Петля

Автор не поддерживает употребление психотропных веществ и всячески это осуждает.

Наркотики – зло.

Солнечный луч пробивался сквозь неплотно задёрнутую штору, ложась на старый деревянный стол золотистой полосой. В этом свете медленно кружились пылинки – тысячи мельчайших частиц, живущих по каким-то своим, неведомым законам. Я следила за одной из них. Пылинка взлетала вверх, подхваченная невидимым сквозняком, замирала на мгновение в зыбком равновесии, а затем плавно опускалась, чтобы снова повторить этот танец. Время вокруг замедляло свой бег, превращаясь в тягучую субстанцию. Гул в голове стихал, сменяясь странной пустотой. Казалось, что если смотреть достаточно долго, можно раствориться в этом танце, забыть о проблемах, свалившихся на хрупкие плечи, о страхе, который въелся под кожу. Мир терял очертания, расплывался, становился бесформенным. – Соня. Голос Риты прозвучал тихо, но моё тело вздрогнуло, будто от удара. Я моргнула – и завораживающий танец пылинок рассыпался, превратившись в обычную пыль на старом столе. Солнечный луч остался просто лучом. Время снова пошло – тяжело, неумолимо, давя на виски. – Ты как? – Рита присела на край стула напротив, вглядываясь в моё лицо. Я провела ладонью по столешнице, стирая тонкий слой пыли. Пальцы слушались плохо. – Я не знаю, – голос прозвучал глухо, отстранённо, словно принадлежал не мне. – Пустота внутри. – Это нормально, – Рита сжала мою руку. – Ты просто потратила слишком много эмоций. Последние два дня Рита переживала за меня так, будто речь шла о её собственной жизни. Сходила со мной в разгромленную квартиру, помогла прибраться, выслушала все догадки, переживания, страхи. Просто была рядом. Именно это мне и нужно было – чтобы кто-то просто сидел рядом, не задавал лишних вопросов, не пытался спасать. Просто был. И все эти дни я ночевала у Риты – она ни за что не отпускала меня в то, что теперь казалось мне чужим и опасным местом. – Ты не одна, – добавила она тихо, и её пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. Я взглянула на Риту. – Спасибо, – моя рука ответно сжала её. – Спасибо, что поддерживаешь. Мне это очень помогает. На щеках Риты появился лёгкий румянец, она неловко отвела взгляд. – Так бы поступила любая подруга. – Не любая, – мои губы растянулись в мягкой улыбке. – А лучшая. Подруга смущённо рассмеялась. Вот уже два дня Ваню грызла совесть. Будь Соня незнакомкой – обычной девчонкой с вечеринки, – его бы так не ломало. Ну подумаешь, пересёкся взглядом и разошёлся. Но она засела слишком глубоко. Пустила корни где-то там, где раньше была только глухая, обожжённая земля. Ваня не умел причинять боль близким. То есть умел – но никогда этого не хотел. Вспыльчивость была его проклятием. Эмоции всегда опережали разум на пару шагов, и потом приходилось разгребать последствия: неловкие извинения, тяжёлое молчание, синяки на костяшках. Сколько раз они с Борей сцеплялись – не сосчитать по пальцам. Причины всегда находились разные. Константин Анатольевич, отец Хенка, недолюбливал друга сына именно за это. Не столько даже за наркотики – хотя и за них тоже, – сколько за то, что его собственный ребёнок вечно попадал под горячую руку. А кому понравится смотреть, как твоего сына бьют? Пусть за дело. Константин Анатольевич вообще был странным человеком – пытался применять к Ване какие-то воспитательные меры, хотя тот ему никем не приходился. Жалко, наверное, было парня. Безотцовщина. Мать одна тянет, получает копейки, а сын растёт на улице, цепляющимся за любую возможность выжить. В какой-то момент Константин Анатольевич даже винил себя – это он когда-то посоветовал Ване найти работу. «Чтоб не клянчить у матери», – сказал тогда, искренне веря, что ответственность сделает из мальчишки мужчину. Научит сдерживаться, думать головой, а не кулаками. С его-то стремлением всех защищать, с его цепким умом и звериной