Und der Wind weht über Meer

Oh, the dye,

A blood red setting sun

Rushing through my veins,

Burning up my skin.

I will survive, live and thrive,

Win this deadly game…

Франция. 1976г     Альсина сидела у самого окна, куда едва пробивался блеклый дневной свет. Снаружи шумел весенний ливень, превращая многолюдный двор старого университетского кампуса в ожившее полотно 18го века. Здесь, в библиотеке, время словно застыло в полумраке между бесконечными стеллажами. Девушка была полностью поглощена своей работой, методично, строчка за строчкой, перенося текст из массивного фолианта в свою тетрадь. Был слышен только тихий, ритмичный стук дождя о стекло и шелест страниц.     Этот покой нарушили чужие, намеренно громкие шаги. Мимо стола потянулась небольшая компания студенток. Одна из них, проходя мимо, словно невзначай толкнула спинку ее стула бедром.     Деревянная ножка с резким, режущим слух скрипом проехалась по паркету, а висевшая на стуле сумка с глухим стуком сорвалась и упала на пол, вывалив всё свое содержимое. Рука Альсины дрогнула, и ручка оставила на исписанной странице уродливую, жирную чернильную полосу. Внутри все перевернулось от острой, глухой ярости. Она не вздрогнула, но пальцы, сжимавшие ручку, побелели от напряжения. Медленно, с ледяным спокойствием она подняла голову, упрямо вскинув подбородок, и встретила взгляд зачинщицы. На ее лице отразилось только презрительное, давящее высокомерие. — Тебя не учили смотреть под ноги? — тихо, но с непоколебимым достоинством произнесла Альсина.    Девица на секунду опешила от такого тона, но тут же криво усмехнулась, пряча замешательство за наглостью. Она лениво окинула бледное лицо Альсины оценивающим взглядом и бросила: — Надо же кто подал голос. И что ты мне сделаешь, Димитреску? Опять в обморок грохнешься? Или, может, подышать на улицу выйдешь?    Толпа за ее спиной дружно прыснула. Подруги двинулись дальше к выходу, продолжая шептаться и затихая в коридоре. В это время одна из девушек сидевшая неподалеку молча наклонилась. Она быстро, стараясь не шуметь, собрала с пола все выпавшие вещи обратно в сумку, застегнула её аккуратно вернув на спинку стула и незаметно ретировалась в коридор.     Альсина осталась сидеть неподвижно. Осанка ее не дрогнула, но взгляд застыл на испорченной странице. Она со злости рванула бумагу, отправив скомканную работу в мусорку.     Когда шаги окончательно смолкли, Альсина глубоко вздохнула и потянулась к вернувшейся на место сумке, чтобы проверить вещи. Однако, пальцы сразу же наткнулись на плотную бумагу, которой там быть не должно было. Вытащив её, она увидела сложенный вдвое листок, сплошь покрытый следами помады от легкомысленных поцелуев. К углу листа аккуратным крестиком из алой нитки был пришит цветок — чуть подсохшая, но все еще узнаваемая альстромерия.     Альсина развернула записку. Внутри размашистым почерком было выведено:    «Очень горячий доклад по истории, но я бы предпочла углубиться с тобой в биологию».     Девушка раздраженно закатила глаза — очередная дешевизна, у нее в комнате уже лежала добрая дюжина подобных глупых откровений от навязчивой незнакомки. Она уже занесла руку над корзиной, как вдруг взгляд зацепился за странную деталь: текст местами поплыл, а чернила легли неровно, словно под ними проступал скрытый рельеф. Альсина на секунду задумалась, а затем стала перебирать книги в сумке. Библиотечный исторический трактат о заговорщиках и тайных шифрах эпохи Просвещения, по которому она готовила доклад на сегодня пропал. Книгу забрали. Медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, она оглядела полупустую библиотеку. Убедившись, что никто не смотрит, Альсина аккуратно опустила листок под стол. Другой рукой она достала из кармана изящную металлическую зажигалку. Маленький язычок пламени плавно поплыл под плотной бумагой. От тепла скрытые между строк буквы, написанные молоком, начали быстро темнеть, проступая на белой поверхности четким следом:      «Оранжерея. Сегодня в 23:00».     Ближе к одиннадцати часам вечера Альсина сидела в своей комнате, невзначай поглядывая на циферблат настольных часов. Стрелки неумолимо приближались к назначенной в записке цифре. Сама мысль о тайном свидании казалась ей полнейшим бредом — оранжерея университета в это время всегда была наглухо заперта, да и караулить кого-то в темноте было ниже её достоинства. Однако была одна деталь, которая не давала ей покоя. Книга. Редкий фолиант нужно было во что бы то ни стало вернуть в библиотеку. Это был идеальный, легитимный предлог. Оправдывая себя этой необходимостью, Альсина выдвинула ящик стола и достала оттуда целую стопку предыдущих записок. По какой-то странной для неё самой причине они до сих пор не улетели в мусорную корзину. Прихватив этот бумажный шлейф чужого внимания, она накинула пальто и вышла в дождливую ночь.     Путь через темный студенческий кампус занял всего несколько минут. К удивлению Альсины, массивная остекленная дверь оранжереи оказалась не заперта. Она поддалась без единого звука, впуская девушку внутрь.     Внутри встретил плотный, влажный воздух, пропитанный густым запахом сырой земли, тропической зелени и цветов. Огромный стеклянный купол над головой тихо ловил капли дождя, а редкие ночные фонари снаружи отбрасывали на дорожки длинные, путаные тени. Альсина уверенно прошла в глубь оранжереи, безошибочно ориентируясь по едва уловимому, нежному аромату — туда, где пышно цвели альстромерии.      В самом центре затаившейся клумбы стояла кованая садовая скамья. На её деревянном сиденье Альсина сразу заметила ту самую украденную книгу. Но что удивляло еще больше — прямо на старинной обложке фолианта стояли два бокала, до половины наполненные темным, почти черным в полумраке вином.      Альсина скептически выгнула бровь, оценивая эту театральную мизансцену. Шагнув ближе, она наклонилась и аккуратно взяла оба бокала за тонкие ножки, намереваясь переставить их на край скамьи и наконец забрать книгу. В это же мгновение из густой тени цветущих кустов бесшумно соткался силуэт. Тонкие, теплые пальцы мягко и уверенно скользнули по тыльной стороне руки Альсины, перехватывая один из бокалов прямо из её ладони.     