Предательство

Вечер медленно растворился в гостиной, наполняя её мягкими сумерками. Мама устроилась на диване. Голоса актёров из телевизора вплетались в тишину негромкой, знакомой мелодией. Дочь сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, положив голову на его край, рядом с ногами мамы. Она изредка поглядывала на экран, но мысли были далеко. Глаза скользили по ярким картинкам, не цепляясь за сюжет. Настала реклама. Весёлый голос начал расхваливать йогурт. Женщина лениво потянулась за пультом, чтобы убавить громкость. — Мам… — начала тихо я. —М-м? — мама провела рукой по моим волосам, как делала в детства. — Может, вместе сходим куда-нибудь? — Я смотрела на мать широко раскрытыми глазами, в которые нарочно вложила всю детскую наивность, будто не знала ответа заранее. Будто не повторяла этот вопрос в той или иной форме уже сто раз. — Сонь, ты же прекрасно знаешь, что папа работает. — Она медленно перевела на меня взгляд. — Ну, мы в последний раз вместе ходили куда-то... месяц назад — не сдавалась я, тщательно подбирая слова. — Я бы с радостью, но... — Она потрепала меня по волосам. — Отец занят. — В голосе прозвучала нотка грусти. — Он вечно занят — голос слегка повысился. — Неужели нельзя найти хотя бы один свободный день? — От меня ты что хочешь? — мать раздражённо вздохнула, прибавляя звук на телевизоре. — С ним иди и разговаривай. Внутри всё сжалось в тугой, колючий клубок из обидных слов, которые нельзя было выпустить. Я с силой сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль в руке заглушила тупое, растущее раздражение где-то под рёбрами. Она казалась не матерью, а хрупкой вазой, которую я боялась задеть неловким движением и от этого бессилия злость становилась только острее. — Когда он дома появится? — мой голос прозвучал ровно, слишком ровно. Я знала, что она не виновата. Но почему-то именно эта мысль разжигала внутри ядовитый огонь. Если она не виновата, то почему ничего не делает? Почему не поговорит с ним? — Не знаю — ответ был пустым. И когда её внимание уплыло к экрану, у меня свело челюсти от напряжения. Я представила, как встаю, как выдергиваю вилку телевизора из розетки, как кричу. Но вместо этого я лишь глубже вонзила ногти в кожу ладоней. Ноги были ватными, потому что вся ярость, не найдя выхода, превратилась в тяжесть. В горле стоял ком не слёз, а немого, бесполезного крика. Я злилась на отца. Но злиться на него было безопасно. А злиться на неё было стыдно. И поэтому злость, не получив адресата, разворачивалась и шла внутрь, выедая меня самой. Я побрела в свою комнату, чувствуя, как эта невыпущенная агрессия оседает в мышцах каменной усталостью. На ладонях отпечатались ровные, красные полумесяцы. Я не знаю, сколько времени провела в телефоне, бесцельно скользя по яркому экрану, пытаясь залить шумом картинок и чужих жизней эту тишину внутри. Но когда мне это наскучило, я решила посмотреть в окно. За окном творилось чудо. Разгорался летний рассвет. Ночь чёрная, бесконечная ещё час назад, медленно отступала. Небо не загоралось, а скорее тлело. Сначала глубоким, пепельно-синим цветом, потом начало белеть по краям, как старая фотография. Эту холодную белизну осторожно, вплелась тонкая полоска. Нежно-розовая, как румянец на щеках спящего ребёнка. Деревья во дворе, ещё недавно бывшие сплошными, неразличимыми силуэтами, стали проступать из темноты, обретая форму и объём. Каждая ветка, каждый лист вырисовывался из чёрного бархата, становясь тёмно-зелёным, изумрудным на фоне светлеющего неба. Окно оказалось открытым. Воздух, вырвавшийся в комнату был обжигающим. Он пах не просто мокрой травой, а целым миром, который за ночь отмылся и приготовился к новому дню. И в этом тихом, разгорающемся свете я разглядела знакомую фигуру. Она стояла неподвижно, чуть ссутулившись, смотрела куда-то в сторону. В её руке, тлела сигарета. Всмотревшись сердце на мгновение замерло, а затем забилось с новой, странной