Сломаться пополам

Я совсем забыла, какой дома бардак. Только сейчас увидела – и будто отрезвела. На кухонном столе разбросанная аптечка, на полу валяются бинты, холодильник в застывшей крови. Порез заныл. Словно почувствовал частичку себя. Голова разболелась. В висках забило –глухо, ровно, как метроном. Я зажмурилась, стараясь заглушить боль, унять подступающую тревогу. Пара вдохов и выдохов – и стало чуть легче. Ещё пару минут назад было так хорошо, спокойно. Я бы никогда не подумала, что какой-то наркоман окажется таким… таким умным, спокойным, понимающим. Как так вышло, что не раздумывая ни секунды, я побежала спасать его тогда на вписке? Почему не растерялась? Я ведь боюсь крови, рвоты, да в принципе мне страшно смотреть, как других корёжит от боли. Ещё и в медицину пошла.  Наивная.  Бабушке же уже не помочь… Думала, что смогу первая изобрести лекарство от рака.  Глупость.  Меня ведь даже не тянет в науку.  Для чего всё это? Чтобы родители гордились мной? Чтоб не выходила из образа «хорошей девочки»? Почему не могу быть собой? Почему боюсь? Почему меня настоящей знает лишь один человек? Хотя, возможно, всё меняется. Я ведь никогда так быстро не открывалась, как Ване. Не знаю… Возможно, я просто не хотела притворяться. Не хотела строить из себя кого-то другого. Из раздумий вывел телефонный звонок. На той стороне послышался встревоженный женский голос, перекрывающий стук колёс. – Соня! – слышалось тихое эхо поезда. –Что случилось? Где папа? Я глубоко вздохнула, проглатывая ком в горле. – Всё хорошо, мам, – я старалась держать голос ровным. – Папа сказал, что ему нужно залечь на дно. Это враньё. Я совершенно не знала, где он. Но однажды он так делал. Вышел на опасную банду, а они в свою очередь следили за ним. Пришлось пару недель жить без него, не зная ничего.  Как он? Жив ли?  Чуйка у него тогда сработала – в тот день он решил не идти домой, направился в центр города, затерялся. Где был – так и не сказал. – Точно? – я услышала вздох. – Да, – я закусила губу. – А откуда ты узнала, что его нет? – Мне позвонил Юрий Михайлович, папин начальник. Сообщил, что Коля не выходит на связь. Повисла пауза, заполненная только стуком колёс. – Как ты одна будешь? Может, мне приехать? – связь начала пропадать. – Не надо. Готовься к своим урокам. Я здесь уже как местная, – я усмехнулась, чтобы хоть немного её успокоить. – Рита если что поможет. – Школа… подо…ждёт… Моя мама – учитель начальных классов. В середине июля, в начале августа все учителя готовятся к новому учебному году: составляют планы, распределяют обязанности, заполняют документы. Можно было и не ехать сейчас, а отложить всё на август – отпуск у мамы как раз до августа. Но маме было тяжело находиться с папой в одном помещении. Она этого не говорила. Но я видела. Я не стала настаивать на том, чтобы она осталась с нами. Может, ей так будет легче? По крайней мере, я хотела в это верить. – Как дети будут получать знания без своего любимого учителя? – я грустно улыбнулась. – Не переживай, мам. – Сонь… – связь оборвалась. Я облегчённо выдохнула. Оттого что больше не придётся врать маме. И оттого что больше могу не сдерживать свои эмоции.  Ноги подкосились – я даже не успела понять, как оказалась на полу. Закрыла лицо руками, и всё тело затряслось. С каждой секундой всхлипы становились громче. Вцепившись в волосы, я начала их оттягивать. Небольшие пряди оставались в руках. Во рту почувствовался вкус железа – нижняя губа была истерзана в кровь. Короткие ноготки перестали впиваться в голову и перешли на спину. Я до боли обнимала себя, пытаясь сломаться пополам. Спустя полчаса слёзы закончились. Как и все эмоции. Я ничего не чувствовала. Через силу поднялась – чтобы не уснуть на полу кухни. Не переодеваясь, упала на кровать в уличной одежде и провалилась в темноту.  