Из темноты раздался тихий, бархатистый девичий голос, пронизанный легкой, торжествующей усмешкой: — Спасибо, прелесть. А я всё думала, когда ты мне уже предложишь выпить.    Альсина медленно повернулась, не опуская руки. С легким, хрустальным звоном девушка стукнула своим бокалом о бокал Альсины: — За встречу, — непринужденно бросила она и сделала быстрый глоток.    В полумраке оранжереи Альсина сразу узнала эту невысокую рыжеволосую фигуру. О проделках  этой мелкой бестии в университете были наслышаны многие. Пьяные драки и сорванные пары, были лишь малой частью ее выдающегося послужного списка. Доминик всегда умудрялась балансировать на грани отчисления, но выходила сухой из воды.     Вместо ответа Альсина молча запустила руку в карман пальто, достала стопку писем и красноречиво продемонстрировала их девушке, после чего аккуратно опустила веер бумажек на скамью, прямо рядом с украденной книгой.    Глаза Доминик мгновенно вспыхнули азартным огоньком, а на губах заиграла довольная улыбка: — Ты их не выбросила! Надеялась, что придешь… А слово? Слово ты сложила? Альсина едва заметно нахмурилась: — У меня не было выбора, ты сперла мою книгу. Какое слово?    Доминик забавно закатила глаза. Она сделала шаг ближе, почти вплотную, и наклонилась над разложенными на скамье записками. Её тонкий палец принялся быстро скользить по строчкам старых посланий, указывая на аккуратно выделенные в текстах буквы. Из этих разрозненных знаков, если читать их по порядку получения, отчетливо складывалось слово always.  — Как… банально. — Видишь? — Доминик подняла на неё сияющий взгляд. Альсина окинула глазами бумагу, быстро подсчитала буквы в уме и сухо констатировала: — Записок больше, чем букв в этом слове. Доминик зажмурилась и виновато, но очаровательно улыбнулась, качнув головой: — Ну… Да. Я просто это только к середине всей авантюры придумала. Так что последняя буква, «s», была как раз в сегодняшней, молочной записке.    Альсина скрестила руки на груди, пристально всматриваясь в расслабленное нахальное лицо: — И что бы ты делала, если бы я не пришла?    Доминик легкомысленно пожала плечами, делая еще один глоток вина, и совершенно искренне ответила: — Придумала бы другое слово. Строчила бы тебе записки дальше, пока ты наконец не сдалась бы. Ну или на крайняк, стащила бы у тебя твои драгоценные конспекты, чтобы выманить тебя на свет.    Альсина открыла было рот, чтобы осадить эту невыносимую нахалку, но против воли почувствовала, как уголки её губ дрогнули. Мягкая, едва заметная улыбка сама собой коснулась её лица. — И чего же ты хочешь? — прямо спросила Альсина, проигнорировав её легкомысленный тон. Доминик не отвела от неё глуповатого, мягкого и какого-то совершенно обезоруживающего взгляда. — Я не против вместе поужинать, — тихо призналась она и аккуратно потянула из стопки предпоследнюю записку, указывая пальцем на выведенные там приглашение с временем и адресом небольшого семейного ресторанчика. — А то в тот день есть одной было очень грустно.    Альсина перевела взгляд с записки на темные стеклянные своды, за которыми продолжал шуметь ливень, и задала вопрос, который мучил её с самого начала: — Откуда у тебя ключ от оранжереи?    Доминик хитро прищурилась, и в её глазах заплясали чертенята. Она пригубила вино и заговорщически понизила голос: — Наш охранник слишком любит засматриваться на короткие юбки. А уж если перед ним случайно наклониться… можно очень удачно отвлечь его внимание от стенда с ключами. Но здесь, по секрету, нужен сообщник.     Альсина брезгливо закатила глаза. — И всё это — ради сомнительного ночного рандеву? — холодно подытожила она.     Доминик весело фыркнула, ничуть не обидевшись на её тон. — Вовсе нет. Я, вообще-то, как заботливая мать, просто должна смотреть, чтобы моему ребенку было где провести время на природе.     Альсина на секунду лишилась дара речи, искренне не понимая, какую глупость она только что услышала: — Что?     Доминик тяжело, театрально вздохнула. Она наклонилась и опустила свободную руку глубоко в сочную густую зелень клумбы. Спустя мгновение её пальцы плавно выудили оттуда маленькую белую змейку. — Это Лилит, — ласково представила она рептилию. Малышка спокойно и неторопливо обвилась вокруг тонкого запястья девушки. — Я её сюда почти каждый день приношу. В аквариуме у меня под кроватью в общежитии ей ужасно надоедает.      Альсина буквально застыла на месте. Она не мигая смотрела тонкую абсолютно спокойную змею, которая грелась на чужой коже, едва заметно поводя крошечной головой. — Разве это… разрешено? — только и смогла выдавить из себя Альсина, чьи представления о порядке трещали по швам рядом с этой ненормальной.     Доминик с трудом оторвала нежный взгляд от Лилит и снова посмотрела на Альсину. — Димитреску, ты такая зануда, — тихо рассмеялась она, шагнув еще ближе. — Просто прелесть.     Доминик кивнула на её бокал, приподняв брови в немом приглашении. Поддавшись моменту, Альсина всё же сделала осторожный глоток. Вино оказалось поразительным — терпким, густым, с глубоким бархатистым послевкусием, которое мгновенно разлилось приятным теплом по телу. — Моя семья в Испании уже много поколений занимается виноделием, — довольно улыбнулась Доминик, заметив её реакцию. — Это из нашей личной коллекции. Приберегла для особого случая.    Она сделала паузу, крутя бокал в ладони, а затем как бы невзначай, но с явным любопытством спросила: — Кстати… К тебе на прошлых выходных приезжал мужчина. Такой… горячий. Это твой папа? Или папочка? Альсина мгновенно нахмурилась, и её взгляд снова обдал собеседницу привычным холодом. — Это мой опекун, — сухо отрезала она. — М-м, — Доминик понимающе протянула, ничуть не испугавшись её тона, и расплылась в лукавой улыбке. — Отлично. Я просто заранее отметаю потенциальных конкурентов.     Выдержав небольшую эффектную паузу, рыжая студентка кивнула на полупустые бокалы: — Так что, если с аперитивом покончено, я отнесу Лилит баиньки, и мы наконец поужинаем?     