Ментовская дочь

– Ну чё, Хенкалина, нашел? – плюхнулся на диван Кислов, отбив кулачок рядом лежавшего Бори. – Да, только нужно узнать, когда дома никого не будет. – И как мы туда попадём? – Мел отлип от стены, сокращая дистанцию. – Если будем ждать, пока никого не будет, неделю просидим, – Кис выхватил бумажку, пробежался по адресу. – Новый район. Кис провалился в свои мысли. Тот же район, что и у Сони. Возможно, она знакома с этой семьёй и поможет как-нибудь нам. Холодный пот прошиб от догадки: а что, если это её папаша-мент не даёт нам жить. Тогда это просто пиздец. Кис гнал эту мысль, матерился про себя, но она ложилась на её странное поведение последних дней, слишком хорошо. – Предлагаешь вломиться средь бела дня? – Хенк приподнял бровь. – Предлагаю сделать вид, что мы по делу, – Кис оскалился. – Курьер, сантехник, электрик, из управляющей компании, сосед. Народ пускает без вопросов. Мел кивнул. – Разумно. Если дома кто-то есть – откроют. Если нет, значит, повезло, вскроем замок. – А если там кто-то окажется? – Хенк скрестил руки на груди. – Тогда нам пизда, – скучающе ответил Кис. – Выбора у нас другого нет, придётся рисковать. На следующий день они стояли у квартиры 34. Кис поправил кепку, чтобы скрыть лицо, натянул её пониже и нажал на звонок. Всю дорогу он глазами пытался отыскать знакомую фигуру, глаза. Они снились ему почти каждую ночь – два разных неба в одном лице. Левый, серо-голубой, холодный и глубокий, как море перед штормом. Правый, зелёный, с золотыми искрами, тёплый, как летний лес. Он не мог их забыть. И сейчас, стоя у чужой двери, надеялся их не увидеть. После очередного нажатия никто так и не открыл дверь. Ваня прислушался. Тишина. – Никого, – сказал он тихо, обернувшись к парням. – Вскрывай, – бросил Хенк. Кис вытащил из кармана тонкую отмычку. Он делал это уверенно, доверяя друзьям следить, чтобы никто лишний не вышел. Парни прикрывали спину, карауля лифт и лестницу. И как же им повезло, что напротив квартиры не было другой, а до соседней было приличное расстояние. К тому же камер здесь не было. Возиться пришлось недолго: замок щёлкнул на третьей попытке. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. В прихожей в нос ударило облако духов – ваниль и что-то цветочное. Знакомое до дрожи. Кис нахмурился, чувствуя, как предчувствие сжимает горло. В маленькой прихожей не было ничего интересного. Из привлекательного – только ювелирные изделия: серьги, цепочки, кольца. Всё это лежало в маленькой шкатулке. Рядом стоял флакон духов – небольшая стеклянная баночка в красивой упаковке. Убрав колпачок, Киса принюхался. Это тот же парфюм, что витал в воздухе. Перед глазами на секунду промелькнул образ девушки, но тут же растворился из-за голоса Хенка. – Ты пришёл понюхать сюда или обыскать хату? – тот был раздражён не оттого, что друг занят совершенно другим делом, а оттого, что времени у них просто нет, а быть пойманным не хотелось. – Кис, реально, – вглядываясь в глаза друга, произнёс Мел, – времени нет. – Быстро ищем, – шепнул Хенк. Они разошлись по комнатам. Киса заглянул в гостиную – на стене висела фотография. Женщина, мужчина и девушка. Светлые волосы и глаза... Глаза, которые он узнает из тысячи. Кис замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. Соня. – Блять, Кислый, с тобой сегодня чё? – голос Хенка вырвал его из ступора. Друг сверлил спину Вани. – Это её квартира, – тихо сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, будто со стороны. – Чья? – с правой стороны появился Мел. – Сони. Девчонки, которая меня откачала. Хенк выругался сквозь зубы. Поравнялся с друзьями, всматриваясь в фотку. – Вот же сука! – Кис развернулся, глаза потемнели, превращаясь в уголь. – Это её отец – мент. Сука! Как, блять! – Вот пиздец, – выдохнул Хенк. – Парни, – Мел развернулся, – давайте сейчас сделаем то, что должны. А уже потом будем думать, что