Спасительница

Незнакомец, который принес кудрявого брюнета, подошёл ко мне. Его лицо было бледным, как лист бумаги. — Как тебя зовут, спасительница? — спросил он. Голос старался быть благодарным, но вышел выгоревшим, словно все эмоции остались там, на холодном кафеле, рядом с телом друга. Я медленно подняла на него взгляд. Казалось, веки стали свинцовыми. На это движение ушли последние силы. — Соня — выдохнула я. Мой собственный голос прозвучал глухо и отстранённо, будто доносился из-за глубины моря. Он кивнул. — Боря. Больше нечего было сказать. Не было слов, которые могли бы описать этот ужас. Он постоял ещё секунду, глядя куда-то мимо меня. Затем развернулся и поплёлся прочь, теряясь в редеющей толпе. Я осталась одна, как мне казалось. Одна с этим холодом внутри, с дрожью в руках и с тихим эхом своего имени — «Соня» — которое сейчас казалось странным и незнакомым. Рита стояла неподвижно, её взгляд был прикован к месту, откуда только что уехала скорая. Губы шевельнулись беззвучно, прежде чем она выдавила из себя: — Хенк. Я обернулась. В её голосе было что-то такое, от чего внутри всё оборвалось. — Что? Она с трудом отвела взгляд. Глаза, обычно такие хитрые, кошачьи, были потухшими. — Хенк — повторила она уже чётче. — Мы с тобой искали его и Кису. — Она замолчала, взгляд соскользнул вниз, к ботинкам, будто там был написан ответ. — Это он. Это он сейчас уехал на скорой. Кис. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир, который только начал приходить в себя после адреналинового шока, снова резко стал горячим. — Нет — вырвалось у меня шёпотом, отказом, мольбой. Правда была безжалостна и проста. Мы нашли Хенка и Кису. Только не самым лучшим способом. День. 13:30 Солнце било в окно не лучами, а сплошной, тяжёлой плитой слепящего света. Оно не грело — давило, заставляя пылинки в воздухе висеть неподвижно. За окном разворачивалось лето, как навязчивая реклама: истерично-зелёная листва, кричаще-синее небо. Каждая краска была яркой, каждый контур чётким. Воздух в комнате был густым и стоячим, пахнущей пылью. Даже звуки доносились искажёнными: детский смех во дворе резал слух, как лезвие. Разноголосый птичий щебет сливался в один бессмысленный, назойливый гул. Мама сидела за столом, уткнувшись в экран ноутбука. — Ты чего такая вялая? — спросила она, не отрывая взгляда от таблицы на мониторе — Много пила? — добавила она тем же ровным тоном. — Нет — мои слова выдохнулись сами. Пауза. Только стук клавиш. Она даже не кивнула. Взгляд скользнул по мне поверх очков, быстрый, сканирующий, без погружения. —Ты хоть в курсе, во сколько пришла? — в её голосе не было ни гнева, ни тревоги — лишь констатация факта— Сходи в душ, выглядишь ужасно. — Позже. — Ты скоро дырку просверлишь в кружке — бросила она, уже возвращаясь обратно. Её внимание уплыло в цифры и графики, оставив меня на берегу в одиночестве. И только тогда я поняла. Кофе в моей кружке был холодным, как в 30 градусный мороз. Я просто смотрела в одну точку на столе, в этот яркий, бездушный прямоугольник света от окна, не видя ни дерева столешницы, ни белизны фарфора. Внутри была тихая, глухая пустота, словно кто-то вынул все внутренности и набил ватой. Я поднялась. Тело двигалось на автопилоте, тяжелое и незнакомое. Вылила содержимое в раковину. Тёмная жидкость, никому не нужная, безжизненная. Поставила кружку на стол. Лязг фарфора о стекло прозвучал слишком громко. Мама вздрогнула плечом. — Что случилось? — голос мамы прозвучал иначе — не ровной скороговоркой, а тише, ниже. Она нехотя оторвалась от экрана, отодвинула ноутбук, движения были непривычно медленные. Я не отвечала, не могла. Смотрела, как последние тёмные капли тянутся по стенке кружки и стекают в слив, исчезая в чёрной дыре. —Скажи, я хорошим буду врачом? — мои слова упали в тишину кухни. Мама замерла. Руки, лежавшие на столе, непроизвольно сомкнулись. Лицо сменилось: от раздражения к недоумению, а затем — к мягкой, но нарастающей тревоге. Она медленно сняла очки. —Да, конечно — начала она, но голос запнулся. — Ты же отличница. Что за глупости?! — Соня, что-то произошло? — голос стал совсем тихим, будто мама боялась спугнуть. Я сжала губы, чувствуя, как подступает ком к горлу. —Просто ответь. Мама долго смотрела на меня, ища на лице ответ. —Отличницы бывают разные — медленно, выбирая слова