Альсина пристально вгляделась в её блестящие глаза, заставляя Доминик замереть в ожидании. Секунду она молчала, взвешивая всё, а затем демонстративно перевела взгляд на свои золотые наручные часы. — Уже поздновато для ужина, — ровно произнесла Альсина.      Она аккуратно поставила свой бокал на скамью, забрала многострадальную книгу и сделала несколько уверенных шагов в сторону выхода. Доминик провожала её потяжелевшим, заметно потускневшим взглядом. Озорная улыбка медленно, без следа сошла с её лица, оставив лишь разочарование.    Но у самого поворота Альсина внезапно остановилась. Она обернулась. На её лице заиграла мягкая, едва заметная улыбка. — Я зайду за тобой завтра в восемь, — мягко добавила Альсина, глядя на притихшую девушку. — Обещаю первоклассную французскую кухню. Но Лилит… придётся оставить дома.    Доминик на мгновение застыла, словно не веря своим ушам. А затем её глаза ярко вспыхнули, и на губах расцвела широкая, сияющая улыбка. — Договорились! — весело крикнула она вслед. — Я буду в зелёном, так что постарайся соответствовать!    С губ Альсины сорвался тихий, искренний смешок. Она ещё на секунду задержала свой взгляд на фигуре рыжей бестии среди цветов, а затем развернулась и окончательно скрылась в густой тени оранжерейной тропы.     Альсина болезненно открыла глаза. В комнату уже пробивался тусклый, сероватый рассвет, едва проникавший сквозь заиндевевшее окно раннего зимнего утра. В помещении было прохладно. Она так и провела остаток ночи в рабочем кресле, с опаской наблюдая за массивной резной дверью кабинета.     Тело отозвалось тупой болью, а голова казалась невыносимо тяжелой. Кое-как поднявшись, Альсина подошла к выходу и замерла, едва дыша. Она прижалась ухом к холодному дереву, вслушиваясь в глухую, мертвую тишину коридора. Убедившись, что за порогом никого нет, она наконец повернула ключ, быстро пересекла коридор и скрылась в ванной комнате.     Заперев дверь на защелку, Альсина оперлась о раковину. Отражение в зеркале безжалостно ударило по остаткам самообладания: белки глаз покраснели, лицо осунулось, а под скулами залегли серые тени. Она тяжело, с хрипом выдохнула, пытаясь отогнать удушливые, грязные воспоминания. Чтобы заглушить подступающую тошноту, она сбросила одежду и шагнула под ледяные, режущие струи душа, даже не пытаясь включить теплую воду. Это было ее личное наказание для самой себя. За слабость и уступки, которые спустя десятилетие требовали платы.      Выйдя из ванной, она набросила на голое тело белый шелковый халат. Мокрые, темные пряди волос липли к шее и плечам, оставляя влажные следы на ткани. Альсина спустилась по парадной лестнице, ступая босиком по холодным ступеням. Внизу царила абсолютная тишина. Из окон гостиной было видно, что тяжелый автомобиль Алана исчез со двора. Она выдохнула. Уехал.      Альсина прошла на просторную, погруженную в утренний полумрак кухню. Не включая свет, чтобы не разрушать эту спасительную темноту, она приблизилась к полке и уверенным движением достала одну из бутылок, спрятанных в самом дальнем углу. Задержав взгляд на пожелтевшей этикетке, она горько улыбнулась.     «Испания, 1977г.»     Прошлое, пахнущее оранжереей и свободой, морским бризом и теплой ночью, оскалилось на нее, напоминая, кем она была и кем стала. Закусив губу, Альсина сорвала сургуч и выдернула пробку. Плотный, терпкий аромат старого вина мгновенно заполнил пространство.     Налив полный, до самых краев бокал, она подняла его к окну, салютуя уходящей ночи: — Ты долго ждала своего часа…     Невзирая на то, что часы едва показывали шесть утра, Альсина сделала несколько больших, медленных глотков. Алкоголь на голодный желудок обжег пищевод, заставляя внутренности сжаться, и почти сразу ударил в голову. Ничего. У нее впереди целый день чтобы привыкнуть.     Комната качнулась. Альсина опустила бокал на холодный мрамор столешницы и вцепилась в стекло пальцами. Барьеры, которые она так тщательно выстраивала, начали медленно рушится. Подхватив бутылку и бокал, она нетвердым шагом направилась в холл, к камину, где еще теплились багровые угли. Отыскав в тумбочке стеклянную баночку, она выудила оттуда несколько таблеток и машинально положила их на язык. За столько лет, с раннего детства, это движение было уже доведено до автоматизма. На губах появилась слабая, отрешенная улыбка — в голове промелькнуло воспоминание о строгом предупреждении ее врача, что эти лекарства категорически нельзя мешать со спиртным. С этой шальной мыслью она сделала глубокий глоток прямо из бокала, проталкивая таблетки внутрь.    Вернувшись к дивану, Альсина бессильно опустилась на подушки, уставившись невидящим взглядом на едва заметные языки пламени. Огонь двоился и плыл перед глазами. На журнальном столике рядом, прямо в хрустальной вазе, высился пышный букет альстромерий. Лицо Альсины исказилось в брезгливой, мучительной гримасе. Алан. Он, вероятно, купил их вчера, перед тем как…    Цветы были свежими, лепестки лоснились, а их аромат — приторный, удушливо-терпкий — заполнял всю комнату, вызывая подступающую к горлу тошноту. Он всегда дарил ей именно эти цветы. Из года в год. Альсина никогда не пыталась его переубедить: ей было слишком мерзко объяснять ему. Для него это был просто красивый жест. Для неё — изощренная, неосознанная пытка. Но она с этим мирилась. В конце концов это было правильно. Быть благодарной этому человеку. Это было в порядке вещей. Так в чем теперь дело? Или вернее в ком?    Альсина поморщилась и отпила из бокала, ловя себя на мысли что не винит Алана. Но пора это прекратить. Мысль зревшая на подкорке уже давно, сейчас казалась такой здравой, и от этого было только хуже. Еще и эти цветы… Почему именно они? Это Доминик обожала их. В отличие от самой Альсины, которая всегда предпочитала сдержанную классику, рыжая бестия заполняла душными лилиями всё доступное пространство. Во всем доме, в каждой чертовой комнате, на каждом подоконнике и столике громоздились тяжелые вазоны с альстромериями и тигровыми лилиями.      