Сигарета медленно тлела в мужской руке. Окно было открыто нараспашку. Вот уже который день Кис не мог нормально заснуть. Сначала его мучали кошмары, затем сон просто пропал. Сейчас все мысли заполнял лишь один человек. Никогда раньше я не испытывал такого: чтобы чужая улыбка стояла перед глазами часами. Да, у меня были девушки, но я не пытался завоевать их. Они сами падали на меня. А с ней всё иначе. Соня не пыталась получить внимание. Ей будто плевать на меня. С чего я вообще решил, что нравлюсь ей? Такие, как Соня, не видится на долбоёбов типо меня. Нахуй я ей нужен? Ей нужен кто-то успешный, богатый, умный, харизматичный – но точно не такой, как я. Я запустил пальцы в свои кудрявые волосы. Рассвет уже не казался таким уж ярким. Не таким ярким, как её глаза. Блять. Опять. Стрельнув сигаретой в траву и закрыв окно. Я включил музыку в наушниках, лёг на диван, прикрыл глаза. Рука всё ещё болела – если напрячь, отдавало тупой болью. В попытках догнать мента я споткнулся, проехался рукой по асфальту, содрав кожу на ладони. Возможно, если бы не эта заминка, я бы успел. И что дальше? На что я рассчитывал? Подойду такой: «Извините, не могли бы вы отдать гарнитур?» А он такой: «Да конечно, незнакомый парень, бери»? Бред. Нужен был план. Опять действия без обдумывания. А если он заметил меня? Тогда это очень плохо. Это подставило бы всех.  Киса провёл рукой по лицу – пальцы дрожали. Тело гудело от усталости, глаза слипались, хотя в голове продолжали крутиться одни и те же мысли. Он лёг прямо в одежде, даже не накрывшись. Провалился в сон мгновенно, как в чёрную яму. И провалился бы, наверное, надолго, если бы не этот проклятый жар. Первые лучи солнца проникали в небольшую спальню. Они падали прямо на лицо спящей Сони. Жар. Ужасно жарко. Одежда липла к телу. Голова гудела, отдавая ноющей болью в виски. Глаза было невозможно открыть – приходилось щуриться, как от яркого света после долгой темноты. Приложив руку ко лбу и ощутив его влажность, я брезгливо убрала её. Резко встав с кровати, в глазах потемнело. Пришлось подождать пару секунд, чтобы всё вернулось на круги своя. Руку прострелила ноющая боль, когда я коснулась ручки окна, пытаясь открыть его. Следом за этой болью пришла и другая. В спине. Она ужасно болела – словно кто-то пытался вспороть её. Оглядев комнату слипшимися глазами, я заметила на столе детскую фотографию. Маленькая девочка с большим букетом цветов и огромными белыми бантами на голове. Улыбка была до самых ушей, но не хватало одного переднего зуба. Глаза блестели радостью. Сзади стояла не менее счастливая женщина. Она держала в руках охапку цветов. Одета в юбку-карандаш и белую рубашку. Это была я с мамой. Такие счастливые, красивые. Вчера я нашла эту фотку в ящике отца. Фотке больше девяти лет, но он всё равно хранил её. Губы дрогнули в грустной улыбке. Слёз больше не было. Как и сил на них. Взяв полотенце, я направилась в ванную. Хотелось смыть с себя всё. Всё, что я испытала за это время. Горячие капли падали на лицо. Тело содрогалось, когда вода касалась царапин на спине. Часть головы болела – по ощущениям, там были небольшие ранки. Ванная наполнилась паром. Стены душевой запотели – невозможно было разглядеть, что за ними. Сколько времени прошло, а тело так и не было вымыто. Мысли сами текли бесконечным потоком, не давая передышки. Спустя пару мгновений в