делать дальше. Киса всегда поражало в Егоре то, что тот умел держать эмоции под контролем. Не вспыхивать, как он сам. Кислов снова посмотрел на фото. На её улыбку. Сердце саднило, будто под рёбра загнали нож. Она ему нравилась. До дрожи. До нехватки воздуха при мысли, что она уедет в свою Москву, встретит другого, забудет. А он останется здесь. В этой дыре без будущего. Нравилась настолько, что хотелось меняться, соответствовать, читать книжки, мечтать о доме, детях и дурацком псе. А теперь пазл складывался в уродливую картину: её папаша копает под них. А она? Знала? Специально подошла? Играла в спасительницу, чтобы выведать инфу? Паразит грыз изнутри, выдирая любую светлую нить и заполняя голову темнотой. Единственный способ, которым Киса пользовался уже несколько лет, – выпустить это физически. Бить он никого не собирался, но и быть аккуратным не хотел. Раскидывая всё вокруг, оставляя после себя гору хлама, проходясь грязной обувью по чистой одежде, неспециально, он просто не заметил её. Ваня искренне не хотел увидеть Соню прямо сейчас. Тогда она точно не захочет с ним общаться. Начнёт бояться, закроется в своей норке. Она же как зайчонок – добрая, искренняя, не видящая криминала. Верящая в чудо. В то, что добро всегда побеждает и за темнотой всегда следует свет. Но это далеко не так. – Кис! – из раздумий вырвал голос Мела. Кислов замер над выпотрошенным ящиком стола. – Что?! – огрызнулся он. Егор сидел возле небольшой тумбы. Дверца была открыта, внутри виднелся сейф. Ваня подскочил, присел рядом. – Хенк! – крикнул Ваня. В эту же секунду появился Боря. – Ты хули орёшь? Все были на нервах. – Глянь, что Мел нашёл. Хенк подлетел следом, ощупывая холодный металл. – Думаете, там документы? Парни кивнули. – И как эту дуру вскрывать? Я по грабежам не спец. Ваня замер, глядя на стальную дверцу. В ушах, перекрывая нервное дыхание парней, вдруг всплыл её голос. Соня часто говорила о доме. О том, как близки они с отцом. «Папа говорил, что 30 сентября – его самый лучшей день. Потому что родилась я». – Погоди, – хрипло бросил Кис, отодвигая Мела плечом. Пальцы сами легли на кнопки. Три. Ноль. Ноль. Девять. Сейф щёлкнул. Внутри была пачка денег. Только пачка денег. И ничего больше. – Сука! – Кис с грохотом захлопнул сейф. – Там нихуя нет! – Тогда давайте продолжать поиски, – ровным тоном предложил Егор. – Блять, – вскакивая, выругался Иван. Отошёл к окну, выглянул на улицу. Сердце колотилось где-то в груди, пульс отдавался в висках. Время утекало сквозь пальцы. – Съёбываем. Парни переглянулись. – Она подходит, – коротко пояснил Киса, подгоняя друзей к выходу. Парни вылетели в подъезд. Кис рванул первым. Не оглядываясь, не разбирая дороги – вслепую, перепрыгивая через три ступеньки, едва не впечатываясь в перила на поворотах. Хенк и Мел дышали в затылок, вбивая подошвы в бетон. В горле мгновенно пересохло, лёгкие горели. Чёрный вход хлопнул за ними в тот самый момент, когда лифт на этаже приехал. Ноги еле двигались. Я подходила всё ближе к дому. Тело ломило от бессонной ночи. Всю ночь я ворочалась в кровати, прокручивая в голове услышанное за день. Слова Риты. Я своим глупым расследованием перестала думать о чувствах других. Неудивительно, что она так отреагировала. Кому будет приятно вспоминать травмирующий эпизод? Потом я думала о Ване. О том, как он смотрел на меня. О том, какая у него грубая и одновременно нежная кожа. А когда я закрываю глаза, вижу его лицо. Эту чертовски красивую улыбку, эти глаза, эти безумно красивые руки. Отчего всё внутри скручивается. Приятно скручивается. Словно ловишь какую-то эйфорию. Начинаешь улыбаться, как дура. А всё плохое забывается. Он не такой, каким хочет казаться. Под маской холодного, грубого парня прячется другой. Тот, кто пытается исправиться, тот, кто старается для близких. Он не злой. Нет. Ваня лишь пытался казаться таким. Он пытается быть