В голове, одурманенной гремучей смесью из крепкого вина и сильных таблеток, мысли начали путаться, сменяя друг друга с болезненной, лихорадочной быстротой. Альсина судорожно сжала бокал. Они устремились к череде последних дней. Река, вечер у камина, помолвка, комната на втором этаже бара… Все было так сумбурно и неправильно.     Пальцы Альсины внезапно ослабли. Хрустальный бокал выскользнул из руки и с оглушительным, режущим звоном разлетелся о паркет у дивана. Темная лужа вина брызнула во все стороны, пачкая подол белого шелкового халата. Пытаясь удержать равновесие, Альсина качнулась и подалась всем телом вниз, инстинктивно выставив руку, чтобы опереться.     Ладонь с размаху насадилась на острые грани битого стекла.     Вспышка чистой физической боли прошила предплечье. Горячая, густая кровь мгновенно смешалась на полу с пролитым вином. Реальность внезапно качнулась. Испания 1977г     Альсина не отводила взгляд от лестницы, с которой спускалась еще мгновение назад. — Доминик! — повторила она, но как и в первый ответа не последовало.     Паника — дикая, парализующая, мгновенно затопила её сознание. Кожаный футляр с глухим стуком выскочил из её онемевших пальцев, открылся от удара. Золотая подвеска в виде альстромерии сорвалась с бархатной ткани отлетев куда-то в сторону. Забыв о режущих осколках под ногами, оставляя на паркете кровавые следы, Альсина бросилась обратно вверх по лестнице. Она с размаху толкнула массивную дверь, практически врываясь в спальню. Комната встретила её лишь пустотой. Панорамные стеклянные створки, ведущие на террасу, были распахнуты настежь — ветер бешено трепал тяжелую ткань занавесок, с резким стуком ударяя ими о стены. — Доминик! — выкрикнула Альсина. Голос прозвучал чуждо, как-то слишком тихо из-за шума набегающих внизу волн.     Она сделала шаг внутрь, и потяжелевший взгляд упал на постель. Белоснежные простыни были безжалостно измяты, сорваны с одного угла. В самом центре, прямо на шелке, отчетливо темнели свежие алые пятна. На полу валялся перевернутый торшер, бросая искаженные тени на стены.    В висках бешено, оглушительно застучал пульс, перекрывая все остальные звуки. Дыхание перехватило. От кровати к порогу террасы тянулась рваная, грязная дорожка из бурых разводов. Кто-то тащил её отсюда. Тащил волоком.     Ноги мгновенно потяжелели, но паника гнала её вперед. Альсина выскочила на прохладный ночной воздух, едва не поскользнувшись на гладком кафеле. Судорожно, до боли в суставах, она вцепилась пальцами в холодные каменные перила. На долю секунды она зажмурилась — сознание трусливо пыталось заблокировать то, что должно было произойти дальше. Спасительное отрицание боролось с очевидным.     Но пальцы скользили по теплому камню, и Альсина заставила себя посмотреть вниз. Там, далеко внизу, у подножия десятиметрового обрыва, среди черных прибрежных валунов, омываемая грязной пеной прибоя, лежала она.     Высота не оставила шансов. Миниатюрное тело Доминик было неестественно, жутко изломано, превратившись в подобие сломанной куклы. Намокший белый шелк ночной сорочки пропитался кровью, став почти черным, а длинные медные волосы грязными прядями разметались по мокрой гальке, дергаясь в такт соленым волнам. Она казалась совсем маленькой отсюда. Беспомощной. Внутри Альсины словно что-то с треском лопнуло. Грудную клетку мгновенно сковал железный, удушливый спазм — воздух в легких кончился, а новый вдох сделать не получалось. Горло пережал парализующий, первобытный спазм. Она открыла рот в попытке закричать, но из глубин легких вырвался лишь глухой стон. Паника полностью ослепила её. Она была настолько поглощена этим кошмаром, что оглохла к шорохам за собственной спиной.      Из темноты террасы бесшумно выросла массивная фигура.      Всё произошло за долю секунды. Большая ладонь с силой накрыла ей рот заглушая так и не родившийся крик, жестко опрокидывая её голову назад. Альсина инстинктивно дернулась, но в это же мгновение острая, жгучая боль прошила кожу на шее — тонкая игла шприца глубоко вошла в мышцу. Эта вспышка боли подействовала как дефибриллятор. Шок отступил, уступая место бешеному, животному инстинкту выживания. Альсина пришла в себя мгновенно. С остервенением дикого зверя она начала давать отпор, вырываясь из железного захвата. Но нападавший был в разы крупнее, тяжелее и сильнее. Лицо мужчины скрывала плотная черная маска, из прорезей которой на неё смотрели абсолютно равнодушные, пустые глаза. Перехватив её поперек груди, он поволок её с террасы обратно в пустую спальню. Халат распахнулся, голые ноги скользили по кафелю, а тонкие пальцы цеплялись за косяк.    В момент она резко расслабила ноги, превращаясь в мертвый груз. Это сработало. Нападавший на секунду потерял баланс и выругался сквозь ткань маски, пытаясь перехватить её поудобнее, чтобы не уронить. Этого короткого замешательства Альсине хватило. Её свободная рука судорожно метнулась по поверхности прикроватной тумбы, пальцы наткнулись на тяжелую металлическую статуэтку. Не раздумывая, наотмашь, она с разворота всадила острый край фигурки прямо ему в голову.    Раздался глухой удар. Мужчина глухо рыкнул и качнулся назад.    Секундная заминка. Альсина рванулась вперед, выкручиваясь из его ослабевших пальцев. Она вылетела в коридор и бросилась вниз по лестнице, слетая по мраморным ступеням. Позади, сотрясая стены дома, тут же раздались тяжелые, яростные шаги преследователя. Он не отставал.     Босые ступни шлепали по холодному полу холла. Вот он — просторный зал, залитый лунным светом, усыпанный осколками разбитой вазы и лепестками альстромерий. До массивной входной двери, за которой была свобода, оставались считаные метры. Пять шагов. Четыре.     Резкий, парализующий рывок.     Мужчина нагнал её у самого порога. Пальцы в кожаной перчатке намертво, с корнем впились в её длинные черные волосы, рванув назад. Голова запрокинулась, шея хрустнула. Потеряв опору, она с размаху полетела спиной на паркет, больно ударившись затылком. Воздух с хрипом выбило из груди.      Он тут же перевернул ее, навалившись сверху всем своим огромным весом, придавливая её к полу и отсекая любую возможность вздохнуть. Короткий миг, и её запястья с хрустом завели за спину, вжимая в поясницу.    