болью. Это был отец. Он не заходил в дом. Просто стоял и курил, встречая новый день в одиночестве, словно у него не было сил или желания подняться к нам. Я ещё немного постояла у окна, глядя на его неподвижную фигуру. Потом спустилась вниз. Дверь подъезда тихо щёлкнула, но он не обернулся. Я встала рядом. — Рассвет красивый — тихо произнесла я. Он вздрогнул, словно вернулся из глубоких мыслей. —Ага — коротко выдохнул, глядя перед собой. — Не заметил даже. Мы молчали, не зная что друг другу сказать. Где-то высоко в небе, начали кричать чайки. —Кофе хочешь? — решила прервать наше молчание я. Отец на секунду задумался, потом кивнул, раздавив окурок об асфальт. —Давай. Я насыпала в турку молотые зёрна, а отец молча наблюдал за мной. — Ты когда будешь свободен? — кинула я через плечо, стараясь, чтобы голос прозвучал нейтрально. — Совушка, не знаю — он отвёл взгляд. Голос обычно твёрдый стал тихим и усталым. — У меня завал по работе. Я грустно усмехнулась. —Ты же вроде разобрался с делом — поставила чашку с кофе перед ним. Пар застыл между нами лёгкой, дрожащей завесой. — Не так всё просто — он сделал глоток, но, казалось, не чувствовал ни вкуса, ни тепла. — Что конкретно не так? — я вложила в вопрос всё своё участие, всю готовность разделить его ношу, стать хоть каким-то якорем в этом бесконечном потоке дел. — Не надо лезть тебе туда — его голос внезапно обрёл стальные нотки. — Я просто хочу помочь — прошептала я — Чтобы я переживал за твою жизнь? — в глазах вспыхнул страх. — Я и так всегда в опасности! — мой голос повысился. — Думаешь, если я буду ходить с завязанными глазами и ничего знать не буду, меня не возьмут в заложники? Он попытался перехватить инициативу, его челюсть напряглась: —Сонь, я не хочу подвергать тебя опасности... — он говорил сквозь зубы, сдерживаясь. —А маму?! — этот вопрос вылетел, как выстрел. — Тебе на неё наплевать? Вы хоть любите друг друга ещё? Ходили куда-то вместе? Разговаривали? Слово «разговаривали» повисло в воздухе. Оно ударило прямо в сердце. В его и в моё. Потому что я знала ответ. Я всеми силами пыталась их помирить этот месяц. Сначала было грустно и страшно. Потом стало невыносимо обидно. А сейчас я не чувствовала ничего, кроме раздражение. Я устала. Устала быть единственной кто их связывает. Устала от их холодной войны, в которой я — и поле боя, и единственная, кто ещё верит в перемирие. Тело пробила мелкая дрожь. Дрожь от выплеснутой ярости, от страха перед тем, что наговорила. Но назад пути не было. Я смотрела на отца, на его лицо, которое, казалось, обрушилось внутрь самого себя. Черты лица, обычно такие уверенные вдруг стали размытыми и постаревшими за секунду. — Вы живёте вместе только ради меня? Вопрос повис в воздухе. Я ждала гнева, отрицания, хоть чего-то. Но он лишь опустил плечи ещё ниже и посмотрел на меня пустым выгоревшим, безразличным взглядом. Взглядом, который был хуже любой ненависти. От него внутри всё сжалось в ледяной, болезненный комок. — Разведитесь — выдавила я. Голос предательски дрогнул, сорвался на надрывный шёпот. Слёзы, горячие, солёные, потекли по щекам, но я даже не почувствовала их. — Я же вижу. Я не слепая. Вы не любите друг друга. Вы делаете вид что не замечает друг друга. Он молчал. —Совушка, у нас с мамой просто... тяжёлый период. «Тяжёлый период». Период, который украл у мамы улыбку, а у него способность смотреть в глаза. Который превратил наш дом в тихую, удобную тюрьму с видом на море. Отец не пытался убедить меня в это, словно сам не верил. — Нет! — я яростно замотала головой. — Ты её не любишь. Не надо. Я вижу. Я больше не вижу в глазах той искры. Я думала... я надеялась, что её можно разжечь снова. Что если я буду достаточно хорошей, если буду тихой, если буду мирить вас — она вернётся. Но она не вернётся. Она умерла, пап. Я говорила быстро, глотая воздух, каждое слово было как лезвие, которое резало по живому. — Отпусти её. Ты же видишь, она увяла. Она