сильным. Тем, кому не нужна забота. Но в этом и была проблема. В том, что Ваня всеми силами отрицал это. На деле именно этого и не хватало ему – чтобы кто-то понял, любил, заботился. И это пугало. Потому что мысли были одни и те же: я хочу быть рядом. Хочу быть тем человеком, ради которого он перестанет притворяться. А ещё с ним я не боялась быть собой. Не боялась, что осудят, что бросят. Это странно. Что одним из тех людей, с кем я чувствовала себя спокойно, оказался наркоман. Это же просто бред. Так не должно быть. Бывших наркоманов не бывает. Это вопрос времени, когда он возьмётся за старое. Я не спасательница. Это просто нездоровая влюблённость, которая приведёт меня во тьму. Я не хочу туда. У меня впереди светлое будущее, а у него... Я не знаю. Мы не подходим друг другу. И никогда не будем вместе. А ещё я думала об отце. Его нет уже почти неделю. Мама не знает правды. А я, возможно, единственная, кто может его найти. Записки не давали покоя. Роман и Игорь – две пропажи, две смерти, возможно. Я перебирала факты, пытаясь сложить их в одну картину. И чем дольше думала, тем яснее понимала: местные не хотят, чтобы это дело раскрыли. Слишком много совпадений, слишком много замятых концов. Кому-то выгодно, чтобы всё выглядело как несчастный случай. И этот кто-то, возможно, знает, где мой отец. Утром мне позвонил дядя Лёша. Он расспрашивал об отце, о моём самочувствии, о маме. На днях он ездил к ней, брал показания. Пришлось рассказать правду. Мама очень сильно распереживалась. Мне пришлось два часа успокаивать её, убеждать, что со мной всё хорошо, что я в безопасности и что не нужно ехать обратно. А дядя Лёша, как истинный джентльмен, сказал, что присмотрит за мной, как только приедет. А приедет он примерно через два дня. Во время нашего с ним звонка он попросил сходить в отделение полиции – дать показания. Брал их тот же человек, кто сообщил о пропаже папы. Я рассказала всё, что знаю. Изначально я планировала отдать записи. Ведь это полиция. Они разберутся лучше какой-то наивной девочки. Я даже специально взяла их, положила в сумочку. Но в последний момент передумала. Что-то останавливало меня. Не знаю. Может, это чутьё. Может, паранойя после всего, что случилось. В своих мыслях я не заметила, как вошла в дом, как нажала на кнопку лифта, и какая песня играла в наушниках. Я не помню ни одной песни. Мысли были слишком громкими. Двери лифта разъехались. В конце коридора послышался грохот закрывающейся двери, ведущей на общий балкон. Опять какие-то дети играют в догонялки и носятся по этажам. Ноги заплетались. Было одно лишь желание – принять горячий душ, а потом лечь спать. Но всё это разрушилось, как только в поле зрения попала приоткрытая дверь. Моя дверь. Сердце пропустило удар, а затем забилось с невероятной скоростью. Приоткрытая дверь в полумраке коридора казалась чёрным провалом. В горле мгновенно пересохло, и воздух, которым я дышала секунду назад, вдруг стал тяжёлым и колючим, словно состоял из битого стекла. Я замерла, боясь даже выдохнуть. В ушах пульсировал оглушительный стук собственной крови. Мысли о горячем душе испарились, как и желание лечь спать. «Может, я просто забыла закрыть?» – мелькнула слабая надежда, но я всегда проверяла всё дважды. Шаг за шагом я приблизилась к порогу. Пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки, побелели. Тишина внутри квартиры давила на виски. Холодная поверхность двери обожгла ладонь. Не издав звука, дверь раскрылась на пару сантиметров, давая возможность проскользнуть внутрь. Когда нога коснулась порога, мурашки пробежали от пят до головы. Живот скрутило неприятным тревожным ощущением. Трясущимися руками, едва не уронив кейс от наушников, я отправила их на подзарядку. Сейчас лучше прислушиваться к каждому шороху. Не хотелось, чтобы на меня со спины напали, а я этого даже не услышу. Оглядела прихожую на наличие хоть какого-то