Альсина задыхалась, утыкаясь лицом в холодный пол, пока нападавший одним точным движением выдернул шелковый пояс её халата и намертво, до онемения пальцев, связал её руки за спиной.     Мужчина на мгновение замер. На секунду воцарилась противоестественная, жуткая тишина. Он словно замялся, решая, что делать дальше, и этот короткий сбой в его механических движениях пугал сильнее всего. Он медленно снял и отбросил в сторону перчатки, проходя крупными ладонями по ее плечам. Альсина закричала, резко сбросив его руки заставив опереться на ладонь. Из горла вырвался надрывный, хриплый крик: — Убери руки, ублюдок!     Тот не проронил ни слова. Альсина почувствовала, как по венам разливается свинцовая, парализующая слабость. Мышцы стремительно превращались в вату, а перед глазами поплыли уродливые желтые пятна, размывая очертания холла. Сознание мутило. Спустя мгновение он легко перебросил её через свое массивное плечо. С каждым его тяжелым шагом вверх по лестнице к Альсине, висевшей вниз головой, возвращался первобытный, дикий ужас. Затухающий мозг выдал единственную, кристально четкую и страшную мысль: он несет её на террасу. Сейчас её сбросят вниз. Туда же, на острые камни, к Доминик.      В панике она сделала последнюю, жалкую попытку дернуться, забить ногами, но отравленное тело больше не слушалось. Однако мужчина не дошел до террасы. Он завернул к измятой, испачканной кровью постели и с силой бросил на нее Альсину. Когда его грузное тело навалилось сверху, намертво придавливая к матрасу, а жесткие пальцы грубо задрали подол шелкового халата, Альсина просто закрыла глаза. Вместо страха пришла пугающая, мертвая пустота. Последнее, что успело вспыхнуть в её угасающем сознании перед тем, как окончательно провалиться в темноту — это дикое, извращенное облегчение. Облегчение от того, что химия подействовала и она уже абсолютно ничего не почувствует.     Реальность схлопнулась до двух грязных звуков, которые намертво впечатались в её подсознание: отчетливый, резкий скрежет расстегивающихся брюк и мертвая, хозяйская хватка чужих пальцев на её талии. Ее резко потянули назад.    Этот фантомный толчок с силой швырнул её обратно.    Альсина рывком пришла в себя. Она тяжело, с хрипом втянула воздух холодной гостиной, выныривая из удушливого бреда. Реальность обрушилась на неё мгновенно, но сознание ещё не до конца переключилось. Сердце колотилось, а на лбу выступил холодный пот. Не осознавая, что делает, ведомая остаточным ужасом и судорожным спазмом, Альсина продолжала стоять на коленях у дивана, вдавливая ладонь в битое стекло.    Острые хрустальные грани разбитого бокала уходили всё глубже в плоть, но эта настоящая, живая боль была пожалуй единственным, что удерживало её от падения обратно в ад. Сдавленный, хриплый стон сорвался с её губ, когда оцепенение наконец спало. Альсина резко отдернула руку от пола. Мелкие, тяжелые брызги свежей крови веером разлетелись в стороны, пачкая светлый ворс ковра. Шатаясь, она поднялась на ноги, опираясь о подлокотник. Белая ткань дивана тут же окрасилась рваными, смазанными багровыми разводами. Её трясло. Внутри, проламывая остатки тумана, закипала ярость — чистая, дикая, но абсолютно бессильная злость. Она знала каждую деталь того, что произошло потом. Через несколько недель после той страшной ночи люди Алана всё-таки выследили ублюдка. Им оказался наемник Ричарда Гейзенберга, который совершил лишь одну, глупую ошибку: у парня была тяжелейшая аллергия на альстромерии. Те самые цветы, вазу с которыми он снес в темноте холла и на которые опирался обнаженными ладонями. Характерные химические ожоги на его руках, покрытые волдырями, стали для Алана одним из многих неопровержимых доказательств. Он не стал привлекать полицию. Алан решил все тихо.     Но от этого не становилось легче. Ни на йоту.     Вся её жизнь, каждая крупица боли и несчастья, всё, абсолютно всё было завязано на этой паршивой, проклятой семейке Гейзенберг. Ричард планомерно уничтожал её мир. И ведь сколько раз у неё была возможность заставить этого выродка хоть на сотую, на тысячную долю процента прочувствовать ту же удушающую, разрывающую изнутри черноту, которую она носила в себе десятилетиями. И Карл… Карл ведь был прямым продолжением этого кошмара. Те же резкие черты лица, тот же тяжелый взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. Она должна была ненавидеть его. Обязана была презирать.        Но вместо чистой, привычной ненависти внутри ворочалось что-то другое. Странное, уродливое, ломающее все её барьеры чувство. В памяти слишком ярко горел тот ледяной кошмар, когда он, не раздумывая, нырнул за ней в яростную, замерзшую реку. Пошел наперекор собственному отцу, а когда запахло порохом, он переступив через себя, оттолкнул её в сторону, закрывая собой от удара. Этот дикий, упрямый идиот не был похож на своего отца-садиста. И то, что Альсина чувствовала к нему теперь, пугало её куда сильнее, чем все призраки прошлого. Это не было слабостью. Это было глухое, лихорадочное признание. Карл медленно становился её личным, самым опасным наваждением — человеком, которого она должна была убить, но так и не смогла.    Альсина зашипела сквозь зубы и, подцепив пальцами засевший в израненной ладони крупный осколок, с силой выдернула его из плоти. С тихим звоном окровавленное стекло отлетело куда-то в угол комнаты. Не заботясь о бокале, она дрожащей рукой подхватила со стола початую бутылку и сделала несколько медленных глубоких глотков прямо с горла. — Ты все мне испортил. Нужно было застрелить тебя еще там, в первую встречу... — прохрипела она в пустую темноту холла. — Может так было бы лучше… для нас обоих.    Рваные порезы на ладони продолжали пульсировать, рану необходимо промыть и перевязать. Но сил на это уже не оставалось. Тело налилось тяжестью — гремучий коктейль из алкоголя, сильных таблеток и подавленных воспоминаний окончательно сковал мышцы. Кое-как дотянувшись до края белого шелкового халата, она с силой сжала окровавленной ладонью плотную ткань, пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. Халат мгновенно пропитался багровым.     