продолжила она — Но ты... ты умеешь не теряться. Даже когда страшно. Я это вижу. Почему ты спрашиваешь? Я отвернулась к окну. —Мне нужно было услышать это. Она мягко обняла меня, как когда-то — заплаканного ребёнка, который упал с велосипеда. Разбив все коленки и локти, сломав и сам велосипед. Новый, дорогой, только что купленный. А она всё твердила: «Главное, что ты жива». Обняв как тогда, обвив плечи и прижимая голову к своей груди. Границы тела растворились. Пахнущий стиральным порошком и домашней выпечкой халат стал единственной реальностью. Ритмичный стук сердца в её груди отозвался где-то внутри. Стало тихо. Как когда укачивают ребенка. Когда перестают существовать монстры, ощущение полной безопасности. Взрослая скорлупа — вся эта броня — треснула и осыпалась, как высохшая глина. Я словно уменьшилась. Мир, который минуту назад был таким огромным и невыносимым, сжался. До маминого дыхания. До ладони, которая медленно, гладила по волосам, распутывая невидимые колтуны переживаний. Всё, что случилось — эта страшная ночь, чужая агония, собственная дрожь в руках — было просто дурным сном, от которого вот сейчас проснёшься на своей старой кровати, под одеялом с пони. И мама здесь. Мама, которая всегда знает, что делать. Которая может прогнать любых монстров. —Что произошло, Совушка ? — голос был мягким, аккуратным, боясь сделать что-то не то. Я втянула воздух — Вчера... на тусовки — глаза заблестели— В общем... я спасла жизнь парню от передоза Пауза. Слышно было только тиканье часов, вместе с ускоренным биением сердца мамы. — Сонь, ты уже огромная молодец. Ты не просто стояла и смотрела. Ты не отвернулась. Ты не испугалась. Ты дала ему шанс на новую жизнь. Это... это не каждому дано. Это дорогого стоит. Она не стала расспрашивать подробности, не стала ругать за подобные "мероприятия". Она поддержала как смогла. Что-то плотное и колючее, сжимающее горло с самого утра, дрогнуло, треснуло и рассыпалось в мелкую, безвредную пыль. Я позволила себе вдохнуть — глубоко, до дрожи в лёгких — и с этим воздухом внутрь хлынула новая реальность. Слёзы пришли не рыданиями, а тихим, безостановочным потоком, как долгожданный дождь после засухи. Они смывали с лица прилипшую ночную грязь. — Я... я так испугалась — я сильнее уткнулась лицом. — Знаю, Сонь, знаю — мамины слова были тёплым шёпотом прямо у виска. Объятия стали ещё крепче, не сковывая, а окружая со всех сторон, создавая непробиваемый кокон. — Ты сделала больше, чем кто-либо. В этих словах, в этом тепле, в нежном поцелуе в макушку и была та самая правда, которую я так отчаянно искала с утра. Та ночь, тот ужас — они не исчезли. Но они перестали быть ядром вселенной. Они стали просто тяжёлым, ярким воспоминанием, которое теперь можно было нести, опираясь на него. — Иди в душ. Смой с себя эту ночь. А я пока приготовлю тебе чего-нибудь. Отоспишься и мир не будет казаться таким уж мрачным. Я кивнула, вытирая лицо. Завернувшись в тёплый, уютный халат, я вышла на кухню. На столе уже стояли тарелка дымящегося супа и чашка чая. Этот знак заботы, значил гораздо больше любых громких слов. *** Сознание возвращалось медленно, тягостно, словно его вытаскивали на поверхность из глубины моря. В ушах стоял непрерывный, пронзительный свист, который с каждой секундой становился отчётливее, превращаясь в назойливый, механический писк аппаратов. Глаза открывались с трудом, веки были свинцовыми, будто их придавили камнем. Первый образ, проступивший из тумана — белизна потолка. Краска местами осыпалась, обнажая серые, безликие пятна. С левого бока ощущалась тяжесть. Затуманенный взгляд пополз вниз. Мама. Она сидела в кресле, точнее, в бесформенном пластиковом мешке, который здесь называли креслом. Её спина была сгорблена под невидимым грузом, а в опущенных плечах читалась такая усталость, что становилось физически больно. Её тёплые, нежные руки, такие знакомые, такие родные, сжимали его холодную, беспомощную кисть. А лицо, заплаканное, измождённое, с размытую тушью и глубокими тенями под глазами, лежало на этих сплетённых пальцах, как на последнем клочке суши в бушующем море. Сердце не ёкнуло — оно сжалось в ледяной, болезненный комок. В глазах резко закололо, но слёзы не пошли — они словно застыли где-то внутри, превратившись в осколки. Иван проглотил комок, подступивший к горлу, с