руках всё же оказалась мочалка. Выдавив гель для душа, я начала натирать себя. С каждым движением сильней и сильней. Когда капли шампуня попали на голову, в каких-то местах защипало. Движения были плавными. Не хотелось ещё сильней себя наказывать. Отражение в зеркале было размытым. Проведя по нему рукой, я увидела своё уставшее лицо. Опухшие глаза, красные, заплаканные. Левый глаз казался больным. Лопнувшие капилляры заполнили белок, а голубой цвет радужки контрастировал с ними. Правый был чуть лучше – возможно, из-за того, что тёмно-зелёный цвет не так сильно выделялся на фоне красных переплетённых ниточек. Нижняя губа опухла, а ранка пылала ярко-алым. Я смотрела на своё отражение и чувствовала только одно: мне было противно. Противно на себя смотреть, противно вспоминать, противно жить в этом бардаке, который сама же и устроила. Чтобы было чисто в голове, должно быть чисто и дома. Я оторвалась от зеркала, натянула первое, что попалось под руку, и вышла из ванной. Беспорядок встретил меня знакомой, тошнотворной картиной. Я включила музыку на колонке – погромче, чтобы не слышать свои мысли, и взялась за тряпку. Уборка растянулась на долгие часы, но это помогало не думать о лишнем. Музыка играла без остановки. Добравшись до кабинета отца, сердце пропустило пару ударов. Всё было вывернуто наизнанку. Я совсем забыла, какой бардак устроила. Шаг за шагом кабинет становился чище. И вдруг глаза сами наткнулись на странные слова в записке: «Сигареты Winston, самокрутка? Постер. Ноутбук. Презерватив использованный.» Не знаю, почему я не заметила это вчера. Так странно. Очередные заметки по делу? Папа так делает, когда надо запомнить несостыковки. Что он там расследовал? Кажется, пропажу режиссёра.  Настойчивый гул телефона прервал мысли. Засунув листок в карман домашних штанов и задвинув ящик, я ответила на звонок. – Сонечка, как у тебя дела? – гула поезда уже не было. – Всё хорошо. Уборку решила сделать, –спокойным тоном ответила я. – Молодец. Тебе папа не звонил? – Нет. Женщина вздохнула. – Сонь, ты мне не врёшь? Всё хорошо? – Да. Да, всё хорошо. Папа перед своим уходом оставил записку в моей комнате. Писал, чтобы мы не волновались за него. – Наглая ложь. Я совершенно не знала, где он и в безопасности ли. – Извинялся перед тобой. Называл себя идиотом, который потерял такую прекрасную женщину, как ты. Я думала: если его решил устранить психопат по делу, то пусть последнее, что мама запомнит – как сильно он её любил. Я ни в коем случае не оправдываю его действия. Он поступил ужасно, и такое нельзя прощать. Но я всё же ребёнок, который хочет, чтобы родители были вместе. Как в детстве. Видеть, как они смотрят друг на друга, как планируют будущее вместе. И я не хочу, чтобы в случае… в случае смерти мама его ненавидела. Пусть лучше думает, что она до сих пор в его мыслях. Хотя, возможно, так и есть. – Я волнуюсь за него, – тихо проговорила мама. – Я тоже. Но это же папа. С ним ничего не случится. Правда ли?  После разговора с мамой, мне позвонила Рита. Не знаю как, но она почувствовала, что что-то плохое происходит. Поэтому уже через пол часа была у меня дома.  – И ты не знаешь, где он? – Рита разливала вино по бокалам. – Да, – вздохнула я. – И у тебя нет догадок, кто мог быть причастен? – она сделала маленький глоток. – Нет. – Но ты уверена, что это связано с делом? Я закатила глаза, тяжело вздохнула. – Да. Человек не может просто так пропасть. – Но ты же говорила, он уже так прятался. – Да, но тогда он предупредил начальника. А сейчас – нет. Даже если бы он выкинул телефон или симку, чтобы не следили, записку бы мне оставил. Он знает, как мы с мамой тревожимся. – Но вы же поссорились. – Рит, – я посмотрела на неё устало. – Он прекрасно знает, что мы бы с ума сошли. Ему плевать на ссору, когда дело касается нас. Я отпила половину бокала залпом. Вино обожгло горло, но внутри стало чуть теплее. – Может, он всё-таки оставил? – Рита приподняла бровь, внимательно глядя на меня. – Ты же вчера была на жестких нервах. Могла просто не заметить. Уронить, например. На мою руку легла тёплая ладонь. Пальцы нежно поглаживали тыльную сторону. –Ты уверена, что все углы проверила? – мягко спросила Рита. Я оглядела пол, всматриваясь в каждый угол. Под столом, под стулом, у плинтуса – ничего. Тяжело вздохнула. – Да, – я чуть сжала её ладонь. – Уверена. Рита помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом перевела взгляд на меня. Я заметила в нем что-то новое. – Слушай, – начала она медленно, – а ты уверена, что это именно дело? Может, у него были другие причины исчезнуть? – Какие, например? Рита закусила губу. – Ну... мало ли. Долги там, или... или кто-то, кому он перешёл дорогу. – Ты что-то знаешь? – я подалась вперёд, вглядываясь в её лицо. – Нет! – слишком быстро ответила она. – Ничего я не знаю. Просто... предполагаю. Я не поверила. Но сил выпытывать не было. – Ладно, – Рита допила своё вино и поставила бокал на стол. – Давай по порядку. Ты рылась в его кабинете? Нашла что-нибудь? Я порылась в памяти. – Да, – я достала из кармана записку и протянула Рите. – Папа делает пометки, когда видит несостыковки в деле. Брови нахмурились. Глаза вчитывались в каждое слово. Наконец она выдавила: – И что тебе это даст? – Рита всматривалась в моё лицо, словно пыталась найти там вопрос на незаданный вопрос. – Пока не знаю, – я пожала плечами. – Может, тебе не стоит туда лезть? – глаза забегали по моему лицу. – В смысле? – я приподняла одну бровь. Рита долго молчала. Потом выдохнула: – Просто, – она затянулась сладким дымом, – просто это всё странно. К тому же ты не следак. Ты будешь нервы себе трепать. Нервничать, не спать по ночам, паранойить. Она снова нежно взяла меня за ладонь. – Ты посмотри на себя. Ты себя потеряешь. Ты подросток, а не взрослый. Тебе гулять нужно. Наслаждаться этим временем, а не расследовать дело отца. Я открыла рот, чтобы возразить, но меня опередили. – Сонь, я не представляю, что ты испытываешь. Понятия не имею, – пальцы аккуратно чертили круги на моей ладони. – У меня, хоть отец и ёблан, но нет сильной привязанности к нему. Мне не говорили, как сильно любят. Не строили домик на заднем дворе у дедушки с бабушкой. Не учили водить. Не дарили цветы на Восьмое марта или на день рождения. У меня была только мама. А отец… появлялся, но только для того, чтобы напомнить о себе. Испортить праздник, сказать, что нам от него нужны только деньги. Я столько раз говорила матери, что любовь – это не боль. Что измены повторяются, а извинения с подарками – вовсе не извинение, а ещё один шаг к саморазрушению. Изменил, ушёл из дома на пару недель или месяцев, пришёл, на коленях извинился, получил прощение – и всё по новой. А из-за их ссор страдала я. Мать заебанная после всего этого. Пьёт. Забывает про меня. Когда вспоминает – извиняется. А я пытаюсь открыть ей глаза. Замкнутый круг. Им нравится калечить друг друга. Я застыла. Не знала, что сказать. Мне было правда жаль, что такое происходит в семье Риты. Какая я глупая – не думала о её чувствах. – Для меня твои родители были идеальными, – на её голубых глазах наворачивались слёзы. – Я мечтала о такой семье. Мечтала, чтобы мама нашла такого же мужчину, как твой отец. – Одинокая слезинка скатилась по щеке. – Возможно, скоро это всё закончится. И я перестану сбегать из дома. Перестану заглушать боль в алкоголе и сигаретах. Перестану интересоваться чужой жизнью и обсуждать её. Перестану любит того, кто не любит меня в ответ. Перестану искать этого человека в других.  