перестала сиять, перестала смеяться. Она забила на себя. Она вечно в телефоне, в телевизоре, в ноутбуке — где угодно, только не здесь, с нами. Он молчал. Лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали крошечные слезы. — Мне тоже тяжело. — Я не спорю, что тебе тоже плохо! — перебила я его, потому что иначе голос бы снова дрогнул, и я бы расплакалась. — Но не надо тащить за собой другого человека! Особенно её. Я устала. Устала делать вид, что у нас идеальная семья. Устала видеть, как вы засыпаете в разных комнатах. Я больше не могу. — Отпусти — прошептала я уже без сил. Это звучало не как требование, а как мольба. Как последняя надежда на то, что хоть кто-то из нас троих сможет вырваться из этого замкнутого круга молчаливых страданий. Отец долго смотрел на свои руки, сцепленные между собой. Потом поднял на меня взгляд. — Сонь... — начал он, но резко замолчал, сглотнув. — Я люблю её. — Врёшь — сдавленно выдохнула я, слёзы, предательски покатились по щекам. — Если бы любил, то сделал бы всё, чтобы вернуть её. — Я пытался — голос дрогнул — Она не прощает. Сердце сжалось. В голове забил навязчивый, безумный ритм, как барабанная дробь перед казнью: «Это не то. Это не может быть тем, о чём я думаю. Он не мог». Слова крутились в висках, сталкиваясь и разбиваясь, не в силах выстроиться в логичную мысль. — Что... — я сделала судорожный глоток воздуха. — Что она не прощает? Его глаза, вдруг наполнились влагой. — Я изменил ей — прошептал он себе под нос. Слова засели в голове, словно на репите, повторя одно и тоже. Внутри всё сжалось. Словно кто-то влил в грудь что-то тяжелое. Оно пульсировало в такт сердцу, пытаясь разорваться изнутри. По жилам бежала не кровь, а искрящаяся, колючая энергия. — Зачем? — мой голос был чужим, хриплым от слёз. Кулаки сжались, ногти впивались в ладони, но это была лишь жалкая попытка уцепиться за физическую реальность. Внутри бушевало нечто другое. Горло сжимало вытесняя воздух. В ушах стоял низкий, нарастающий гул, будто где-то глубоко в костях вращался гигантский, невидимый маховик. «Нет. Не сейчас» Я представляла стены. Толстые, непроницаемые стены. Сконцентрировалась на дыхании — короткий вдох, долгий выдох, пытаясь замедлить бешеный ритм сердца. Я пыталась сжать эту бурю в кулак, обернуть её вокруг собственного позвоночника, запереть в клетку рёбер. — Я не помню, как это вышло... — он начал оправдываться, в голосе сквозило отчаяние. — Я был пьян. Зашёл в местный бар, хотел отвлечься от работы. Ко мне подсела женщина... разговорчивая. С ней явно было не всё в порядке. Такие либо много знают, либо много выдумывают. Я решил поговорить, оплатил ей выпивку... Она несла какую-то чушь про дуэли, подростков... А потом... я просто очнулся в номере... Контроль ускользал. Я чувствовала, как трещины побежали по воображаемым стенам. Сквозь них уже сочился холод, который так отчаянно пыталась сдержать. Гул холодильника внезапно показался оглушительно громким, назойливым, как звон в ушах после взрыва. Мой нервный, срывающийся смех прозвучал как хлопок дверью в кромешной тишине — резкий, пугающий. Свет раннего утра, ещё недавно такой мягкий и обнадёживающий, теперь безжалостно выхватывал каждую морщину на его лице, каждую слезу на моих щеках, превращая кухню в зал суда. — Ты изменил маме с какой-то сумасшедшей?! — голос сорвался. Он разорвался, хриплый, надтреснутый, вырвавшись из горла вместе с клубком ярости. Отец не стал ничего говорить. Просто сидел, сгорбившись, смотрел в остывший кофе, будто надеялся в тёмной гуще разглядеть ответ. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Он не оправдывался больше. Я ждала. Ждала гнева, крика, хоть чего-то. Но тишина затягивалась, становясь невыносимой. Он был где-то далеко, в аду собственного стыда, куда мне не было хода. — И что теперь? Он медленно поднял на меня взгляд. Глаза были красными, воспалёнными, заполненными до краёв слезами. По щеке, пробежала тонкая, дорожка. Но её тут же смахнули. — Прости — он заранее знал, что нет никаких шансов на прощение. Я молча отодвинула стул. Металлический скрип ножек по кафельному прозвучал оглушительно громко, до мурашек противно, разрывая тишину, которая стала вдруг густой и липкой. — Я не могу на тебя смотреть — прошептала я. Голос был тихим, ровным и пустым. Не было даже дрожи. Я развернулась вышла с кухни, не хлопнув дверью, не обернувшись. Шаги по коридору звучали глухо. А он так и не сдвинулся с места. Сидел за столом, сгорбленный, маленький в центре опустевшей кухни, которая вдруг стала казаться огромной и холодной. В своей комнате я спиной прислонилась к прохладной двери, словно пыталась удержать подходящую волну, что вот-вот накроет с головой, не даст выплыть из этого. Где ты навсегда останешься в своем море отчаяния, разочарования и усталости. Всё тело вдруг ослабло, будто из него выдернули стержень. По спине разлился холод. Я медленно сползла по гладкой поверхности на пол. Холод паркета просачивался сквозь тонкую ткань пижамы, но я не чувствовала его — кожа онемела. В ушах стоял оглушительный гул — гул абсолютной тишины, разрываемый лишь бешеным, неровным стуком собственного сердца. Оно билось где-то в основании горла — тяжёлое, горячее, чужое, словно отчаянно пыталось вырваться из грудной клетки, спастись от этой реальности. Я сжала кулаки до хруста в суставах, до боли. Зубы стиснулись так, что свело челюсти. Как он мог? Я представляла, как вскакиваю, как возвращаюсь на кухню кричу на него. Сердце кольнула тупая, давящая боль. Она разлилась тяжёлой, густой волной по всему телу, сжала горло предательским, горячим комом, жгла глаза изнутри. Слёзы потекли по щекам оставляя на коже влажные, жгучие дорожки. Я чувствовала, как рушится, трещит и осыпается в прах весь мой мир. Тот мир, где отец, несмотря на вечную занятость, находил для нас время. Где мама не сбегал от реальности в сериалы, а горела своим делом и глаза её светились, а не смотрели в экран устало и пусто. Где мы вместе, все трое, смеялись на катке, собирали пазлы под мягким светом лампы. А сейчас это всё — всё! — рассыпалось в пыль из-за одного человека. Человека, чьи руки я помнила с детства — твёрдыми, надёжными, способными поднять и удержать любую тяжесть, которые теперь в моём воображении казались слабыми. Мне стало стыдно. Унизительно стыдно. За то, что мой отец, мой герой, унизился до этой жалкой, пошлой истории. И стыдно за себя — за то, что я считаю его жалким. Я не хотела оскорблять его. Не хотела говорить тех слов, что сорвались. Но он сам, с детства, учил меня: «Такое не прощают». И теперь его урок обернулся против него же. Мне отчаянно хотелось провалиться сквозь пол, раствориться, испариться — лишь бы не нести в себе этот невыносимый груз из боли, злости и растоптанной любви. Я обхватила колени руками, прижалась к ним лбом и зажмурилась, пытаясь сжаться, стать меньше, незаметнее, перестать существовать. Слёзы текли ручьями, беззвучно, пропитывая ткань пижамы. Я плакала тихо, чтобы не услышала мама. Чтобы она не пришла, не спросила. Я бы не смогла ответить. Пальцы сильнее впились в колени, пытаясь вызвать физическую боль, лишь бы заглушить эмоциональную. Но внутри я уже не чувствовала ничего, кроме осколков. Я была не просто расстроена. Я была разбита. Искалечена. Тишина комнаты, холод пола, слёзы — это было просто фоном для тихого крушения вселенной. Пальцы в кармане худи нащупали знакомый, противный на ощупь шуршащий край зиплока. Сердце не просто пропустило удар — оно рухнуло в пустоту, замерло в ледяной тишине, а затем рванулось вскачь, бешено и неровно, отдаваясь глухим молотком в висках. Пакетик оказался зажатым между указательным и большим пальцем. Внутри лежала Она. Одна-единственная таблетка. Похожая на крошечное, смертельно красивое конфетти. Она была предательски красивой. В голове вспыхнул знакомый путь: сладковато-химический привкус растекающийся