логикой – получился бы хороший полицейский. Лучше многих. В парне было всё: сила, чутьё, способность просчитывать людей наперёд. Но что-то пошло не так. Сломалось, свернуло не туда. Кто же знал, что работу Ваня найдёт нелегальную. Ему просто хотелось быстрых денег. Не из жадности – из отчаяния. Сердце разрывалось каждый раз, когда он видел мать после смены: уставшую, работающую за копейки. Она тянула его одна, без выходных. Терпела его взрывной характер, его молчаливые недели, его редкие, неуклюжие «мам, я люблю тебя», которые он выдавливал из себя. Она обувала его, одевала, кормила, любила. Теперь была его очередь. Пусть даже таким способом. Нелегально – зато быстро. Не придётся ждать годами. План был простым и благородным в своей наивности: накопить нужную сумму, записать с друзьями реп-альбом и выбраться из этой дыры на собственной музыке. Этой мечтой грел не только Ваня. Она жила в каждом из них. Мел писал тексты. Хенк мог бы стать вокалистом или сесть за инструменты – слух у него был отменный, а Мел мог бы не только писать, но и исполнять тексты. Ваня видел себя битмейкером – тем, кто остаётся в тени, но держит весь ритм, всю основу. А Гена... Гена должен был сидеть за барабанами. Он был старше, опытнее. Когда-то играл в небольшой рок-группе, даже придумывал репертуар. Но один человек из группы украл. Присвоил себе репертуар. Гена не давал себя в обиду. Послал этого «коллегу» куда подальше и ушёл из группы. Но деньги нужно было откуда-то брать. Прибыли с группы он больше не получал. Отец не дал бы ни копейки – всё пропивал, а что не успевал пропить, спускал на фермерство. Так Гена и пришёл в торговлю. Гена всегда относился к Ване как к младшему брату. Видел в нём то же отчаяние, ту же загнанную в угол гордость. Когда Ваня попросил о работе, Гена долго молчал, но всё же решил помочь. Но с одним условием: младший остаётся в тени. Гена никогда не светил его именем, не упоминал о помощи, брал весь риск на себя. Если что-то пойдёт не так – отвечать только ему. Ваня был благодарен. Ваня был предан. Гена не сомневался в нём ни секунды – знал, что Кислов не из тех, кто сдаёт своих. Думал, что всё под контролем. До тех пор, пока не застал Ваню за употреблением. Это было как удар под дых. Гена смотрел на младшего – на этого колючего, упёртого пацана, который напоминал ему самого себя, – и видел, как медленно, неумолимо затягивается петля. Он винил себя. Конечно, винил. Ведь сам курил при нём, сам дал ему эту работу, сам втянул в мир, где лёгкие деньги всегда идут рука об руку с лёгкими способами забыться. Гена хотел как лучше. Хотел помочь выбраться. А вместо этого – протянул билет в один конец. Кис пытался объяснить причину употребления. Как его сдал старшеклассник из школы – тот, с кем они не ладили с начальных классов. Просто увидел, как Ваня передаёт пару пакетов, и доложил куда следует. Дальше была проверка, унизительные разговоры в кабинете директора, долгие лекции от Константина Анатольевича, от которых хотелось забиться в угол. И видеть краснеющее лицо матери. Не от гнева, а от стыда. За него. Перед соседями, перед знакомыми, перед всеми. Ване хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть, раствориться, никогда больше не появляться на глаза. Найти бы устройство, как в том фильме, – раз, вспышка, и никто ничего не помнит. Но реальность была жестокой и не предлагала простых решений. Здесь приходилось жить с тем, что натворил. Грызущие мысли не отпускали. Стыд – всепроникающий – перед Геной, перед Хенком, перед Мелом, перед отцом Хенка, перед одноклассниками. Но острее всего – перед мамой. Перед женщиной, которая положила жизнь на то, чтобы он вырос человеком, а он взял и растоптал это ради пачки мятых купюр. Единственный способ избежать реальности нашёлся быстро. Травка. Сначала просто чтобы расслабиться. Потом – чтобы заснуть. Потом – чтобы проснуться