Я перехватила её руку, накрыла своими ладонями, слегка сжала. Сердце разрывалось. Я не хотела, чтобы Рита страдала, чтобы ковыряла старую рану. Я не хотела видеть её слёзы. – Но пока что я не могу этого сделать, – быстрым движением пальца слеза исчезла. Она глубоко вздохнула, снова затянулась. – Я не пойму, что ты чувствуешь. Но, пожалуйста, пообещай мне, что не будешь рисковать. А если всё же рискнёшь – сообщи мне, чтобы я не волновалась. Рита грустно улыбнулась мне. – Обещаю. Докурив сигарету Winston, Киса щелчком отправил бычок в открытое окно. Красная точка описала дугу и исчезла в сгущающихся сумерках. Помещение было наполнено ядовитым дымом – он висел в воздухе плотной, сизой пеленой, смешиваясь с запахом старого масла, ржавчины и сырости, которая тянулась от бетонных стен. Последние лучи солнца цеплялись за верхний край окна, но вниз уже не доставали – комната постепенно погружалась в серый, вязкий полумрак. Хенк сидел на продавленном диване, уперев локти в колени и сцепив пальцы в замок. В такой позе он обычно молчал перед тем, как сказать что-то действительно херовое. Напротив, прислонившись спиной к стене, застыл Мел. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то в угол, где на бетоне темнело старое, въевшееся пятно – напоминание о том, что весна здесь выдалась чёрной. Никто не включал свет. Тени выползали из углов, тянулись по полу длинными, искажёнными пальцами. Где-то за стеной глухо ухнул порыв ветра – видимо, к ночи поднимется шторм. – Ну и чё делать будем? –  голос Хенка прозвучал глухо, будто из-под воды. Киса не ответил. Он смотрел в окно, на полоску заката, которая с каждой секундой становилась уже, бледнее, пока не превратилась в тонкий, кровавый росчерк на горизонте. Вечер надвигался медленно, но неумолимо. Вместе с темнотой в комнату заползало то, что они все чувствовали, но никто не решался назвать вслух. Страх. Нет, не так. Предчувствие. Что-то должно было случиться. И это «что-то» уже стояло на пороге. — А тебе папаша не дал указаний? — я сжал челюсти, развернулся к Хенку. У меня и так нервы были не к черту, а тут еще и пропажа следака нарисовалась. И возможно, мы могли бы и расслабиться, что под нас никто не копает. Но. Есть одно но. Если в течение трех дней следак не выйдет на связь, сюда приедут дядечки поважнее. И нам точно будет пизда. Прощай, мама. Привет, колония для несовершеннолетних. И чем, блять, мы только думали? Решили поиграть в рыцарей? Пиздец. Лучше бы дальше наркоту толкал. Хотя темка тоже так себе. Но если бы не эти обстоятельства, то меня бы не спасла Соня. И я бы никогда не встретил её. Блять. Опять. – Отец сам не знает, что делать, – Хенк поднялся с дивана. – Чистит все отчеты. – И как дела идут? – вышло грубо, хотя я не хотел произносить это так резко. Боря едва успел открыть рот, как его перебил Егор: – Хенк, помнишь, ты говорил, что твой папа был у следака дома? – он подошел к другу. – Значит, он знает, где он живет. Парни внимательно слушали, пытаясь уловить суть его мыслей. – Может, у него дома есть какие-то документы? – Точняк! – встрепенулся я. – Мы можем залезть к нему домой. План достаточно прост: взломать замок, пробраться в дом, найти нужные документы, забрать их – и всё. Компромата на них нет. Можно жить