Альсина осталась сидеть на полу, привалившись спиной к дивану. Её невидящий взгляд был прикован к камину, где среди серого пепла медленно угасали последние багровые угли. Внутри всё еще клокотала ярость, но теперь она была направлена на саму себя. Альсина злилась. Неистово злилась за то, что снова позволила прошлому пробить свою броню. За то, что опять вспомнила её. Столько лет и всё рухнуло из-за одного удушливого букета и разбитого бокала.    Её голова бессильно откинулась назад, ударившись о мягкую подушку дивана. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь тяжелым и редким. Тьма, стоявшая за плечами всю эту кошмарную ночь, наконец взяла свое. Веки потяжелели и медленно опустились. Альсина провалилась в глубокое, тяжелое забытье без сновидений, оставив недопитую бутылку винтажного вина хранить её хрупкий покой.     Марко — невысокий, полноватый мужчина с залысинами и цепким взглядом, аккуратно затянул узел и сделал последний, точный стежок на плече Итана. В душной, пахнущей антисептиками и старой кожей комнате раздался сухой щелчок медицинских ножниц. — Очень вовремя привезли, — Марко тяжело разогнул спину и бросил окровавленный инструмент в лоток. — Еще бы сутки, и выносили бы парня вперед ногами. Сепсис — штука быстрая.     Карл, подпиравший плечом косяк у входа, криво ухмыльнулся, не вынимая изо рта потухшую сигарету: — Это если не раньше. Если бы этот идиот принял «таблеточки от друга», мы бы его уже не застали.     Итан лежал на кушетке на боку, уткнувшись лицом в жесткую подушку. На слова Гейзенберга он даже не шелохнулся, продолжая угрюмо молчать. Сил огрызаться просто не было. Марко, натягивая чистые марлевые повязки на рану, с любопытством покосился на Карла, а затем перевел взгляд на Моро, который развалился на стуле в углу. — И что это за персонаж такой? — негромко спросил Марко. — Откуда вы его выкопали?    Карл обменялся быстрым, красноречивым взглядом с Моро. — Да так... Курьер один. Решил погеройствовать и впрягся за товар. Думал, бессмертный.    Марко понимающе покивал головой. Завязав последний узел на бинте, он стянул резиновые перчатки и бросил их в урну. — Жить будет твой курьер, — резюмировал он, забирая со стеллажа плотный пластиковый пакет с медикаментами. — Только лекарства вот эти должен глотать строго по часам. Иначе загнется от заражения, и мои труды насмарку.    Он протянул пакет Гейзенбергу. Карл принял лекарства и крепко пожал Марко руку, передав ему зажатую в ладони пару крупных купюр. Марко профессиональным движением пересчитал на ощупь гонорар и спрятал деньги в карман халата. — У себя я его не оставлю, сразу предупреждаю. Очухался — забирайте, — он кивнул на Итана. — У меня тут не приют матери Терезы. — И слава богу, — хмыкнул Гейзенберг. — Ладно, даю вам десять минут собраться, — он направился к выходу, на ходу гася верхний яркий свет и оставляя гореть только тусклую настольную лампу. — Жду внизу.    Когда дверь за Марко закрылась, в комнате повисла тяжелая тишина. Карл подошел ближе к кушетке и сверху вниз посмотрел на раздетого по пояс Итана. Было видно, что парень крепкий, хорошо подкачанный, но сейчас всё его тело было усыпано жуткими черными синяками, ссадинами и глубокими гематомами. Очевидно у бывшего копа было куда больше проблем, чем он готов был поделиться. Карл заложил руки в карманы пальто и наклонился чуть ближе к лицу Итана: — Ну что, герой? Так и будем в молчанку играть?   Итан лишь прикрыл глаза. — Дай угадаю... — протянул он. — Тот твой дружок, который тебе чудо-обезбол принес... Бывший коллега? Коп?    Итан тяжело выдохнул. — Детектив, — хрипло, едва разлепляя сухие губы, поправил Итан.   Карл коротко прокрутил в пальцах потухшую сигарету и сделал шаг назад, смерив Итана холодным, оценивающим взглядом: — Короче, вариантов у тебя немного, герой. Либо ты продолжаешь здесь выпендриваться, включаешь гордость и возвращаешься в свою халупу... где, скорее всего, твои друзья в течение следующих пары дней доведут дело до конца. И ты станешь просто незаметной, скучной строчкой в утреннем некрологе.     Гейзенберг выдержал паузу, наблюдая за тем, как тяжело вздымается грудная клетка парня. — Или есть другой вариант. Ты выкладываешь мне всю информацию, которую успел нарыть ты и твой отец. И мы вместе решаем, что делать дальше с этим дерьмом.   Итан долго молчал. На его бледном лице не отражалось ни единой эмоции. Время шло. Не дождавшись ответа, Карл разочаровано выдохнул пожав плечами, и кивнув Моро в сторону выхода: — Ладно. Твой выбор. Сам тогда поймаешь попутку до города. Пошли, Сал. Они уже развернулись к двери, когда из глубины комнаты донесся тяжелый, рваный вздох Итана: — Стой.   Карл резко остановился, но оборачиваться не спешил. Он лишь слегка повернул голову, давая понять, что слушает. — Твоя… невеста, — Итан с трудом сглотнул, подбирая слова. — Лаво. Она… она беременна? Вот теперь Гейзенберг повернулся к нему всем телом. На его лице отразилось искреннее, глубокое недоумение. Он на секунду нахмурился, пытаясь понять, к чему вообще это. — А мне-то откуда знать? — хмыкнул Карл, качнув головой. — Мы с этой девкой впервые в жизни пару дней назад увиделись. Итан едва заметно, облегченно кивнул и тихо выдохнул: — Это хорошо.    Сцепив зубы от прошившей плечо боли, он начал медленно подниматься с кушетки, пытаясь натянуть на себя свой испорченный и пропитанный кровью свитер. Моро, наблюдавший за этими мучениями, закатил глаза и с тяжелым вздохом стянул с себя куртку. Накинув её прямо на плечи Итана, Сал бережно, но настойчиво помог ему продеть руки в рукава. Итан застегнулся, с трудом удерживая равновесие на ватных ногах, и глухо бросил: — К черту всё. Поехали. Карл прищурился, оценивая его состояние: — И куда мы едем? Итан впервые за всё время слабо улыбнулся и посмотрел Гейзенбергу прямо в глаза: — В лес.    