и не чувствовать этот проклятый груз в груди. Так и началась зависимость. Медленно, незаметно, как затягивающаяся петля. С каждым днём всё сильней и сильней. Не давая возможности вдохнуть. Сейчас таблетка жгла ладонь. Маленькая, круглая, шершавая на ощупь — в ней не было ничего особенного. Яркий кругляш с едва заметной насечкой посередине. Такие глотают пачками на вечеринках, запивая дешёвым пивом, и даже не замечают вкуса. Но сейчас она казалась Ване раскалённым углём. Прожигала кожу, пульсировала в такт сердцу, требовала внимания. Киса сжимал её в кулаке уже минут десять. Ладонь вспотела, таблетка начала чуть подтаивать, становилась скользкой, липла к линиям жизни. Грудь сдавила. Дышать становилось всё труднее. Тело предавало. Пальцы мелко подрагивали. Ваня смотрел на руку с замыленным взглядом. Казалось что все здесь нереально. Челюсти свело от напряжения, отдавая тупой, ноющей болью в виски, в скулы. Мышцы лица застыли, превратились в каменную маску. Хотелось то ли закричать, то ли разрыдаться, то ли вскочить и начать крушить всё вокруг. Но сил не было даже на это. Киса держался из последних сил. Держался за образ Сони, который всплывал перед глазами каждый раз, когда веки опускались. Её глаза, её голос – тихий, как звон колокольчика. Её прикосновения. Если он сейчас закинется, всё это исчезнет. Станет ненастоящим. И она – тоже. И его наконец отпустит чувство стыда. Всего одна. Ты же видишь, как тебе плохо. Один раз ничего не решит. Ты же постоянно это делал и ничего. Выбрался. С помощью Сони. Сука. Кулак с таблеткой начал медленно разжиматься. Пульс ускорился. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. В горле стоял ком. Нет. Блять. Не смей. Внутренней голос прозвучал резко, как пощёчина. Думаешь она будет восторге от твоего решения? Она так упорно боролось за твою жизнь, чтоб ты снова, вернулся во тьму. Думаешь мать обрадуется? Ты же видел её лицо, когда тебя находили под кайфом. Ты же видел, как тяжело ей было подписывать бумажки для сдачи в рехаб Антона. Как она рыдала. Тот кого она давно потеряла вернулся, но оказался наркоманом как ты. И что теперь? Твой недопапаша месяц как на лечение. Был бы ты старше, возможно, мать тоже отправила тебя туда. Эта боль – твоя. Ты её заслужил. Ты её создал. И только ты можешь через неё пройти. Потому что именно это делает тебя живым. То, что ты чувствуешь. Ваня зажмурился до ярких кругов перед глазами. В висках застучало с новой силой. Он видел мать – её уставшее лицо, её красные от слёз глаза, когда она узнала про наркотики. Видел Хенка, который устала смотрел, пытаясь понять мотивы, пытаясь снова поддержать, не дать упасть в пропасть. Мела, который будет читать лекции о вреде. Видел Соню – её хрупкую фигуру в свете фонаря, её губы, искусанные в кровь от тревоги, её глаза, в которых он хотел быть кем-то лучшим, чем был на самом деле. Если он сейчас примет таблетку – он предаст их всех. И себя. Но здравый голос слабел. Превращаясь в белый шум. Зато другой голос становился все громче. Заполняя не только все пространство в голове, но и в комнате, квартире. Ты устал. И Ваня правда устал. Устал бояться. Устал держаться. Устал каждую секунду делать выбор в пользу боли, когда где-то рядом есть простой и быстрый способ её отключить. Устал быть сильным. Устал быть живым – если «живой» означает вот это. Эту тяжесть в груди. Эти бесконечные, выматывающие мысли, которые не затыкаются ни на минуту. Дрожащая рука поднеслась ко рту. Прости. Таблетка легла на язык. Горькая. Чуть сладковатая. Ваня запрокинул голову и сглотнул, чувствуя, как она медленно, царапая, спускается по пищеводу. Закрыл глаза. Первые секунды ничего не происходило. Он сидел всё в той же позе. А потом... потом мир начал меняться. Сначала исчезла дрожь в руках. Потом расслабились челюсти, плечи опустились, спина перестала быть натянутой струной. Мысли, которые