спокойно. Хотя со взломом будет все-таки тяжело. – Не вариант. У него там дочь осталась и жена вроде, – безразлично ответил Хенк. – Но они же там не всегда, – не отступал от идеи я. Это был наш единственный выход. – Дождемся, когда никого не будет – и всё. – Блять, Кис, у тебя всё так легко, – лицо Бори исказилось злостью. – Хенкалина, блять, я хоть что-то предлагаю. – На языке вертелись язвительные слова, но я осёкся. Мы не так давно пришли к миру, не хотелось рушить его. В день, когда Мел чуть не отправился к праотцам, я вдруг осознал, что могу остаться совсем без друзей. Геныч хуй пойми где. Скорей всего, он загасил этих долбоёбов, а может, и наоборот. Нет, он жив. Если бы был мертв, не сообщили бы что искать, его не нужно. Хенк предал нас. Да, я вспылил, но блять, что я должен был сделать? Хенкалина слил нас своему папаше. Решил защитить себя, знал ведь, что папа не даст сыну оказаться в тюряге. А на нас с Мелом наплевать, в особенности на меня. Константин Анатольевич терпеть меня не может, еще и матери под юбку успел залезть. Заебись. А Мел… я до сих пор помню тот день… день когда все пошло по пизде. Сладкий сон оборвался оглушительным звуком. Тело дернуло, как от судорог. Глаза распахнулись. Музыка, что играла на всю территорию, стихла. Вместо неё был плач, крики. Маша, спокойно спавшая пару секунд назад, подорвалась с места. Она обхватила себя руками, тело тряслось. У меня и самого всё внутри сжалось. Я подошел к ней, обхватил плечи. — Ты трясешься, — я стоял за её хрупкой спиной. Оторвавшись от кудрявой головы, я устремил взгляд вперед. Мел лежал в луже крови. Плачущая Анжелка давила на рану. Сделав два больших шага, Рауль схватил её за волосы и потянул на себя. От открывшейся картины внутри всё оборвалось. Рауль тащил Анжелу за волосы – она цеплялась за асфальт, но пальцы только скребли по бетону, оставляя кровавые полосы. Её платье, было всё в чужой крови. В крови Мела. Она была везде. На асфальте, на одежде, на руках Анжелы, которая минуту назад давила на рану, а теперь болталась в руках Рауля, как тряпичная кукла. Запах. Металлический, сладковатый, тошнотворный – он заполнял нос, рот, легкие, не давая дышать. И тишина. В ушах наростал бешеный стук собственного сердца, готового проломить ребра. — Вань, мне больно, — я растерянно посмотрел на Машу. Пальцы вцепились в её плечи. А лицо её было заплаканным и испуганным. — Извини, — я не узнал свой голос. Он был таким тихим. Руки отпустил её, сделав пару шагов вперед. Нужно было хоть что-то сделать. В голове мелькали тысячи вариантов плохого исхода. Исхода, где я теряю еще одного друга и остаюсь совсем один. Вряд ли бы я смог простить Борю – или, наоборот, вряд ли бы он простил меня. — Звони в скорую, — бросил через плечо, преодолевая дистанцию до Мела. Едва я успел добежать, как раздался еще один выстрел. Пришелся прямо в голову. Ровно по центру лба. Голова отскочила, затем тело Рауля упало. Раздалось множество криков. Анжела, не до конца пришедшая в себя, почувствовала, что хватка ослабла, и повернулась. Она снова была в луже крови. Крик был таким громким, что перекрывал все остальные. Бабич кричала так громко. Что уши начинало закладывать. Я закрыл их, склоняясь над телом Егора. – Мел, – я шарил руками по его телу, пытаясь найти рану. – Мел, братан... Руки дрожали. Сердце билось где-то в горле. Я не слышал собственных мыслей. В голове было пусто и одновременно оглушительно шумно – будто кто-то включил статику на полную громкость. Руки тряслись так, что я не мог сжать их в кулаки. Пальцы скользили по одежде Мела, пытаясь нащупать