по языку, нарастающий, как прилив, гул в ушах, заглушающий всё, а затем — блаженная, всепоглощающая пустота. Забвение. Слюна густо наполнила рот. Звук глотания потонул в громком, навязчивом стуке собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. «Прими — шипел навязчивый голос. — И всё исчезнет. Всё. Абсолютно всё. Ты же хочешь этого». Ладонь резко сжалась в кулак, белые костяшки выступили под кожей. В зажатой руке заскрипела упаковка. Вдруг на плечо грузно упала чья-то рука. — Ты чё там увидел? — Хенк заглянул через плечо в ржавый бак. Кудрявый сунул руки в карманы. — Ничего — он соврал. — Ты далбоёба из меня не делай — голос Хенка потерял всю привычную теплоту — Что у тебя там? — Блять, Хенкалина, хули доебался? — комок ярости, колючий, горячий, подкатил к горлу. Киса злился не на Хенка. Он злился на себя. На то, что его поймали. На то, что не хватило духу выкинуть эту дрянь при друге, чтобы доказать правоту своих слов. Но почему он лишь сильнее зажал пакетик в кулаке? — Опять? — Хенк не повысил голос, но от этого слова стали только тяжелее. — Кис, ты же обещал. — Голос дрогнул не от злости, а от до боли знакомой усталости. Усталость от этой бесконечной войны. Где в конце концов кто-то умрет, и этот кто-то не Хенк. Что-то внутри Вани оборвалось. Он не думал. Действовал на автомате. Рывком, достал руки из карманов. Мелькнуло что-то маленькое и яркое, описало в воздухе короткую дугу и бесшумно исчезло в глубине мусорного бака. — Успокойся, Хенкалина — Кис развернулся с кривой ухмылкой, которая больше походила на оскал. Но в глазах, обычно таких насмешливых и живых, не было ни огня, ни вызова. Была лишь пустая, выжженная земля. — Не придётся снова откачивать. Боря смотрел на него недоверчивым, изучающим взглядом, словно пытался разглядеть правду. —Надеюсь К ним подбежал Меленин, весь запыхавшийся. Он судорожно хватал ртом воздух, жестами показывая куда-то за спину, но не мог вымолвить ни слова. — Это такой эффект от чего? — на лице Кисы заиграла кривая ухмылка. Он обернулся к Хенку. — А ты, Хенкин, ещё на меня гонишь. У тебя вон Мел, походу, на белую дорожку перешёл. Боря лишь с раздражением закатил глаза, а Егор в это время стоял, согнувшись уперев руки в колени. — Ну давай — поторопил его Кислов Егор поднял палец в воздухе, чтобы ему дали минуту. — Дай человеку отдышаться — вступился Хенк. — Ему, после пули в живот бегать противопоказано. Мел кивнул, всё ещё не в силах говорить. Но вот, наконец, выпрямился, сделал последний глубокий вдох и выдохнул. — Я видел... только что... мента. С нашим гарнитуром. Резкий, пронзительный звон вжался в уши, вытесняя весь мир. Он заглушил не только звуки — он выжег саму возможность мысли. Сердце, только что бившееся где-то в глотке, сорвалось в свободное падение в абсолютную, беззвёздную пустоту, а затем взметнулось обратно, разбиваясь о рёбра бешеным, сбитым с ритма молотком. Каждый удар отдавался оглушительным эхом в голове, сотрясая сознание. Всё внутри — мышцы, нервы, сам поток осознания — внезапно онемело. На мгновение Кис забыл, как дышать, и его лёгкие застыли, сжатые ледяными тисками. Он не видел больше ни Мела, ни Хенка, ни гаража, ни неба. Его мир схлопнулся до размеров этого звона и безумного хаоса под грудной клеткой. Ухмылка медленно сползла с его лица, как маска из жидкого воска, обнажая то, что скрывалось под ней. Не осталось ничего, кроме истинного, первобытного выражения — маски ужаса. Парни переглянулись . Ни паники, ни растерянности, ни вопросов. Был холодный, отточенный до автоматизма пониманием расчёт. Без единого слова, без суеты, без лишних движений, они рванули с места. — Где ты его видел? — сквозь учащённое дыхание выкрикнул Кис, обгоняя Мела. Тот лишь махнул рукой в сторону поворота, его собственное дыхание было хриплым и прерывистым. Он бежал медленнее, отставая. Каждый его вдох отдавался в заживающей ране колющей болью. Она была не просто шрамом — она