нечеловеческим усилием заставил свою правую руку, приподняться. Дрожащей, нечувствительной ладонью он коснулся её волос. Они были такими же, как всегда — мягкими, пахнущими домашним шампунем. Этот запах, такой родной, такой любимый, обжёгал сильнее любого пламени. В этот момент, сквозь свист в ушах и тяжесть в костях, парня накрыло не облегчение, а удушающая волна вины. Каждый её вздох, каждый грамм тепла, отданного ему здесь, в этой палате, были укором. Она держалась за его руку, как за якорь, а он был тем самым штормом, что едва не унёс её на дно. Он выжил. И теперь ей придётся месяцы, а может, и годы, зализывать эти раны — и его и свои. Ей придётся снова и снова вспоминать этот ужас. Из-за него. Мужские пальцы замерли в её волосах. Ваня хотел отдернуть руку — ему не должно было принадлежать это право на утешение. Он хотел исчезнуть, раствориться в этой больничной койки, чтобы на лицо мамы, вернулся покой, а не эта измученная, испуганная надежда. Но он был жив. Мать вздрогнула, будто её ударило током, резко подняв голову. В глазах — потухших, с глубокими тенями от бессонных ночей — вспыхнула буря чувств. Сначала — испуг, словно она увидела погибшего родственника, а затем — радость, такая что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Она судорожно, не в силах вымолвить ни звука, припала к его руке. Осыпая её поцелуями. Слёзы текли по лицу безостановочно, падая на ладонь, на холодную больничную простынь. — Ванюшь... — шепотом произнесла она — Жив... Сын, глядя на неё, почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Проглотив его, он прохрипел в ответ: —Жив... Прошло две недели. Окна многоэтажек мерцали, как рассыпанное по чёрному бархату звёздное небо, искусственное и одинокое. Мы сидели на детской площадке, на холодных, облупившихся качелях, что давно проржавели от времени и дождей. Город входил в свою ночную смену: люди начали ложиться спать, а подростки — выползать из домов. Советские качели, с толстыми цепями, под нами противно скрипели при каждом малейшем движении, будто жалуясь на нашу тяжесть. В воздухе, пряном от запаха скошенной травы и бетона, медленно кружил дым от сигареты, которая была уже почти докурена. Рита затягивалась редко, будто растягивая не только сигарету, но и само время. Мы не разговаривали. Не потому, что нечего было сказать — а потому, что всё важное, все крики, все слёзы и все остальное позади. Мы аблюдали. За смутными силуэтами прохожих, за редкими машинами, плывущими по асфальту, как корабли в тёмном море. Это была не просто тишина — это была передышка. Окурок, тлеющий короткой оранжевой точкой, описал дугу и упал на землю. Я посмотрела на подругу. Её брови были слегка сведены, не от гнева, а от глубины мысли, глаза чуть прищурены. Из небрежного пучка выбились несколько прядей, её блондинистые волосы беззаботно трепал лёгкий ночной ветерок. Я не знала, о чём она думала в тот момент — о прошедшем ужасе, о будущем, о Меле, о чём-то совсем постороннем — но выглядела Рита по-особенному красивой. Она была настоящей. В этой усталости, в этой большом худаке, рванных джинсах и стоптанных кедах был свой, неповторимый шарм. Внезапно всю тишину, нарушила вибрация телефона. Рита вздрогнула, словно возвращаясь из далёкого путешествия, машинально потянулась к карману. — Кису выписали, слышала? — Она не стала отвечать на сообщение, а просто выключила экран, и свет погас, оставив её лицо снова в полутьме. — Правда? — спросила я после небольшой паузы. За эти две недели его имя почти не звучало между нами. — Да — она упёрлась пяткой в землю, резко остановив наши тихое качание. — Выглядит, конечно хуево, но живой. — Откуда ты узнала? Рита хихикнула. —Не только у тебя есть везде уши — в её голосе снова заплясали те самые, знакомые искорки стёба. Улыбка стала кошачьей, довольной. — Они у меня не везде — я с наигранным высокомерием закатила глаза. — Локон написал — выдала она, наблюдая за моей реакцией. — А он откуда знает? —Хз. Может, Мел сказал. — Улыбка на миг сползла с её лица, словно её кто-то дёрнул за ниточку, но через секунду вернулась на место, чуть более натянутая. — Ясно — кивнула я. Повисла тишина, но уже не такая насыщенная, а более лёгкая. — Рада, что он жив. Рита посмотрела на меня, её взгляд стал пристальным, оценивающим. —Понравился? — тем не менее, стёб с её уст так