ещё минуту назад носились в голове, начали замедляться. Затихать. Таять. И вместе с ними таяло всё остальное. Чувство вины. Страх. Стыд. Образ матери. Взгляд Хенка и Мела. Сонины глаза. Всё это отдалялось, становилось неважным, ненастоящим. Оставалось только тепло. Мягкое, обволакивающее. Тепло, в котором не было ни прошлого, ни будущего. Только «сейчас». И в этом «сейчас» впервые за долгое время не было больно. Ваня медленно сполз с дивана на пол. Прислонился спиной и запрокинул голову, глядя в потолок. Глаза стали стеклянными, пустыми. Зрачки – огромными, съевшими радужку. Где-то на краю сознания ещё бился слабый, едва слышный голос. Он что-то кричал. Что-то про предательство, про слабость, про то, что завтра будет хуже. Но Ваня его не слышал. Эйфория накрывала с головой – тёплой, тягучей волной, в которой не было места ни сожалениям, ни обещаниям. Он сдался. В этот раз. В доме Риты опять ругались родители. Голоса пробивались сквозь стены. Сначала кричал отец – что-то про деньги, про неблагодарность, про то, что он «пашет как проклятый». Потом вступала мать – высоко, надрывно, со слезами в голосе. Слова разобрать было невозможно, но смысл угадывался безошибочно. Этот разговор повторялся снова и снова, как заезженная пластинка, менялись только декорации. Я сидела на краю Ритиной кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Я пытаясь не слушать, но голоса всё равно просачивались, заполняли комнату, делали воздух тяжёлым. Рита стояла у окна. Плечи напряжены, пальцы сжимают подоконник. Она не плакала – Рита вообще редко плакала при других. Но я видела, как побелели костяшки, как мелко подрагивает жилка на шее. Видела и молчала. Потому что знала: сейчас любые слова – лишние. Очередной взрыв криков за стеной стал последней каплей. Рита развернулась, схватила с кресла кофту и направилась к двери. – Рит, – я привстала. – Давай вместе куда-нибудь. Прогуляемся, отвлечёмся. Хочешь, к морю? – Нет. Слово упало, как камень. Рита даже не обернулась. Замерла у двери, опустив голову, светлые пряди, выбивались из небрежного пучка. – Я хочу одна, – добавила она тише. Голос звучал глухо, будто из-под толщи воды. – Просто... побыть одной. Я сделала шаг к ней, протянула руку, почти коснулась плеча. – Я могу просто помолчать рядом. Тебе не обязательно говорить. Просто... – Сонь. – Рита наконец обернулась. В её глазах застыла горечь обиды, на родителей. И стыда, что Соне пришлось это выслушивать. – Я ценю. Правда. Но мне сейчас нужно побыть одной. Понимаешь? Рита всегда так переживала – замыкалась, уходила в себя, переваривала боль в одиночестве. Она не умела плакать в чьё-то плечо. Не умела принимать помощь. Ей было проще перегореть самой. Так она чувствовала себя сильной. Ведь, если ты покажешь слабину, тебя съедят. Я опустила руку. Кивнула. – Хорошо. Только... напиши, когда захочешь. Рита слабо улыбнулась, уголками губ. Коснулась моего плеча в ответ, и выскользнула за дверь. Подозвала с собой и через минуту хлопнула входная дверь. Крики за стеной на секунду стихли. Мы разошлись на перекрёстке. Рита – налево, к набережной, где ветер с моря выбивал слёзы и заглушал мысли. Я – направо, в сторону нового района, где ждали пустые комнаты. Возле дома стояла машина. Чёрная, приземистая, с тонированными стёклами. Раньше её здесь не было. Я знала все автомобили в этом дворе – старую «Ниву» с третьего подъезда, красную иномарку молодой пары с первого, раздолбанную «Газель» грузчика с пятого. А эту видела впервые. Ноги сами замедлились. Сначала просто сбился шаг. Потом я остановилась, сделав вид, что поправляет ремешок рюкзака. Сердце застучало быстрее, отдаваясь в висках. Внутри поднималась она – тревога. Сейчас дверь откроется. Оттуда выйдут люди. Схватят. Затолкают в салон. И никто не увидит. Никто не поможет. Как папе. Как папе... Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. В горле пересохло. Я бросила быстрый взгляд по сторонам – двор был пуст. И вот дверь открылась. Я вздрогнула, инстинктивно подалась назад, уже готовая бежать. Но из машины показалась знакомая фигура. Широкие плечи, седоватый ёжик волос, старая кожаная куртка. Знакомый силуэт, знакомые движения, знакомое лицо с морщинами у глаз. Тревога схлынула мгновенно. А на смену ей пришла радость. Ноги сами понесли тело вперёд. Я бежала, не чувствуя асфальта под кедами, не замечая ничего вокруг – только эту фигуру, которая становилась всё ближе, всё реальнее. – Дядя Лёша! Голос сорвался. Я упала в его объятия, врезалась всем телом, вцепилась в жёсткую кожу куртки, вдохнула родной запах – табак, одеколон, что-то неуловимо домашнее. И только тогда позволила себе выдохнуть. Это был единственный человек, который мог помочь мне. Который был знаком с отцом. Он был моим вторым отцом. – Тише, Сонь, тише, – его голос был хриплым, уставшим, но таким знакомым, таким нужным. Огромная ладонь легла на затылок, прижимая голову к груди. – Я здесь. Всё хорошо. Я здесь. Я разрыдалась. Пачкая куртку своей тушью. – Я так рада – голос звучал тихо Голос прозвучал тихо, почти неслышно. Слова утонули в кожаном вороте куртки, смешались со всхлипами и дрожью. Его рука на мгновение замерла, а потом сжала моё плечо. Он молчал, давая мне время выплеснуть эмоции. А потом, когда рыдания стали тише, когда я уже могла дышать, не захлёбываясь, добавил глухо: – Ты справишься Я отстранилась, вытирая мокрые щёки рукавом. Посмотрела на него снизу вверх. – Ты приехал один? – спросила я, шмыгая носом. – Пока один. Но если понадобится, подтяну ребят. – Он бросил быстрый взгляд по сторонам – Пойдем в дом. Все мне подробно расскажешь Я слабо кивнула. Прошло четыре часа. За это время я успела рассказать всё в подробностях. Дядя Леша цеплялся за детали, которые я сама не посчитала важными, и каждая из них ложилась в его голове в какую-то невидимую картину. Так же я отдала ему записи отца. – Займусь камерами, – сказал он, убирая листы во внутренний карман куртки. – На твоём доме снаружи висели две штуки. Одна на фасаде, вторая смотрит на задний двор, мусорку и чёрный ход. Парковку тоже захватывает. В подъезде, конечно, ничего нет, но если они заходили с улицы, а не через соседний балкон, мы их увидим. Ещё пробью соседние дома. Я чувствовала, как с каждым словом внутри становится чуть спокойнее. Потом дядя Лёша сменил замок. Протянул мне ключ, один забрал себе, на всякий случай, второй отдал мне. – И на связи, Сонь. Всегда. Не важно, день, ночь. Поняла? Я кивнула, сжимая ключ в ладони. Остаться со мной он не мог. Смена выпадала в ночь, а до этого нужно было ещё заскочить в отель, разобрать бумаги, переговорить с местным участковым. Я прошла в комнату, взяла телефон и написала Рите. Сообщила о том, что приехал дядя Леша и что я все ему рассказала. Также я спросила, как чувствует себя Рита. На что получила положительный ответ. Она хотела прийти ко мне с ночёвкой, но я отказала. Я не могла подвергать её опасности. Если бы с ней что-то случилось из-за меня... Нет. Об этом даже думать нельзя. К тому же мне и самой хотелось побыть одной. Я включила «Алису». Попросила поставить что-то спокойное. На фоне включилась Boulevard Depo – Я+СВАЯЛ. На столе лежала картина по номерам – начатая ещё до всего этого кошмара. Холст, местами уже закрашенный бледно-голубым и пастельным зелёным. Я взяла кисточку, макнула в баночку с краской. Цифра «семь» – приглушённый серо-синий. Кисточка послушно заскользила по холсту, заполняя крошечный пронумерованный участок. Один. Второй. Третий. Поздний вечер обещал быть спокойным. Впервые за долгое время. Оказывается, что у Кисы была не одна заначка. Осталась ещё немного травы. Перед ним опят стоял выбор. Расслабится окончательно или же нет. Ответ пришел быстро. На телефон пришло сообщение от Мела.