была напоминанием, о черной весны. И пока ноги несли его вперёд, разум отчаянно цеплялся за настоящее, пытаясь заглушить воспоминания, что накатывали тяжёлой волной. Звук скорой. Не просто вой, а металлический, рвущий живую ткань ночи. Он впивался в сознание, не оставляя места ни для чего другого. Звон в ушах. Высокий, тонкий, как лезвие бритвы, ни на секунду не стихающий. Он заполнял голову изнутри, превращаясь в белый, оглушающий шум, в котором тонули все остальные звуки, как в море. Незнакомый голос. Женский. Чёткий, размеренный, но доносящийся будто из другого конца длинного, затопленного коридора: —Дыши. Слушай мой голос. Дыши. Он был в сознании. Это было самым ужасным. Мел не видел, но всё слышал. Искажённо, приглушённо, но слышал. Чувствовал холод под затылком, чьи-то руки, перекатывающие его на носилки, резкий запах спирта. Но он не мог пошевелить ни одним мускулом. Не мог сглотнуть. Не мог дрогнуть пальцем. Сигналы из мозга уходили в пустоту, как радиоволны в открытый космос. Егор был заперт. Заперт внутри собственного тела, которое вдруг стало чужой, непослушной, мёртвой оболочкой. Тюрьмой из плоти и крови. Паника, немая, слепая, поднялась из самого нутра. Она билась, как птица о стекло, не находя выхода. Хотелось закричать, дёрнуться, дать знак. Но было только это. Неподвижность. Ловушка. И голос извне, такой спокойный и страшно далёкий, повторяющий одно и то же. Эти обрывки памяти, внезапные, острые, как осколки стекла, вонзались в мозг. Каждый кадр — искривлённое лицо, холод асфальта, сирена, рвущая тишину — замедлял время вокруг, превращая бег в тяжёлую, мучительную ленту. Егор видел спины друзей, бегущие впереди. Они бежали, чтобы сохранить свою свободу, будущее, возможность завтрашнего дня. А его собственные ноги вдруг стали ватными, непослушными, приросшими к земле. Он бежал не от погони. Он бежал от призрака. От призрака собственного тела, растянутого на асфальте 3 месяца назад. От того ощущения полного паралича, когда ты — пленник собственного тела, а мир сужается до звона в ушах и чужих рук, переворачивающих тебя в тушу. И этот внутренний призрак был в тысячу раз страшнее любого полицейского. Полицейского можно обогнать, перехитрить, от него можно спрятаться. А от самого себя, от этой чёрной дыры внутри, готовой проглотить тебя в любой момент, спрятаться невозможно. Она бежала вместе с ним, дышала в затылок, цеплялась за каждое учащённое сердцебиение. Боль тупая, раскалённая, пульсирующая где-то в боку, будто туда вставили раскалённый докрасна прут и забыли вытащить. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, звук вышел хриплым, чужим, и инстинктивно потянулся рукой к источнику агонии. Разглядеть что-либо было почти невозможно. Мир плыл, колебался, как в сильный зной. Очертания были смазанными, краски — грязными и тусклыми. Тактильная правда оказалась страшнее. Ткань блестящего пиджака была липкой, мокрой насквозь, неприятно тёплой. А под ней... под ней зияла пустота. Не царапина, не порез. Дыра. Слишком большая, чтобы её игнорировать. Слишком глубокая, чтобы в это поверить. Голова загудела. В висках застучал тяжёлый молот, отдаваясь эхом в основание черепа. И сквозь этот хаотичный гул, сквозь белую пелену боли, начали всплывать обрывки. Рауль. Его взгляд, в котором не осталось ничего человеческого — только безумие и пустота. Анжела в его руках, бледная, с открытым от ужаса ртом, больше похожая на сломанную фарфоровую куклу. Платок, лёгкий и невесомый, медленно падающий на грязный асфальт. И в его собственной руке — тяжёлая, холодная твердь пистолета. Вес, который пригвоздил руку к земле. Голос, такой знакомый, но вспомнить сейчас было невозможно. Он доносился из глубины черного моря —Один... Сердце внутри грудной клетки сжалось в ледяной комок, готовясь к прыжку в бездну, которой ещё не было, но которая уже зияла перед ним. —Два... Он ждал. Ждал, что сейчас мир разорвётся на "три" и на грохот. Ждал