средства защиты. Крючки для одежды, прикрученные к стене. Рядом стоял небольшой стол с зеркалом, на котором было пару духов, расчёска, крабик для волос и шкатулка с мамиными украшениями. Напротив стоял пуфик, чтобы было удобно обуваться и разуваться. И к моему большому счастью, рядом лежала металлическая лопатка для обуви. Длинная, сильный урон не нанесёшь, но для самообороны подойдёт. Крепко обхватив лопатку, я старалась передвигаться бесшумно. В гостиной горел торшер. Я не включала его сегодня. Я вообще сегодня не заходила в эту комнату. Свет торшера падал на пол, в воздухе кружились пылинки. Плед с дивана был скинут, подушки лежали рядом. Шкаф с сервизом и мини-баром был раскрыт. На полу лежало пару документов. Копия моего паспорта, маминого, папиного, свидетельство о рождении и куча других. Я заглянула на кухню. Холодный свет из окна падал на столешницу, и мне на мгновение показалось, что в отражении стекла кто-то промелькнул, но это была лишь игра теней от качающихся на улице веток. Дверцы с посудой были открыты. Я заставила себя двигаться дальше по коридору, стараясь не задевать стены. Дверь в спальню была открыта настежь. Резко распахнув дверь, выставив перед собой лопатку, я ворвалась внутрь. Зажмурилась на пару секунд. Прислушавшись к звукам, поняла, что в комнате никого нет, открыла глаза. Картина была не из приятных. Кровать перевёрнута, вещи раскиданы. На полу лежало моё нижнее бельё, кофты, свитера, футболки, джинсы. На некоторых виднелись следы обуви. Кто-то настолько не любит мою семью, что решил испортить не только квартиру, но и одежду. Я двинулась дальше. В комнате родителей ситуация такая же. Всё было верх дном. Подойдя к кабинету отца, я заметила, как из-под двери выбивалась полоска света, а изнутри не доносилось ни звука. Толкнув дверь ногой, готовясь закричать или ударить, я замерла на пороге, не в силах пошевелиться. Ситуация здесь была самой страшной. Паркета практически не было видно – он был полностью скрыт под «белым снегом» из документов. Тысячи листов, записей были вырваны из папок и разбросаны в спешке. Массивный дубовый стол, который отец всегда держал в идеальном порядке, был пуст. Тяжёлые ящики были выдернуты с корнем и брошены рядом, их содержимое вывалено на груду бумаг. Картины и дипломы в рамках висели криво, некоторые были сорваны и растоптаны. Стекло под моими ногами хрустнуло – это была фотография, где мы с папой стоим на набережной. Я сделала шаг вглубь комнаты, шорох бумаги под подошвой показался оглушительным. Проникая в самую глубь мозга, создавая ужасное чувство раздражения, тревоги и злости. Тот, кто здесь был, не просто искал ценности – он что-то вынюхивал. Я упала на колени, глухо ударившись. В них воткнулась грубая бумага, кончики пальцев онемели. Лопатка со звоном выпала и ударилась о ножку стола. Звук казался слишком ярким, слишком оглушительным. В ушах стоял звон, пробирая до костей. Пришлось закрыть уши, зажмуриться до ярких вспышек. Звук был не таким долгим, но почему-то в голове он звучал натянуто. Не сразу получилось сфокусироваться, но когда это получилось сделать, глаза прыгали с листа на лист, с мебели на мебель. Цепляясь за всё подряд, пока не нашли открытую дверцу, где хранился сейф. Кто-то явно искал то, что я благополучно забрала. Горло сковала подступающая тошнота. Я пыталась убедить себя в том, что нас просто хотели ограбить, а не чтобы забрать единственный документ. И видимо очень важный, раз устроили такое. А если бы я была дома? Меня бы убили? Лёгкие словно окаменели. Я попыталась сделать вдох, но горло перехватил спазм, пропустив лишь узкую, свистящую струйку воздуха, от которой заныло в груди. Тело пробило на холодный пот. Я зажала рот руками, до боли впиваясь ногтями в щёки, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип. Сердце колотилось в рёбрах. Каждый удар отдавался в висках. Оставаться в