рану, но крови было слишком много. Она заливала всё. – Мел, блять, Мел, – повторял я, как заведенный. Слова вылетали сами, без смысла, просто чтобы не замолкать. Чтобы не слышать эту статику в голове. В глазах темнело по краям. Или это свет так падал? Я не понимал. Всё плыло, качалось, как после бутылки водки, только водки не было. А может меня ещё не отпустило от наркоты? Я смотрел на Мела и видел его мертвым. Уже видел. Картинка сама лезла в голову: закрытые глаза, серое лицо, остановившееся сердце. Я мотал головой, пытаясь стряхнуть её, но она возвращалась снова и снова. «Он умрет. Блять, он умрет. Пиздец. Сука. Пиздец. Пиздец. Пиздец ». Я не заметил, как по щекам потекло что-то мокрое. Слезы? Я не чувствовал ничего, кроме этого чудовищного, разрывающего пульса где-то в висках. Бабич, Кудинов и Хенкин сначала наблюдали за Раулем. За тем, как он тащил Анжелу, как упал, как его мозги растекались по асфальту. Первый из оцепенения вышел Бабич старший. Он рванул к дочери, закрывая её собой от тел. Крепко обнимая, пока та захлебывалась в слезах. Кудинов упал на колени, задыхаясь от панической атаки. Он неотрывно смотрел на мертвого сына. А Хенкин оттащил меня от Егора, оторвал кусок ткани от своей одежды и плотно затянул рану. Проверял, есть ли пульс. Изредка кидая на меня встревоженный взгляд. Не знаю, что было у него тогда в голове. С Машей мы разбежались. Она не хотела вспоминать тот вечер, а я был напоминанием. Я не стал настаивать. У самого изредка мелькал Егор в луже крови. С Хенком мы поговорили. Он пояснил, для чего сделал то, что сделал. Я принял это. Извинился за все драки. Он принял извинения. Всех, кто был тогда на дне рождения Анжелы, запугали. Хенкин старший сказал, что повесит незакрытые дела на тех, кто хоть что-то скажет не по плану. Бабич старший – что не даст спокойно жить. А Кудинов старший ничего. Он закрылся. Принять тот факт, что твой сын чуть не убил школьника, а потом и сам погиб, было тяжело. Очень тяжело. Вдобавок Илья украл все деньги, и теперь он без копейки. А долгов у него куча. И все долги принадлежат Бабичу. Тот ни за что не дал бы просто так замять это дело. Ведь его дочь обидели. И это было выгадано. Ведь теперь больше не будет гемора с нами. Ещё будет легче давить на Кудинова. Податливые люди в мерах нужны.  В итоге все наши дела повесили на Рауля, а он мертв. Дело закрыто. Но есть одно большое но. Московский следак не поверил. Продолжил копать. – Хватит, – прервал Мел. Он единственный всегда сохранял холодную голову. – Хенк, узнай адрес. – Он перевел взгляд с Бори на меня. – Кис, ты что-то видел у него в руках, перед тем как он уехал? Я напрягся, вспоминая. – Ключи от тачки, если только, а так больше ничего. – А тачка какая у него была? – продолжил Мел. – Беха М5, черная. – Номера помнишь? – 356, – я нахмурил брови, – а буквы... вроде Н, Т и С. Что-то такое. – Если увидим её – сообщаем, –обратился к нам Мел. Мы кивнули. – Значит так: Хенк, узнай адрес. – Боря кивнул. – Мы с тобой, – он указал на себя, потом на меня, – узнаём, когда дома никого не будет. Затем входим, ищем документы и уходим, – заключил Мел. Не так давно девушки решили перейти с кухни в спальню. А теперь Соня уже спала, и Рита аккуратно накрыла её одеялом. После излияния душ друг другу перешли к сплетням и пению песен. Всё-таки алкоголь ударил в голову. Устав от песен, девушки перебрались в спальню. Выбрали какую-то сопливую мелодраму. Не досмотрев и сорока минут, Соня уже сопела под ухом у Риты. Та решила не досматривать. Выключила фильм, укрыла их одним одеялом и сама провалилась в дремоту.