финала. Но третьего счёта не последовало. Вместо счета — оглушительный хлопок. Сквозь нарастающий шум в ушах и бешеный стук собственного сердца, до него донёсся голос. Отдалённый, приглушённый, будто он и вправду лежал на дне. —Надо быть хитрее... — прорычал кто-то слова были тяжёлыми. А потом, сквозь нарастающую темноту, пробилось последнее, обрывочное: —Рамэо херов... Рауль изогнул губы в противной, кривой ухмылке, обнажив сжатые зубы и плюнул. Тёплая слюна растеклась по его щеке, но он даже не почувствовал отвращения. Трудно чувствовать, когда под тобой растекается лужица крови. Рывком с животной силой, он вцепился в волосы Анжелы. Та, до этого пытавшаяся зажать рану Мела, закричала, так громко, что в ушах зазвенело. Её хрупкие ноги, руки, платье были залиты алой, липкой кровью. Почувствовав резкую боль у корней она судорожно впились в стальную хватку. Но Раулю было плевать. На её боль, на её слезы. Он лишь сильнее дёрнул. Хрупкое тело, лёгко оторвалось от асфальта. Рауль поволок девушку за собой, как мешок из под картошки. Анжела цеплялась за шершавый, холодный асфальт. Изящные ногти с дорогим маникюром ломались, загибаясь под неестественным углом. И тут же начинали сочиться кровью, смешиваясь с грязью и с кровью Егора. Прерывистые, кривые полосы — следы отчаянного, бесполезного сопротивления. Её ноги дёргались в коротких, бессмысленных конвульсиях, лишь размазывая по грязи ужасающие следы всей этой трагедии. Мел, истекающий кровью, видел это сквозь пелену нарастающей слабости, как в замедленной съёмке. Перед глазами было только красивое и испуганное лицо. Собственная боль и страх смерти отступили перед леденящим ужасом от того, что его любовь может умереть. Рука с титаническим усилием подняла тяжёлый пистолет. Сейчас это было сделать невероятно тяжело. Дуло качалось из стороны в сторону, плясало перед глазами. Фокусироваться на цели становилось невыносимо тяжело. «Главное... не попасть в Анжелу...» Эта единственная, мысль пронеслась в голове в тот миг, когда палец сжал курок. Выстрел. Звук ударил по ушам, оглушительный, рвущий барабанные перепонки. Перед глазами замелькали бесформенные тени, силуэты, искажённые адреналином и болью. А потом — тишина. Абсолютная, всепоглощающая. Тёмный переулок внезапно закончился. Меленин, тяжело дыша, стоял перед заросшей граффити стеной. Тупик. Он судорожно держался за бок, ладонью пытаясь вдавить обратно дикую, рвущуюся наружу боль. — Мел! Голос, звавший его, прозвучал как эхо из другой реальности. Егор повернулся на источник звука. К нему, срывая дыхание, бежал Хенк. Его лицо было искажено смесью ярости и страха. — Где Кис? — крикнул Боря, подбегая и закидывая ослабевшую руку друга себе на плечо, принимая его вес. — Не знаю — просипел Мел, с трудом ловя воздух. — Я думал, вы вместе. — Нет, мы разделились — Хенк резко провёл рукой по лицу, смахивая пот. — Наркоша быстро бегает. Я потерял его из виду минут десять назад. Медленно, волоча ноги, они двинулись назад, к повороту. Каждый шаг отдавался в боку Мела огненным импульсом. — Звони ему — выдавил Мел, чувствуя, как холодная, ползучая тревога сжимает горло тугой петлёй. Хенк судорожно достал телефон. Пальцы его предательски дрожали, скользя и промахиваясь. Он лихорадочно пролистывал список контактов, буквы расплывались перед глазами. И в этот момент, когда палец наконец завис над нужным именем, до них донёсся звук. Негромкий, приглушённый расстоянием и стенами домов, но узнаваемый до мурашек. Выстрел. Короткий. Сухой. Они не могли перепутать его ни с чем другим. Взгляды встретились. У двоих на лицах застыл ужас. Боря крепче прижал к себе друга, ускоряя шаг. — Звони, блять! — засуетился Мел, его голос сорвался на хриплый шёпот. Хенк поднёс телефон к уху. Монотонные, протяжные гудки упрямо отбивали такт в тишине, разрывая нервы в клочья. Гудок шёл, но трубку так никто и не взял. Только безжизненные гудки в ответ на нарастающую панику.