Дорога заняла несколько часов. Сначала колеса внедорожника тяжело резали глубокую заснеженный асфальт, пока трасса окончательно не растворилась в глухой чаще, а затем им пришлось идти пешком, пробивая дорогу через едва заметную лесную тропу. Морозный воздух обжигал легкие. Итан шел первым, заметно припадая на раненую сторону, но упрямо двигался вперед.    Карл, шагая следом и всматриваясь в плотную стену вековых сосен, уже начинал понимать, куда именно они направляются. Вот только теперь компания радовала его куда меньше. Хижина отца Итана выросла из темноты леса. Старый бревенчатый сруб был наполовину занесен тяжелыми сугробами и выглядел все таким же заброшенным. Спустя несколько минут отчаянных, бесплодных попыток справиться со сломанным замком, примерзшее намертво дерево наконец поддалось с глухим треском. Дверь со стоном распахнулась. Итан уверенно шагнул в непроглядный, пахнущий сыростью и старой хвоей полумрак дома. Не тратя времени на осмотр, он прямиком направился к камину и глухо звякнул, подхватив стоявший в углу тяжелый колун.    Сальвадор от этого звука среагировал мгновенно — его ладонь тут же легла на рукоять пистолета за поясом. Итан лишь хмыкнул. Перехватив топор здоровой рукой, он сделал несколько шагов к центру комнаты, примерился и с размаху вогнал лезвие в старые половицы. Глухие, тяжелые удары эхом разносились по пустой хижине. Дерево трещало и крошилось. Спустя дюжину точных попаданий Итан отбросил топор, опустился на колени и, подцепив пальцами расколотые края, сорвал несколько толстых досок.    Под полом открылся глубокий, сухой тайник. Запустив туда руку, Итан со скрежетом выудил тяжелый, покрытый слоем пыли металлический ящик. Заметив выразительный взгляд Гейзенберга, парень сухо пояснил: — Огнеупорный. Отец знал, с кем имеет дело. Если бы хижину решили спалить, содержимое всё равно бы уцелело.     Итан протянул ношу Карлу. Тот перехватил плотный, на удивление увесистый кейс, с трудом отщелкнул намертво проржавевшие, тугие защелки. Крышка поддалась с неприятным металлическим визгом. Итан сделал шаг ближе, его голос прозвучал глухо и серьезно: — Часть документов отцовского архива мне пришлось восстанавливать по старым связям вручную. Собственно, именно это и стало моей ошибкой…     Карл выудил из кармана маленький металлический фонарик и щелкнул кнопкой, направляя резкий белый луч прямо в недра ящика. Свет выхватил не только стопку бумаг: на самом дне, плотно завернутый в прозрачный пластиковый пакет, лежал ключ с потрескавшейся кожаной биркой. На ней едва читались стертые цифры.     Гейзенберг откинул пластик в сторону и взял верхний документ. Спустя минуту он медленно опустил лист и посмотрел на Итана в упор, диким, тяжелым взглядом: — Это что… какая-то больная шутка?    Итан даже не моргнул. Он твердо держал этот взгляд, хотя от усталости и боли его по-прежнему слегка пошатывало. — Этот вопрос стоит задать твоему папаше.     Обратная дорога проходила в молчании. Машина глухо рычала, пробивая снежные заносы, а Карл на переднем сиденье лихорадочно перелистывал документы при тусклом свете.  — Это не всё, — подал голос Итан с заднего сиденья, поморщившись на крутом повороте. — Вторая половина документов лежит в архиве полицейского департамента. Я их в глаза не видел — у меня туда нет допуска.    Моро на секунду оторвался от обледенелой дороги и бросил быстрый, встревоженный взгляд на Гейзенберга: — Карл? Мать твою, ты сколько молчать будешь? Что там? Карл не ответил. Вместо этого он поднял покрасневшие глаза и встретился с Итаном взглядом в зеркале заднего вида: — Ты имеешь хоть малейшее представление, какие именно там документы? Итан поймал его отражение и тихо, но отчетливо произнес: — Догадываюсь. Ты думаю тоже.      Карл глухо выдохнул больше не проронив ни слова.     Они добрались до квартиры к обеду. Едва переступив порог, Гейзенберг открыл шкаф, выудил оттуда ворох чистых вещей, швырнул сверху тяжелое махровое полотенце и бесцеремонно бросил всё это в грудь Итану. — Шуруй в ванную, — отрезал Карл, даже не глядя на него. — Спать будешь в гостиной на диване. Завтра утром с Моро валите в департамент и вытаскиваете вторую часть документов. Кровь из носу.    Итан перехватил вещи здоровой рукой и застыл посреди прихожей, нахмурившись: — Я, кажется, сказал — у меня нет туда доступа. Меня попрут оттуда на входе, если не оформят сразу. — Ничего страшного, — Карл криво ухмыльнулся, проходя вглубь комнаты. — У Сала есть.    Моро тут же приосанился, гордо расправив плечи. Он засунул руку во внутренний карман куртки и продемонстрировал банковскую карту: — У меня всё схвачено, парень. А там, где не схвачено — схватим. В финансах мы, как видишь, теперь не ограничены.    Карл, собиравшийся налить себе виски, на секунду буквально окаменел. Он медленно перевел взгляд Моро, затем на карту, и его лицо перекосило: — Блять… Сал, это моя карта?! Ты когда её спер?!     Итан быстро ретировался вглубь коридора и закрыл за собой дверь ванной комнаты. Сал лишь беззаботно отмахнулся, по-хозяйски падая в глубокое кожаное кресло прямо перед Гейзенбергом. Его напускная веселость тут же испарилась, сменившись предельной серьезностью. — Ну и? — Моро кивнул на стопку бумаг, которую Карл всё еще держал под рукой. — Мне клешнями из тебя тянуть? Что в бумагах?    Карл застыл, несколько секунд сверля друга тяжелым взглядом, он сделал большой глоток и сел напротив Сала. Папка с глухим хлопком легла на полированный столик. Моро нахмурился. Глядя на Карла исподлобья, он протянул свою ладонь и медленно, словно ожидая подвоха, открыл плотную картонную обложку. Заявление на государственную регистрацию смерти. Сальвадор скользнул взглядом по строчкам. Типовой бланк, заполненный синими чернилами. Следом шел Отказ от вскрытия. Сухой, ультимативный текст, подписанный лично Ричардом Гейзенбергом. Ссылка на религиозные соображения и нежелание осквернять тело. Затем — Распоряжение о передаче тела в похоронное бюро. Договор на организацию похорон. Гербовая печать. Перечень услуг. Разрешение на захоронение. Подпись городского комиссара. Моро всё быстрее перелистывал страницы.      Последним легло «Уведомление семейному адвокату о смерти Карла Гейзенберга. Дата смерти: 22 декабря 1968 года.»     