Мел

переслано от Ритуля Мел, уезжайте из города!!! Соня рассказала все менту Он вроде, крестный её Ещё и в ментовке работает Вы долбаебы! Строчки прыгали. Глаза цеплялись за обрывки фраз, а мозг не поспевал, застревал где-то на полпути. Ваня сжал телефон крепче, поднёс ближе к лицу, щурясь от яркого света экрана.

Нахуя надо было лезть к ней в хату? Она, блять, почти догадалась. Говорила про дуэли Мысли не складывались. Он перечитывал одно и то же по несколько раз, забывал начало предложения, возвращался, снова терял смысл. Я попыталась её перебудить, но врать мне ей тяжело Вы блять У меня нет слов, что бы описать, какие вы дауны Буквы плыли. Ваня моргал, тряс головой, снова вглядывался в строчки, но химия играла с сознанием. Он читал по слогам. Делил фразы на куски, пробирался сквозь них. Смысл дошел не сразу. Сначала был как то безразлично. Но потом... Ваня уставился в экран, снова все перечитал. И рассмеялся. Смех перешёл в хрип, застрял где-то в горле, оборвался так же резко, как начался. И на смену ему пришла злость. Она поднималась откуда-то из глубины, растекалась по венам, сжимала внутренности в тугой узел. Телефон хрустнул в ладони. Экран снова загорелся. Новое сообщение. Кис смотрел на него сквозь пелену – буквы всё ещё расплывались.

Мел

Хенк говорит, что у них все под контролем, но если новый следак будет умнее предыдущего, то придется съебывать Прости Не надо было все это начинать Я во всем виноват Это я вас во все втянул Мне нужно было тогда умереть Челюсти сжались, в висках запульсировало. Хотелось разбить телефон об стену. Так, чтобы экран, чтобы эти слова исчезли, стёрлись, никогда больше не всплывали перед глазами. Он уже замахнулся, но в последний момент остановился. Пальцы не слушались. Дрожали, попадали мимо клавиш, нажимали не те буквы. Киса проверял каждую букву, прежде чем нажать «отправить».

Мел

Мы вместе пошли на это

Ты

Не надо

Бляиб

Блять

Я не

Терять брвата

брата

Он отправил и откинулся на спинку дивана, чувствуя, как дрожат руки, как колотится сердце. Телефон снова пискнул. Но Ване уже было все равно. Сил не осталось даже на то, чтобы поднять телефон и прочитать сообщение. Нужно было собраться. Собраться и расслабиться окончательно. Пальцы двигались уверенно, привычно. Знакомый ритуал. Знакомое обещание скорого покоя. Чиркнула зажигалка. Огонёк освятил лицо – уставшее, с залёгшими тенями, с огромными, радужку зрачками. Первая затяжка. Горький, сладковатый дым заполнил лёгкие. Мир начал растворятся. На часах показывало 23:38. Я уже приготовилась ко сну. Расправила постель, взбила подушку, переоделась в любимую пижаму. Комнату наполнял убаюкивающий свет ночника, а колонка всё ещё играла что-то спокойное. Я уже потянулась к книге на прикроватной тумбочке, предвкушая час тишины перед сном. Как квартиру окутал звон.. Квартиру окутал звон. Кто-то несколько раз подряд нажимал на звонок. Все тело напряглось. Кого могло принести в столь позднее время? Я бесшумно добралась до кухни. Половицы под ногами предательски скрипели. Схватив кухонный нож. Рукоятка холодила пальцы, лезвие чуть подрагивало. Я подошла к входной двери. Дыхание сбилось, коленки затряслись. Пришлось опереться одной рукой о стену, чтобы не упасть. Я прильнула к глазку. Сердце забилось с бешеной скоростью. Готовясь выпрыгнуть из груди.