квартире не хотелось. Было страшно. Нужно где-то переночевать или хотя бы с кем-то. Дрожащими руками нашла в телефонной книжке номер Риты. Несмотря на нашу ссору. Это был единственный человек, которому я могла сейчас позвонить. Гудки резали слух, заставляя напрячь всё тело. – Алло, – послышался голос подруги. – Рит, – я сглотнула подступающий ком, – можешь приехать ко мне? Вокруг всё начало плыть. – Или можно мне приехать к тебе? – я до побеления пальцев сжала телефон. На том конце воцарилась тишина, затем напряжённый голос: – Что случилось? Я всхлипнула, размазывая слёзы по щеке тыльной стороной руки. – Мне... мне очень страшно, Рит, – я задохнулась от собственного плача, слова вылетали рваными кусками. В трубке послышалось резкое шуршание, грохот упавших ключей и быстрые шаги. – Дорогая, что случилось? – голос Риты звучал совсем близко. – Ко мне... – я зажмурилась, – в дом ворвались. – Что?! – выдохнула она, послышался щелчок замка входной двери. – Я бегу, совушка! Меня окончательно пробило на слёзы. Рита очень редко так называла меня. В основном так делал только папа. Она же один раз услышала прозвище, и оно так понравилось, что какое-то время не переставая использовала. Со временем Рите надоело, но иногда это проскакивало. Оставаться дома становилось невыносимо. Стены давили, сжимаясь вокруг меня, грозясь погрести под тоннами разбросанных бумаг и вещей. Мне нужен был воздух. Выбежав из квартиры, не дожидаясь лифта, я слетела по лестнице и направилась Рите навстречу. Прохладный ветер ударил в лицо, немного остужая горящие щёки и приводя мысли в порядок. Вдалеке мужчина истошно орал из окна своей машины на женщину, перегородившую ему путь. Та, похоже, возомнила себя работником ДПС. На ней не было формы. Из вещей работника ДПС – только пластмассовый свисток на верёвочке и жезл. – Свали отсюда, больная! – рявкнул мужчина, ударив по газам так, что иномарка резко вильнула. Женщина обиженно отпрыгнула в сторону и надрывно свистнула в свой свисток вслед уезжающей машине. «Сумасшедшая какая-то», – подумала я. И уже было направилась вперёд, стараясь обойти её, как голову прошибло ослепительным воспоминанием. – Ты изменил маме с какой-то сумасшедшей?! – мой голос тогда сорвался. Он вырвался наружу хриплым, надтреснутым криком вместе с клубком обжигающей ярости. Я замерла посреди тротуара, не в силах отвести от неё взгляд. Желудок свело тугой судорогой, но не от страха, а от отвращения. К горлу подкатила едкая желчь. Я смотрела на её рыжие кудрявые волосы по плечи, выбивающиеся из-под чёрной кожаной кепки, на криво размазанную помаду. И представляла. Представляла, как мой отец прикасался к этому. От одной мысли меня передёрнуло. Как он мог? Как мог растоптать маму, предать нашу семью ради этого? Гнев смешивался с брезгливостью, заставляя ногти до боли впиваться в ладони. Из недавней раны просочилась кровь, стекая по кончикам пальцев. Хотелось высказать ей всё в лицо. Обвинить во всех наших бедах. Гнев заполнил меня до краёв. Сдерживать становилось всё тяжелее. Я не люблю кричать. Когда я на кого-то кричала, мне становилось противно и стыдно. Но если это случалось, я уже не могла сдержаться. Говорила всё, что приходило в голову. Это был как накопительный эффект. Ты словно воздушный шарик, который от каждого оскорбления, нарушения границ раздуваешься, пока не лопаешься. И я была готова сейчас лопнуть, но в памяти всплыло другое. Жалкое оправдание отца. – Я не помню, как это вышло... – в его голосе тогда сквозило отчаяние загнанного в угол человека. – Я был пьян. Зашёл в местный бар, хотел отвлечься от работы. Ко мне подсела женщина... разговорчивая. С ней явно было не всё в порядке. Такие либо много знают, либо много выдумывают. Я решил поговорить, оплатил ей выпивку... Она несла какую-то чушь про дуэли, подростков... А потом... я просто очнулся в номере... Я судорожно выдохнула. Стараясь