просто не сходил. Это было законом природы. — Просто это был мой первый спасённый человек — парировала я, пожимая плечами. — Ну-ну — она с наигранным, преувеличенным скепсисом кивнула, прекрасно понимая, что я говорю чистую правду. Но разве могла Рита упустить возможность немного подразнить? В этом ехидстве, в этом лёгком подтрунивании и заключалась её своеобразная забота. Несколько часами ранние Кабинет врача был не местом исцеления, а архивом человеческих бед. Тесный, заставленный шкафами с папками, он утопал в полумраке — свет давала лишь настольная лампа, отбрасывающая резкие тени. В воздухе чувствовалась пыль, которая скопилась на старых бумагах. Напротив, уставившись в разложенные бумаги, сидел мужчина в возрасте. Его лицо, освещённое снизу жёстким светом лампы, напоминало высохшую глину — морщины глубокие, как трещины, взгляд потухший, привыкший видеть не людей, а диагнозы. — Что в причине госпитализации указать? — его голос был лишённым тембра, как звук печатной машинки. Он бросил взгляд на Ларису, но та лишь покачала головой. Врач вздохнул — не от сочувствия, а от лёгкого раздражения. Его рука, сухая и костлявая, потянулась к ручке. На столе, среди хаоса бумаг, лежали потёртые бланки, полупустая кружка с застывшим на дне чайным осадком. Иван впервые за долгое время поднял глаза, посмотрел матери прямо в них. С самого пробуждения он прятался от этого взгляда — отводил глаза к потолку, к стене, к своим бледным рукам. Потому что клялся. Клялся ей, глядя в те же самые глаза, но тогда они были ясными и полными доверия, что завязал. «Это в последний раз, мам. Я больше не буду». Сколько этих клятв было? Три? Пять? Десять? Он сбился со счёта. Каждая начиналась с надежды, а заканчивалась ещё большим падением. И вот — итог. Он лежит на больничной койке, а она, состарившаяся на десять лет за две недели. Он ненавидел себя. Ненавидел до тошноты, до физической дрожи. Винил даже в том, что вообще очнулся. Кто-то влез не в своё дело, вызвал скорую, откачал. Зачем? Кто просил его спасать? Лучше бы тихо сдох где-нибудь в подъезде, растворился, чем снова видеть в её глазах этот сплав ужаса, усталости и разочарования. Не гнева. Именно разочарования. В нём было больше боли, чем в любом крике. «Но если я уйду...» Мысль, острая и холодная, как хирургический скальпель, вонзилась в мозг, разрезая волну самобичевания. «...кто о ней позаботится?» Антон? Эта мысль пронзила его, как удар ножом под рёбра. Не метафорически, а физически — в животе свело судорогой. «Да он и сам на скорее сторчится — пронеслось в голове с иронией. — Его заносит куда хлеще, чем меня. Хоть это и было давно...» Давно ли? Грань между прошлым и настоящим в их семье была призрачной. Отец — это тихий, вечно уставший человек, который пару месяцев назад точно так же смотрел в потолок, пытаясь найти причину, чтобы встать с кровати. Он едва держится сам. Мать будет одна. Совсем одна. С двумя сломанными мужчинами на руках, один из которых — он, её сын — только что доказал, что готов её окончательно добить. В этот момент, сквозь туман стыда и ненависти, в нём что-то надломилось и встало на место. Не надежда. Не желание жить. Железная, неумолимая обязанность. Он не имел права уйти. Его смерть не стала бы для неё избавлением. Она стала бы последним, смертельным грузом, который похоронил бы её заживо. Он мог ненавидеть себя, мог не хотеть этого дыхания в лёгких, но он был прикован к жизни этим долгом, крепче любых наручников. Он снова опустил взгляд, но теперь уже не от стыда, а от тяжести этого осознания. Он был обязан жить. Хотя бы для того, чтобы она не осталась одна в этом пожирающем всех мире. Врач протянул матери справку — чистый, хрустящий бланк, увенчанный синей печатью, похожей на клеймо. — Скажите спасибо девушке — его голос оставался ровным, профессиональным, будто он диктовал инструкцию по приёму лекарств. — Если бы не она, с большой вероятностью ваш сын был бы мёртв, Лариса Викторовна. Слова повисли в воздухе. Мать закивала, будто её голову дёргала невидимая пружина. Пальцы, судорожно сжали заветную бумагу, сминая её край. Взгляд остекленевший, бегал по комнате: от бледного лица сына к равнодушному лицу врача, к этой справке, к своим собственным дрожащим рукам. — Конечно-конечно... — её голос сорвался на шепот. Она повторяла это, как заклинание, как