — раздался дребезжащий, сухой голос Ричарда Гейзенберга за спиной. — Всегда считал их цветами для нищих. Но в твоем стиле, Карл. Дешево и вульгарно.    Карл медленно поднялся с корточек, расправляя плечи. Он возвышался над отцом, как грозовая туча, но Ричард, прикованный к креслу, даже не моргнул. — Ты опоздал к обеду, — Ричард сложил костлявые руки на пледе. — Одри была недовольна. Хотя я не удивлен, что ты предпочел компанию мертвецов обществу своей семьи. Что ты здесь забыл, Карл? Очередной приступ сентиментальности? Карл медленно повернулся, сплевывая на грязный снег. На его губах заиграла та самая кривая, опасная ухмылка. — Сентиментальность — это по твоей части, старик. — Карл сделал шаг к креслу. — Я пришел сказать, что передумал. По поводу помолвки с дочерью Лаво. А хризантемы… маме они нравились. Но ты, кажется, забыл об этом еще до того, как её тело остыло. Ричард прищурился, в его взгляде промелькнуло подозрение. — И что же заставило тебя сменить гнев на милость? Неужели осознал, что без денег ты — никто? — Можно и так сказать, — Карл обвел рукой унылый пейзаж кладбища. — Хочется послушную суку на коротком поводке вместо сына? Подавись. Но у меня есть условие. Ричард засмеялся оградив сына снисходительной улыбкой. — Как самодовольно. Ну валяй. — Мы проведем помолвку у нас. В особняке Гейзенбергов. Я настаиваю на этом. Нужно показать им, кто здесь хозяин, разве не этому ты меня учил? Ричард раздраженно дернул подбородком, поправляя плед на коленях. — Я уже всё распорядился, Карл. Помолвка пройдет в «Гранд-Отеле». Арендованный зал, вышколенный персонал, никакой лишней суеты. Лаво оценит такой жест — это бизнес-этикет. Карл издал короткий смешок, от которого старик поморщился. — Нейтральная территория? — Карл сделал шаг к креслу, нависая над отцом. — Ты серьезно, старик? Ты хочешь собрать верхушку картеля и их цепных псов в арендованном кабаке, как кучку жалких коммерсантов, у которых нет собственного угла? — Это современный подход... — начал было Ричард, но Карл перебил его. — Это подход труса, который боится показать свою территорию. Ты хочешь напомнить Лаво о нашем «статусе»? Тогда напомни ему, что Гейзенберги — это не просто строчка в контракте, а родовое гнездо, стены которого помнят времена, когда предки Лаво еще торговали козами. Мама бы в жизни не позволила праздновать такое событие в придорожной гостинице.    Карл прищурился, видя, как в глазах отца зажегся огонек сомнения. Ричард молчал, его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. Тщеславие, всегда бывшее его главной слабостью, медленно брало верх над осторожностью. — Поместье... — пробормотал он, уже представляя, как будет выглядеть Лаво под сводами его парадной гостиной. — Возможно, в этом есть смысл. Это покажет им, что мы не нуждаемся в «нейтральных» зонах. Мы здесь хозяева. — Именно, — Карл кивнул, и его голос стал вкрадчивым, почти доверительным. — И раз уж мы решили напомнить им о нашей породе... мне нужно кольцо матери. Ричард резко вскинул голову, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. — Зачем тебе кольцо Даен? — Предложение, — Карл развел руками, изображая на лице смесь покорности и холодного расчета. — Если я подарю девчонке Лаво безликую побрякушку из ювелирной лавки, это будет просто сделка. Купля-продажа. Но если я надену ей на палец реликвию Гейзенбергов... это свяжет их с нашей кровью. Лаво будет польщен. Он увидит в этом преемственность, которую ты так ценишь. Это лучший способ заставить их играть по твоим правилам.     Старик вглядывался в него, пытаясь учуять подвох, но аргумент про «преемственность» ударил точно в цель. — Идем в дом, — коротко бросил он, разворачивая кресло.     В кабинете особняка пахло пылью, старым деревом и лекарствами. Окна были плотно зашторены, и лишь узкие полоски заката прорезали полумрак. Ричард подкатил к массивному сейфу, скрытому за дубовой панелью. Карл стоял за его спиной, чувствуя, как в кармане плаща покалывает ладонь заготовленный восковой брусок.      В тишине кабинета щелчки механизма звучали как взведение курка. Карл кожей чувствовал подозрительность отца — старик то и дело замирал, прислушиваясь к его дыханию. Наконец, тяжелая дверца со стоном отворилась. Ричард достал бархатную коробочку, но ключи так и остались торчать в замочной скважине.     