успокоиться. Дуэли. Подростки. Что, если папа был прав? Сумасшедшим ведь никто не верит. Они могут кричать правду на каждом углу, а люди будут лишь крутить пальцем у виска и брезгливо отворачиваться. Если она видела то, чего не должна была, её «безумие» – идеальное прикрытие. Никто не станет убирать городскую сумасшедшую, потому что её слова ничего не весят в глазах полиции. Отвращение никуда не делось. Оно всё так же царапало горло, заставляя меня морщиться, но теперь его перекрывало отчаяние. Эта женщина... возможно, она – единственная ниточка к тому, куда исчез мой отец. Пересилив тошноту, я крепче перехватила сумку, сделала глубокий вдох и шагнула к ней навстречу. Я подошла ближе, и в нос сразу же ударил едкий запах дешёвого табака. Желудок снова предательски сжался, но я заставила себя сделать шаг. – Извините, – мой голос прозвучал резче, чем планировала. Женщина обернулась. Глаза, обведённые потекшим карандашом, дико блеснули. Она тут же вскинула свой нелепый жезл, преграждая мне путь. – Нарушаем, гражданочка! – гаркнула она хрипло. – Движение по проезжей части запрещено! Штраф! Или в отделение пойдёшь! – Я не по поводу движения, – я сглотнула подступающую тошноту, стараясь смотреть в глаза. – Мне нужно поговорить с вами. О том, что произошло пару недель назад. В баре. При слове «бар» её дурацкая ухмылка мгновенно сползла с лица. Жезл в руке дрогнул, медленно опустился. Глаза, секунду назад казавшиеся безумными, вдруг стали пугающе осмысленными, заметались по сторонам, ощупывая улицу, припаркованные машины, тёмные окна домов. – Я не хожу по барам. Я на посту, – забормотала она, попятившись назад. Голос потерял уверенность, превратившись в жалкий лепет. – Иди своей дорогой, девочка. Иди, пока под колёса не попала. Она развернулась, собираясь уйти, но я шагнула наперерез, преграждая путь. – Мужчина, которому вы тогда купили выпить, – голос дрожал от напряжения. – Высокий, спортивного телосложения, зеленые глаза, короткая стрижка. Он следователь. И мой отец. Вы рассказывали ему про подростков... Про какие-то дуэли. – Замолчи! – она вдруг взвизгнула так пронзительно, что я отшатнулась. Женщина схватилась за голову руками, сминая свою кепку. – Я ничего не говорила! Ничего! – Мой отец пропал, – я старалась держать дружелюбное лицо. – В моей квартире только что всё перевернули вверх дном... Если вы что-то знаете... Женщина подалась вперёд. – Я ничего не знаю! – зашипела она в лицо. Безумие испарилось. – Для них нет правил! – Кто они? Местные группировки? Это они заставили вас молчать? – Твой отец полез под фуру! – её тело трясло. – Он задавал вопросы, которые нельзя задавать. Он копал там, где всё давно закопано. Я предупреждала его. Мальчишки с пушками не играют в игрушки. Они стреляют по-настоящему. Чуть не убили Севу. – Севу? Кто это? – я старалась разглядеть в глазах ответ на свой вопрос. – Да. Мой Сева! – женщину передёрнуло. – Всеволод Локонов. – Локонов?! – я чуть не выкрикнула фамилию, оглядываясь по сторонам. – Вы знакомы? – женщина окинула меня изучающим взглядом, но я не стала отвечать. – Значит, дуэли – это правда? – я вцепилась в сумку. – Где они это устраивают? – Я не знаю! – всхлипнула она, по щеке покатилась слеза, размывая остатки макияжа. – Они приходили ко мне... Тёмные машины. Сказали, если я ещё раз открою рот, меня закатают в асфальт. Никто даже дело заводить не станет! Она затравленно оглянулась на проезжающий мимо чёрный внедорожник и вжалась в кирпичную стену дома. – Уезжай отсюда, девочка, – прошептала она почти беззвучно. – Твой отец хотел спасти чужих детей, а теперь сам стал призраком. Если не перестанешь лезть на эту трассу... следующей собьют тебя. Не дожидаясь моего ответа, она вдруг резко поднесла свисток к губам, издала оглушительный свист, размахивая палкой, и бросилась прочь. А я осталась стоять на холодном ветру. Если всё это правда, то