мантру, которая должна была упорядочить хаос в её голове. — Мы с ней обязательно встретимся. Обязательно. Но в этих словах не было ни плана, ни решимости. Была лишь бессознательная, отчаянная попытка ухватиться за хоть какую-то форму — форму благодарности, форму долга, форму «нормальной» реакции. Встретиться. Поблагодарить. Сделать то, что положено делать людям, чью семью чудом не разорвало на куски. Пока что это обещание было просто ещё одним клочком бумаги в её руках, таким хрупким и нереальным. «Ничего не помню» — промелькнула в сознании холодной, чёткой строкой. Не просто пробел в памяти — выжженная пустота. Только смутный, расплывчатый образ, будто увиденный сквозь мутное стекло. Ему стало стыдно. Что кто-то чужой, видел его не человеком, а трясущимся, блюющим животным. И этот кто-то стал ключевой фигурой в его истории, а он даже не запомнил её лицо. — Пойдём, Ванюшь — коснулась плеча мать. Её пальцы были лёгкими, как пух, и от этого дрожь в них чувствовалась ещё отчётливей. Этот привычный жест теперь был иным — осторожным, робким, будто она боялась обжечься или проснуться от сна. Вечер. День спустя. Тёплый морской ветер лениво затекал на балкон, неся с собой солёную прохладу и влажное дыхание наступающего вечера. Он обдувал лицо и небрежно трепал волосы, собранные в крабик. Светло-русые пряди вырывались из захвата и танцевали в такт порывам, словно радуясь внезапной свободе. Соня сидела, поджав босые ноги, в глубоком плетёном кресле, отгороженная от мира ажурной решёткой балкона. На коленях её была книга. Страницы шелестели под лаской ветра. За окном разворачивался закат. Небо, подожжённое уходящим солнцем, медленно тлело от яркого янтаря у самой кромки воды до глубокой, усталой лазури над головой. По этому полотну лениво расползались багровые прожилки облаков. Море внизу ловило каждый отсвет, отвечая всплесками жидкого, невероятно живого золота на гребнях невысоких, ленивых волн. Каждый вал накатывал на берег с мягким, убаюкивающим шуршанием гальки — размеренный пульс планеты. Соня вдыхала солёный воздух. Смотрела, как краски на небе меняются. Ветер обнимал её плечи, смывая остатки скованности, унесённые с той шумной, далёкой уже вечеринки. Здесь не было ни тяжёлых битов, ни приторного запаха алкоголя, ни тревожного гула толпы. Только широкий, бесконечный горизонт и собственное, ровное дыхание. Её мысли, крутящиеся всё это время беличьим колесом, отпускают и уплывают вместе с облаками. Она позволила вечеру охватить себя целиком — этому ветру, этому золоту на воде, этому медленному угасанию дня. Это был первый момент за долгое время, когда она не анализировала, не вспоминала, не боялась. Она просто была. Сидела на балконе, где пахло морем, смотрела как гаснет небо. И в этой тишине, нарушаемой лишь криком одинокой чайки. В руках была книга «Портрета Дориана Грея». Взгляд скользил по строчкам рассеянно, цепляясь за фразы, которые отзывались в глубине сознания тревожным, знакомым звоном, будто кто-то нажимал на старые, не зажившие до конца раны. «Единственный способ отделаться от искушения — это поддаться ему…» Слова повисли в воздухе, тяжёлые и соблазнительные. Она прикрыла книгу, зажав строку пальцем, будто пытаясь удержать саму мысль, не дать ей улететь или наоборот, проникнуть глубже. «Поддаться искушению…» Мысль эхом отозвалась в тишине. А что, если её искушение — не в пороке, а в этой тишине? В желании остаться здесь навсегда, отгородившись ажурной решёткой от всего сложного, грязного, живого? Или, наоборот, искушение — снова нырнуть в тот водоворот, где нет времени на раздумья, где боль и восторг идут рука об руку? Она отпустила книгу, позволив ветру листать её, как будто доверяя ему выбрать следующую цитату. А сама обняла свои колени, чувствуя, как под кожей тихо горит то самое щемящее, не разрешённое противоречие. Закат догорал. Ночь приближалась, неся с собой не ответы, а только новые, более тонкие вопросы.. Иван шагал к бывшей базе, и с каждым шагом по старой дороге внутри него всё закипало глухим, ядовитым клочком. Его встречали молчаливыми, колючими, скользящими по нему, как по призраку взглядом. Но больше всего грызло не это. Грызло то, во что превратили место. Хенк, конечно, сжёг все что смог, но пепел не стал удобрением для памяти — он стал фундаментом для этой... Всё переделали. Выкрасили