Тьма отступала неохотно, утягивая за собой шлейф удушливых кошмаров. Альсина медленно, со стоном пришла в себя. Голова была налита свинцом, во рту пересохло. На этот раз она очнулась не на холодном полу у дивана, а в собственной постели, залитой мягким дневным светом. Первое, что она почувствовала — легкое, почти невесомое прикосновение к своей израненной правой руке. Кто-то аккуратно, профессиональным движением накладывал чистый стерильный бинт на её порезанную ладонь. — Карл… — хрипло позвала она.    Но зрение наконец сфокусировалось, безжалостно рассеивая иллюзию. Очертания фигуры перед ней обрели четкость. Алан.     Он сидел на краю, удерживая её руку. Его ухоженное лицо  было бледным, а в глазах застыла неподдельная, глубокая тревога, смешанная со скрытым раздражением. Заметив, что она очнулась, Алан резко затянул узел на бинте и посмотрел на неё в упор: — Какого черта ты творишь, Альсина? — его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Сколько раз я просил тебя не прикасаться к алкоголю, когда ты на лекарствах?! Ты умереть захотела?!    Альсина слабо, почти неосознанно попыталась выдернуть свою забинтованную ладонь из его пальцев, но Алан среагировал мгновенно. Он перехватил её запястье крепче, лишая всякой возможности отстраниться, и с силой прижал её израненную ладонь к своим губам. — Я едва не потерял тебя сегодня, — прошептал он, закрыв глаза, и его дыхание обожгло её кожу. — Но теперь всё будет иначе. Хватит с нас этого ада. Мы возвращаемся в Палермо. Там всё будет хорошо, обещаю тебе.    Альсина не слушала его. На мгновение её взгляд скользнул мимо его плеча и наткнулся на прикроватную тумбочку. Прямо там, в стеклянной вазе, высился пышный, свежий букет альстромерий, мгновенно заполняя легкие, вызывая новую волну тошноты. Альсина попыталась отвернуться, зарыться лицом в подушки, чтобы не видеть этого кошмара, но Алан не позволил. Жестким, собственническим движением он перехватил её лицо ладонями, заставляя смотреть только на него. — Тебе нужно поспать, дорогая, — его голос снова стал мягким, гипнотическим, но хватка на лице оставалась железной. — Я вколол успокоительное. Тебе просто нужно хорошо отдохнуть. Всё уже позади.          1977 год. Спустя несколько месяцев после нападения     Алан вошел в комнату, погруженную в непроницаемый мрак посреди ясного дня. Плотные портьеры были задернуты наглухо, не пропуская ни единого луча солнца, отчего воздух здесь казался спертым, тяжелым и удушливым — он насквозь пропитался приторным запахом винного перегара и лекарств.     Альсина сидела перед трюмо, бессильно растянувшись на его полированной поверхности. Алан зорко оглядел комнату и сделал шаг ближе. Его туфли глухо стукнули по паркету, на котором грязным ковром валялись длинные, небрежно срезанные пряди черных волос. Часть из них неровными клочьями свисала со стола, какие-то пряди попали в мусорную урну, где уже покоилось несколько пустых бутылок из-под вина. Он подошел вплотную и осторожно, едва ощутимо коснулся её худого плеча: — Зачем ты так, Альсина?.. — в его голосе прозвучала искренняя, тихая досада. — У тебя были очень красивые волосы.    Альсина не спала. Даже не открывая глаз, уткнувшись щекой в холодное дерево, она отозвалась глухим хрипом: — Доминик они нравились. Так что теперь… плевать.    Алан промолчал. Его взгляд опустился на большие ножницы, которые она всё еще судорожно сжимала в тонких, побелевших пальцах. Действовать нужно было мягко. Он бережно, но настойчиво приподнял её за плечи, заставляя откинуться на высокую спинку кресла. Его ладонь плавно легла на её подбородок, принуждая поднять голову. В полумраке комнаты Алан поймал её застывший, пустой взгляд через стекло зеркала. — Красавица, — прошептал он, и на его лице появилась едва заметная, собственническая улыбка. — Мой восхитительный феникс.      Он аккуратно разжал её онемевшую ладонь и забрал ножницы, перехватив их правой рукой. Алан взял с трюмо тяжелый гребень. Его движения были неестественно нежными, почти гипнотическими: он начал медленно расчесывать то, что осталось от её роскошной шевелюры, прядь за прядью ровняя хаотичные, рваные срезы. Он убирал шум, возвращая ей привычный, пугающе идеальный вид. — Я нанял человека, — тихо, но с железной уверенностью в голосе произнес Алан, глядя на её отражение. — Лучшего в своем деле. Через несколько недель, как только ты окончательно окрепнешь, ты начнешь обучаться с ним. Стрелять, драться, защищать себя.    Он на секунду прервался, и его пальцы жестко зафиксировали её голову. — Чтобы больше ни один выродок в этой жизни… не посмел к тебе прикоснуться. Я лично вскрою любого, кто посмеет взглянуть на тебя.    Алан отложил ножницы в сторону. Железный инструмент с тихим стуком опустился на лакированную поверхность трюмо, и в комнате снова воцарилась эта вязкая, давящая тишина.    Вместо стали Альсина почувствовала на своей голове тепло его рук. Алан медленно запустил пальцы в её новые, непривычно короткие волосы, едва касавшиеся плеч, и слегка взъерошил их, пропуская черные пряди сквозь ладонь. — Ты прекрасна, Альсина, — тихо, почти благоговейно произнес Алан, и его глаза потемнели. — Вся в свою мать.    Он еще мгновение неотрывно смотрел на её искаженное болью отражение в зеркале, а затем медленно убрал ладонь и уже собирался отвернуться, чтобы покинуть комнату. Прежде чем сознание успело остановить её, она судорожно выбросила руку вперед и мертвой хваткой перехватила его запястье. — Алан… — её голос сорвался, прозвучав строго, но слишком тихо. — Побудь здесь. Пожалуйста.    Алан замер. Его спина напряглась под плотной тканью рубашки, и на долю секунды в комнате повисла тяжелая пауза. Альсина почти перестала дышать, сжимая его руку. Медленно, с едва заметной улыбкой Алан развернулся обратно. В его взгляде больше не было отеческой жалости. Он сделал шаг вперед и медленно, плавно навис над ней, отрезая любой путь к отступлению. — С удовольствием, Альсина, — выдохнул он.     Прежде чем она успела что либо ответить, он притянул ее ближе, вовлекая в медленный, влажный и удушающе горячий поцелуй.