прямой связи между режиссёром и барменом быть не должно. По крайней мере, такой, которую видно невооружённым глазом. Бабич переспал с Анжелой и бросил её. Она могла рассказать об этом родителям или близким друзьям. Но Рита сама говорила: Бабич мстителен, он действует мучительно долго, заставляя жертву медленно тонуть в страхе. Его методы – это эхо девяностых, на которых он поднялся. А сумасшедшая твердила про подростков... Значит, Бабич отпадает. Остаётся второй вариант: близкие друзья Анжелы. А по словам Риты... Я огляделась по сторонам. Рита! Я совсем забыла, что она должна прийти. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Нужно набрать её, узнать, где она застряла... Только я потянулась к сумке за телефоном, как на моё плечо легла ладонь. Вздрогнув, едва не вскрикнув, я дёрнула головой. – Господи, Сонь, ты чего тут делаешь? – голос подруги прозвучал обеспокоенно. – Рит... – я выдохнула её имя вместе с остатками воздуха и рухнула в объятия. Рита прижала меня к себе. От неё пахло привычным цветочным парфюмом, но сейчас этот запах показался мне слишком резким, удушливым. Её пальцы впились в мои лопатки, успокаивая. – Тише, тише, – прошептала она, поглаживая по волосам. – Зачем ты выбежала на улицу? Я отстранилась, глядя в глаза. В тусклом свете уличного фонаря они казались тёмными. – Там нечем было дышать, Рит. Там всё... Лицо подруги на мгновение превратилось в неподвижную маску, а затем она медленно покачала головой. – Блять... Сонь, это ужасно. Давай мы сейчас соберём твои вещи и поедем ко мне, – Рита говорила аккуратно, тщательно подбирая слова, словно боялась меня спугнуть. Я неуверенно кивнула. Парни вылетели на улицу, только тогда Кислов позволил себе выдохнуть. Лёгкие горели, в горле пересохло, но адреналин всё ещё кипел в крови, заставляя пальцы дрожать. – Кис, ты как? – Хенк осторожно тронул его за плечо. – Не трогай, – огрызнулся тот. Уперевшись ладонями в стену и опустив голову. Ваня вдохнул воздух через зажатые зубы. Соня. Дочь мента. – Сука, – прошипел Киса и ударил кулаком в бетон. Костяшки обожгло болью, но он лишь сильнее стиснул зубы – Ментовская дочь. Хенк с Мелом переглянулись, но никто не осмелился подойти. В голове Вани крутились обрывки воспоминаний. Её лицо, губы, волосы, глаза. И каждый кадр был как в замедленной съемки. – Блять! – Киса развернулся и наотмашь пнул подвернувшийся камень. Тот улетел в темноту, глухо стукнув о бордюр. – Кис, – начал Мел, делая шаг вперёд, – мы же не знали... – А какая разница?! - Киса резко вскинул голову. В глазах плескалась ядовитая смесь ярости и загнанной боли. — Какая, нахрен, разница, знали мы или нет? Мы вломились к... — он запнулся, желваки заходили ходуном. — К Соне. Кислов замер, тяжело хватая воздух. Грудная клетка поднималась часто, рвано. Изо рта вырывался хрип. Внутри всё сжималось не от злости, а от чувства стыда. Он перерыл её вещи. Лапал её шмотки грязными руками. Вскрыл сейф. Напугал. Она же по-любому испугается. А кто на её месте обрадуется, что хату выпотрошили? Ваня запустил пальцы в волосы, сжимая их у корней: физическая боль была понятнее той, что выедала изнутри. – Что теперь? – тихо спросил Мел. – Не знаю, – голос сел. – Я ничего не знаю. Кислов задрал голову, глядя на тёмные окна многоэтажки. Перед глазами мелькнула картина: как она испуганно стоит посреди комнаты, как расширились её разноцветные глаза, как задрожали руки. Соня там, наверху, совсем одна. Хотелось забрать её оттуда. Или просто быть рядом. – Она будет ненавидеть меня, – бросил он – Когда узнает. – Может, не узнает, – неуверенно предположил Хенк. Киса хмыкнул. – Узнает. - уголки губ дрогнули, расстёгиваясь в злой, хищной улыбки - Она умная. Засунув руки глубоко в карманы, Ваня нащупал пачку сигарет, достал одну. Искра на мгновение осветила его лицо: густые брови, сведённые к переносице, чуть наморщенный нос, лёгкая