в унылые, «модные» цвета, отремонтировали аттракционы. Теперь это не была их база. Это был штаб. «Нового молодёжного движения». Какое-то ёбаное мероприятие. Тяжёлая железная дверь гаража с гулким, скрипом отворилась, впуская его внутрь. На мгновение в помещении воцарилась гробовая тишина, заполненная лишь гулом невидимых ламп дневного света. И Кис снова почувствовал на себе десятки взглядов. Они смотрели на него как на призрака. Он прошёл вглубь, не оглядываясь, но спиной чувствовал шепот обсуждений. Кис оказался в так называемом «кабинете». Раньше его здесь не было. Раньше здесь стояли, пропахшие маслом и бензином, мотоциклы над которыми работал Хенк, был заваленным гайками и шестерёнками стол, вонючий диван, пропитанный перегаром, а рядом обшарпанная груша, которую били до кровавых костяшек. Теперь же, в углу этого вылитого гаража, ютилась их комната. Тот же убитый диван, но теперь с чистым покрывалом. Его бас-гитара в углу, с потёртым грифом и царапинами. Пару мотоциклов Хенка, чистые до блеска. Игрушечный автомат, в который играл Гендос. На стене — корявые, написанные маркером и баллончиком туалетные стишки, которые собирал Мел. Здесь пахло по-другому. Это был законсервированный кусок прошлого, выставленный на показ как в музее. И с этого дивана вскочил Хенк. Он в секунду оказался возле друг, заключив того в железные объятия. Мир схлопнулся: не стало ни белых стен, ни чужих взглядов — только духота, давящая грудь и едкий, знакомый до слёз запах дешёвых духов, смешанный с запахом сигарет и машинного масла. — Живой — прохрипел Хенк прямо в ухо. Его руки сжались с такой силой, что у Кисы перехватило дыхание и рёбра затрещали. — Напугал ты, Кислый. Кис не ответил. Не сразу. Его собственная, ледяная ярость дала глубокую трещину. Он стоял, скованный этой грубой, неловкой нежностью, чувствовал как что-то острое и колючее в груди начинает медленно таять. Он не обнял Хенка в ответ. Но и не оттолкнул. Просто позволил тому душить себя, понимая, что это — единственный язык, на котором здесь говорят. — Харе-харе — Иван хрипло рассмеялся, настойчиво отпихивая его. — Задушишь, Хенкалина. Его голос прозвучал сипло, с ленивой усмешкой где-то в глубине, с которой говорил только «тот» Кис. — Кис — Хенк не улыбался. Его лицо было серьёзным и усталым. — Больше не пугай так. Ладно? — Он всё ещё не отпускал его плечо, сжимая ладонь так крепко, будто боялся, что Кис рассыплется в прах или снова ускользнёт в ту чёрную дыру, из которой его едва вытащили. Тот кивнул, потупив взгляд в пол. В горле снова встал знакомый, тугой комок, перекрывая дыхание. Он хотел сказать что-то резкое, отшутиться — вернуться в безопасную роль. Но слова застревали, прилипая к этому комку. Вместо них был только кивок. Короткий. Сдавленный. Искренний. В этом молчаливом согласии, в этой неспособности выдать привычную колкость, и была вся правда. Хенк увидел её. Его хватка на плече Кисы на мгновение ослабла, становясь не удержанием, а просто прикосновением. Контакт. Мост, брошенный через две недели тишины и страха. — Ладно — наконец выдавил из себя Кис, откашлявшись. — Буду стараться. Кислов натянуто улыбнулся. —Теперь ты единственный, кто не был на том свете — выдавил он, снова натягивая маску шута. —Если не считать Рауля, то да — парировал Хенк, принимая правила игры. —Точняк! Я забыл. С памятью проблемы — Он опустился на диван, чувствуя, как старые пружины знакомо упираются. — Торчать продолжишь забудишь и себя. — Да-да — Закатил глаза Кислов —Ты мне, кстати, косарь торчишь — кинул ему Хенк, роясь в кармане штанов. Кис фыркнул, скрестив руки на груди. —Пиздёж — На лице дрогнула лёгкая улыбка — Считай прошлый я помер, а если я тебе что-то и должен то... — Он развел руками Хенк покачал головой, но в углу его рта дрогнула улыбка. Слишком добр. Слово, которое всегда вертелось у Кисы на языке, когда он смотрел на него. Слишком. Он всегда старался для других, подставлял плечо, носил на себе чужие грехи. Извинялся кучу раз там, где не был виноват. Будь он чуть жёстче, перестал бы терпеть. Перестал бы верить, что друг детства когда-нибудь перестанет задевать его за живое, бить по больному. Перестал бы вглядываться в чуждое лицо в поисках того пацана, с которым играл в войнушки, ползать по крышам заброшек. Перестал бы жалеть того, кто сам себя довел до