Это был его единственный шанс.     Карл намеренно качнулся назад, якобы поправляя тяжелую пепельницу на краю стола. С оглушительным звоном она рухнула на пол, ударившись о металл кресла. Грохот в замкнутом пространстве был ошеломляющим. — Твою мать! — Карл выругался, резко приседая рядом с отцом. — Рука соскользнула. Ты в порядке? Не задело? Ричард вздрогнул, его лицо перекосилось от испуга и раздражения. — Идиот!  — прохрипел он, пытаясь заглянуть под кресло.     Пока старик отвлекся на шум, Карл действовал с пугающей скоростью. Его рука, привыкшая к тонкой работе с механизмами, метнулась к связке. Секунда — и ключ от архива прижат к мягкому воску в его ладони. Он почувствовал, как металл врезается в массу, оставляя четкий отпечаток. Сперва с одной стороны, затем с другой. Пока одна его рука вжимала ключ в восковой брусок, взгляд метнулся вглубь открытого сейфа. Там, среди стопок облигаций и старых папок, лежал одинокий желтоватый конверт.     Его внимание привлекла не печать, а размашистая надпись от руки на обороте. Знакомая фамилия ударила под дых сильнее, чем если бы Ричард выстрелил в него в упор. Димитреску. Карл почувствовал, как внутри всё похолодело. Дата на конверте совпадала с годом, когда семья Альсины была практически уничтожена.      Секунда. Он не думал о последствиях. Его пальцы выхватили документ и мгновенно скользнули под куртку, прижимая бумагу к ребрам. Ключ вернулся на место ровно в тот момент, когда Ричард с трудом выпрямился в кресле, багровый от усилий.     Карл поднялся, тяжело дыша, и изобразил виноватую мину. — Нервы сдают. Ричард, ничего не заметив, протянул ему коробочку. Его пальцы дрожали. — Возьми. И учти... если ты опозоришь это кольцо или потеряешь его, я сам вырву тебе сердце.      Карл захлопнул тяжелую дубовую дверь особняка и, не оглядываясь, почти бегом направился к своему автомобилю. В гараже пахло бензином и сыростью. Сев за руль, он на мгновение закрыл глаза, прижимая лоб к холодному ободу руля. Сердце всё еще колотилось в горле, а ладонь, сжимавшая восковой слепок в кармане, вспотела.      Дорога до города заняла меньше времени, чем обычно — он гнал по шоссе, выжимая из мотора всё возможное, словно пытаясь оставить призраков позади.      Когда он вошел в свою квартиру, швырнул ключи на тумбочку и стянул тяжелый, промокший от изморози плащ. В ту же секунду тишину коридора разорвал резкий, дребезжащий звонок стационарного телефона. В пустой квартире звук показался оглушительным.      Карл замер, глядя на мигающую лампочку аппарата. Он медленно подошел и поднял тяжелую пластиковую трубку. — Слушаю, — коротко бросил он, всё еще пытаясь выровнять дыхание. — Гейзенберг, — раздался в трубке голос Альсины. Он был таким холодным и ровным, что Карлу на мгновение показалось, будто от него веет инеем. — Ты дома? — Слепок у меня, — произнес он, чувствуя, как под курткой шуршит бумага. — Старик даже не понял, что произошло. — Хорошо, — её голос в трубке был сухим и ровным, в нем не было места эмоциям. — Нам нужно встретиться. Немедленно. Приезжай в «Гранд-Отель», номер 412.     Карл уже собирался согласиться, но его пальцы машинально скользнули во внутренний карман, вытягивая тот самый конверт с фамилией Димитреску. Удерживая трубку плечом, он одним резким движением надорвал край бумаги.     Он достал содержимое. В полумраке он лишь мельком прошелся глазами по первой странице, но увиденного хватило, чтобы его зрачки расширились. Он замер. Тишина в трубке стала осязаемой. — Карл? Ты еще там? — голос Альсины стал подозрительным. — Слушай меня внимательно, — он почти рычал, запихивая бумаги обратно в конверт. — Забудь про отель. Разворачивайся и немедленно езжай ко мне. Проверь, чтобы за тобой не было хвоста. Сделай три круга через промзону, если нужно. — Ты бредишь, Гейзенберг? Мы договорились... — Послушай меня! — перебил он её, и в его тоне не осталось и следа от привычного паясничанья. — До помолвки всего пара дней, и мы обязаны кое-что проверить. Здесь и прямо сейчас.     Он сделал короткую паузу, и на его лице появилась слабая, почти безумная усмешка, в которой сквозила ирония. — И... надеюсь, ты выспалась, Альсина. Потому что этой ночью спать я тебе не дам.