ухмылка. Обычно в подобных ситуациях он закидывался седативными или курил траву. Это помогало успокоить нервы. Снова полюбить мир, смотреть на него через розовые очки. Чувствовать телом дуновение морского ветра, лёгкость. Это давало время забыть о тяжести, что лежала на душе. Забыть о страхе, что он мог потерять кого-то из близких. Своими выходками, своей агрессией, зависимостью. Но он обещал, что бросит, что не вернется обратно. Последнее время стресс Киса убивал выкуриванием сигарет, физической активностью, музыкой. Но сейчас даже это не помогало. Мысли о Сони въелись под кожу, пульсировали в такт сердцу, не давая сделать ни одного нормального вдоха. - Сука - процедил свозь зубы Ваня. Не докуренная сигарета полетела в сторону. Кис дернул плечом, до боли в челюсти, сцепил зубы. Он не слушал друзей, которые обсуждали дальнейшие действия. Прошел мимо, сжимая кулаки. – Кис, ты куда? – крикнул Мел. – Домой, – кинул через плечо. – Мне нужно подумать. Пока он шёл, внутри поднималось что-то тяжёлое и тёмное. Злость на себя, на её отца, на всю ситуацию. Киса ворвался в свою комнату, с размаху ударил кулаком в косяк. Глухой звук удара и резкая боль в костяшках на секунду заглушили ту какофонию, что творилась в голове, но облегчения не принесли. В ноздрях всё ещё стоял тот запах. Тонкий, сладковатый аромат ванили, которым была пропитана её квартира. Ваня осел на пол, прижимаясь затылком к холодной стене, обхватил голову руками, до боли впиваясь пальцами в кудри. Перед глазами, как приклеенная, стояла та фотография в рамке. Счастливая, улыбающаяся Соня. – Сука... – выдохнул сквозь сжатые зубы. В голову заползла навязчивая мысль. Паранойя начала разматывать свою гнилую нить. А что, если она знала? Вспомнились её странные вопросы про Игоря, про Бабича. Внутри поднялась ярость, заполняя голову, затуманивая разум. Она ищет. Соня изначально всё знала и просто использовала меня, чтобы посадить нас всех! Ване хотелось, разбить зеркало, разнести к чертям эту комнату, поехать к ней, высказать все в это милое личико. Сжать её тонкую шею и заставить признаться в лжи. Но он держался. Держался из последних сил, чувствуя, как ногти до крови впиваются в ладони. Недавно появившейся рана, снова заболела. Сдержать эту агрессию было очень тяжело. Голова раскалывалась. Сердце колотилось в рёбрах. Пульс отдавался в висках. Ему нужен был выход. Способ остановить этот ад в голове. На ватных ногах Киса подошёл к старому комоду, дрожащей рукой нащупал тайник под нижним ящиком. Пальцы наткнулись на зиплок с маленькой таблеткой. Единственная. Та, которую он не выбросил. Хотя изначально планировал, но если бы не резкое появление Хенка... Он бы выкинул её, но тогда почему-то передумал. Сунул обратно в карман. Одна эта таблетка – и все грызущие мысли исчезнут. Не будет предательства, не будет этой тупой любви. Только приятная эйфория Киса сжал таблетку в кулаке. Химическое спасение было так близко. Ментовская дочь... Таблетка жгла ладонь. Ему хотел закинуться прямо сейчас, чтобы горечь на языке заглушила горечь в душе. Чтобы снова убежать от реальности. Забыть, кто он такой. Раствориться в этом приятном ватном чувстве. Киса зажмурился, и в темноте снова вспыхнули разноцветные глаза Сони. Такие красивые, необычные. Хотелось смотреть в них вечно. Они притягивали, обладали какой то своей магией. Словно один глаз принадлежал природе, даруя ей спокойствие, которое она излучала. А другой ангельский. Красота в которой хотелось утонуть. Он даровал мягкую, бархатную кожу, аккуратные черты лица. Каждый раз Ваня думал, что разговаривает не с человеком, а сошедшим с небес ангелом. Невозможно быть такой красивой. Она явно была зачата с божию силой. Он оставил частику себя в Сони, иначе не объяснить её появление в жизни парня. Соня появилась, чтоб покарать его. Очень мучительным способом. Влюбить в себя, а потом убить. Где правда?