передоза. Кис увидел, как Боря отвернулся, делая вид, что ищет сигареты в кармане, лишь бы скрыть это мгновение немой усталости на лице. Он всё понимал. Понимал, что Хенк — последний мост, последняя нить, связывающая его с тем миром, где он ещё мог быть просто Ваней. И этот мост трещал по швам от тяжести, которую Кис на него взвалил. Кис молча взял предложенную сигарету. Пламя зажигалки осветило его лицо на мгновение — острое, закрытое, виноватое. Он сделал глубокую затяжку, позволяя едкому дыму заполнить лёгкие, выжечь изнутри этот комок немых слов. Он не мог дать обещаний. Единственное, что он мог предложить — это своё покалеченное присутствие. И может быть, больше не применять ему боль, ни физическую, ни моральную. Но и это пока было лишь мыслью, затерянной в табачном дыму. Киса огляделся. —Где, кстати, Мел? Не успел Хенк открыть рот, чтобы ответить, как тяжёлая дверь гаража с грохотом распахнулась, вырезав в полумраке яркий прямоугольник уличного света. В проёме, очерченный сиянием, стояла фигура Мела. —Откуда столько народа? — его голос прозвучал резко. Но уже через секунду, увидев фигуру на диване, напряжённые черты его лица дрогнули и смягчились. В широко распахнутых глазах мелькнуло изумление, которое тут же, словно волна, сменилось широкой, обезоруживающе искренней улыбкой облегчения. —Живой Мел в два шага преодолел расстояние, схватил Кису в объятия. Это было не похоже на объятие Хенка — в нём была та же сила, но иная, более сдержанная и оттого, более искренняя. — Ну харе— хрипло рассмеялся Кис — Вы меня так обратно на тот свет отправите. Мел разомкнул объятия, отступив на шаг, но его рука всё ещё лежала на плече Кисы, будто проверяя, не мираж ли он. —Уж лучше так, чем как в прошлый раз — он нахмурился, перед глазами пронеслись фрагменты ночи. Кис закатил глаза. — Хенк, откуда люди — Мел присел рядом с Кисой — Отцу донесли что прийдёт говножуй с проверкой. Вот они с Бабичем и Кудиновым под суетились. Кто-то пришел, чисто похавать, кто-то чтоб закрыли долги у Бабича — Боря медленно покуривал сигарету. Кислов рассмеялся. — Я ебать, испугалась так то, думал реально мы стали кому-то нужны. А оно вон чё — Кис положил руки за голову лениво вытягиваясь — А чё-то интересное происходил пока я был в отключке? — Как всегда — ничего, слышал что Кудя хочет с Барановой приехать. Она же так и не попрощалась с отцом. Жалко проповедника — В голосе мела послышалась грусть — Как кстати мать отреагировала на ... Кис напрягся, вжавшись в спинку дивана. — Как всегда — ничего. Слышал, что Кудя хочет с Барановой приехать. Она же так и не попрощалась с отцом. Жалко проповедника. — В его голосе, послышалась грусть. — Как, кстати, мать отреагировала на... всё это? Кис напрягся, его плечи непроизвольно поднялись, будто готовясь к удару. Он вжался в спинку дивана, взгляд устремив в потолок. —Плакала — выдохнул он, и его голос стал безжизненным. — Много. Она мне так и не сказала, кто меня спас. — У Риты подруга — послышался голос Хенка, доносящийся сзади. — Столичная. —Она типо медик? — в голосе Киса дрогнула искра оживления. —Нет, учится — вступил Мел — На медсестру. —Она типа старше нас? —Вроде нет — Мел пожал плечами, обдумывая. — Рита говорила... —Я сначала подумал, что ей лет четырнадцать или пятнадцать — перебил его Хенк, делая последнюю затяжку и бросая окурок. — Хрупкая такая, глаза большие. —Да, выглядит она не на свой возраст. Рита сказала, что она на втором курсе колледжа. Это получается, Соне лет шестнадцать-семнадцать — уточнил Мел, сводя концы с концами. —Её Соня зовут? — Кис медленно повернул голову, приподняв одну бровь. Парни в унисон кивнули. В гараже на секунду повисло молчание, нарушаемое лишь гулом холодильника с пивом. — Кис — неуверенно протянул Мел Друг лениво взглянул на него. — Чё? — Ты ведь завязал? — продолжал Мел Кис раздражено закатил глаза — Да, я матери обещал Прошло два часа. PHARAOH - В Прошлых Жизнях Парни громко шагали вдоль многоэтажки, их смех эхом разносились в вечернем воздухе. Этот шум заставил Соню оторваться от чтения. Она приподнялась, отложив книгу в сторону. Взгляд скользнул по знакомым мужским фигурам. Зацепился за знакомую кудрявую макушку, выделяющуюся даже в этом полумраке. — Приве-ет, Сонь! — крикнул Хенк, размашисто помахав рукой через всё расстояние двора. Он что-то быстро пробубнил Кисе, толкнув его локтем в бок, на что тот дернул плечом. Но затем поднял голову, его взгляд, темный и пристальный, встретился с её глазами. Иван резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. В памяти, словно вспышкой, сверкнуло смутное, затуманенное воспоминание: не лицо, а ощущение. Светлые волосы, мелькнувшие в калейдоскопе кошмара. Хрупкая фигура, возникшая как видение. И главное — эти глаза. Тогда, в наркотическом тумане, они казались ему частью горячечного бреда, странным, неземным маяком в кромешной тьме, в которую он проваливался. Сейчас они были ясными, спокойными, цвета морской воды и утреннего леса. Все такие же разного цвета. Они смотрели прямо на него, без страха, без осуждения, но с изучением. Этот взгляд вызвал внутри странное, сжимающее чувство. Не паника, а что-то глубокое. По спине пробежали холодные мурашки, дышать стало тяжелее, будто воздух внезапно стал густым. Но лицо Кисы оставалось каменным, непроницаемой маской, за которой бушевала целая буря — стыд, неловкость и необъяснимое чувство. — Привет — ответила я. Голос прозвучал ровно, хотя пальцы невольно впились в край подоконника, оставляя на ладонях следы от старой краски. В тот миг, когда взгляд зацепился за его кудрявую макушку, а потом встретился с его глазами, что-то внутри резко сжалось, словно невидимая рука схватила за солнечное сплетение. Первой была паника. Глухая, животная. Не та, что заставляет кричать, а та, что вгоняет в оцепенение, выжигая всё, кроме одного образа. Перед глазами возникла картинка с того вечера: не его лицо, а тень на кафеле, неестественный изгиб спины, пена на синих губах. Я снова почувствовала холод пола. Затем пришло острое, щемящее сожаление. Не к себе — к нему. Он стоял, застывший, в его глазах, таких тёмных и бездонных читалась точно такая же растерянность, что сжимала и моё горло. В них не было ни капли задора или наглости, которые я почему-то ожидала увидеть. Была какая-то детская, обнажённая потерянность. Кис залез в карманы, делая вид, что ищет сигареты, но на самом деле просто пряча дрожащие руки. Ему нужно было занять их чем-то, любой ценой сохранить маску безразличия. Сделать вид, что эта встреча — ничего не значащая случайность. Что эти глаза, которые он, оказывается, помнил сквозь наркотический туман, не заставляют его сердце биться чаще с какой-то дурацкой, неподдельной надеждой на что-то, чего он даже назвать не мог. Киса поднёс сигарету к губам, но пальцы его предательски дрожали, и зажигалка с шипением высекла искру лишь с третьей попытки. Он сделал затяжку. Дым вырвался из его губ вместе со словами: — Спасибо... что не дала подохнуть там. Улыбка, тронувшая его губы, была кривой, скорее, гримасой, чем выражением радости. Он впервые смотрел в глаза своему спасителю и ощущал себя неловким, нескладным мальчишкой, не знающим, как вести себя дальше. Что сказать человеку, который видел тебя в самом неприглядном, самом жалком виде, на грани между мирами? Я коротко кивнула, сжав пальцы на подоконнике так, что суставы побелели. Кивок был скупым и отстранённым — не от равнодушия, а от его полной противоположности. Любые другие слова, которые вертелись на языке — «рада, что ты на ногах», «выглядишь лучше» или банальное «береги себя» — застревали в горле, звуча в голове фальшиво и неестественно. Как можно говорить «береги себя» тому, кто сознательно, добровольно играл в русскую рулетку со своим сознанием? Это прозвучало бы как насмешка. Или как беспомощный лепет. — Не за что — выдавила я голос прозвучал чуть хрипло. Мы стояли несколько секунд в неловком молчании, разделённые балконом. Мел ткнул Кису локтем в ребро, резко и без церемоний, заставив того вздрогнуть и оторвать взгляд от меня, словно разрывая гипнотическую связь. — Мы твои должники — Мел чётко, рубя воздух, выговорил эти слова. — Ты спасла нашего обдолбыша. Это не забывается. По моему лицу расползалась улыбка от «милого» прозвища. — Обращайся — подхватил мысль Мела Хенк, кивнув мне так же серьёзно. — По любому поводу. Мы в долгу у тебя. Внутри груди, сквозь остатки дрожи и неловкости, разлилось тёплое, приятное чувство. — Хорошо — с той же лёгкой улыбкой ответила я. Парни, получив этот ответ, как будто выполнив ритуал, быстро зашагали дальше, их фигуры растворяясь в синеве вечера. А я осталась стоять на балконе.