Глава 10.

      Прошло несколько дней после того, странного разговора в подвале Майка. Мир вокруг казался одновременно тихим и напряжённым — как будто он только что задержал дыхание. Джойс и Хоппер приехали к нам на фургоне, привезли вещи, и мы помогали им их разгружать. Всё было так знакомо и вместе с тем чуждо: вещи Джойс аккуратно уложены в коробки, Хоппер ходит по дому, пытаясь что-то переставить, но в каждом его движении чувствовалась усталость и боль, как будто он нёс на себе всё пережитое за последние недели. — Мы всё отправили по почте, — сказала Джойс, разложив несколько аккуратно упакованных коробок. — Дом выставили на продажу. Мебель пришлось оставить внутри — негде ставить, да и смысла нет.       Я кивнула, думая о том, что тот дом в Леноре был нашей временной крепостью, а теперь он стал точкой прошлого, которое нужно отпустить. Мы с Оди помогали расставлять коробки, а Стив стоял рядом, немного отрешённый, будто наблюдал за всеми нами со стороны. — Ну что, — сказала я наконец, — пора возвращаться к обычной жизни. Школа ждёт.       Оди кивнула, и мы пошли вместе. Дорога была тихая, только шум шин на асфальте нарушал тишину. Уилл с Джонатаном шли рядом с нами, и я ловила себя на том, что мысли всё время возвращаются к дому в лесу, к его запахам, к теплу маленькой кухни, к тому, что мы там чувствовали себя почти нормальными.       Когда мы пришли в школу с документами, нас приняли без вопросов. Учителя улыбались, хотя в их глазах всё ещё светилась тревога. Казалось, что в этом месте мы можем быть просто детьми, а не постоянными бойцами, частью какого-то безумного мира.       Но город менялся слишком быстро. Уже через несколько дней стало понятно, что Хоукинс превратился в огромную тюрьму. Карантин. По всему периметру поставили высокий забор с колючей проволокой. Трещины, которые тянулись по всему городу, закрыли тяжелыми металическими пластинами. Контроль въезда был строгим — нужны были специальные документы. И не только въезд: ратушу, где был эпицентр катастрофы, тоже обнесли заборами, военные на каждом углу, лица серьёзные и непроницаемые. Мир превратился в клетку, и внутри этой клетки мы пытались жить дальше.       Родители Стива решили уехать в мае. Он остался с домом, и, честно говоря, не казался сильно расстроенным. Он просто принял это как факт. Макс так и лежала в коме. Лукас приходил к ней почти каждый день, я и все остальные тоже часто заглядывали. Быть рядом с ней — это маленький акт надежды.       Начало июня принесло выпускной. Праздник был больше формальным, чем радостным. Мы с Джонатаном и Нэнси пришли в школу, и всё было как раньше: яркие шарики, учителя в улыбках, но внутри всё было тревожно. Я смотрела на одноклассников, и сердце сжималось. Мир снаружи рушится, а мы здесь — пытаемся притвориться, что всё как прежде.       Я ловила себя на мысли, что теперь каждое мгновение бесценно. Каждый разговор, каждое движение друзей, каждый смешок — это будто спасательный круг среди хаоса. И всё же внутри меня была тревога, тихая и упорная.       В голове прокручивались мысли: сколько ещё дней, недель, месяцев мы будем пытаться жить здесь, как будто ничего не произошло? Хоукинс в огне, Макс в коме, Векна жив… И всё это на фоне карантина, заборов и военных. Мы свободны, только если свободно наше сознание, а сознание дрожит от страха и боли.       Я смотрела на Джонатана, на Нэнси — всех нас, и понимала, что вместе мы можем выстоять. Но это не значит, что внутри спокойно. Никогда не будет спокойно. Только моменты покоя, мгновения счастья, которые мы ловим и прячем в сердце, словно редкие драгоценные камни.       И я знала, что завтра будет ещё один день, ещё один день борьбы и маленьких радостей. Мы будем готовиться, учиться чему-то новому, заботиться друг о друге. Мир вокруг нас может сжиматься, могут гореть дома, рушиться города — но мы будем здесь. И пока мы вместе, даже если это только временно, есть шанс выжить.

***

      12.06.1986       Я лежала на кровати, поджав под себя ноги, и листала старую книгу которую случайно нашла в сарае. Бумага была пожелтевшей, с неровными краями, пахла пылью, табаком и чем-то давно ушедшим. Я даже не особенно вчитывалась — просто водила пальцем по строчкам, позволяя буквам существовать самим по себе. Это был один из тех дней, когда тишина давит сильнее шума.       Из гостиной доносился приглушённый голос телевизора. Хоппер сидел там уже часа два, не переключая канал. Новости, реклама, снова новости. Один и тот же ритм, один и тот же тон, будто мир пытался убедить нас, что всё под контролем.       Я знала, что этот разговор неизбежен. Просто не понимала, как к нему подступиться. Что вообще говорят человеку, который умер, воскрес, прошёл ад и вернулся, будто так и надо?       Я закрыла книгу, положила её на стол и глубоко вдохнула. Потом выдохнула. И всё равно встала.       В гостиной было полутемно из-за забитых окон, телевизор давал единственный источник света. Хоппер сидел в своём любимом кресле, развалившись, с банкой газировки в руке. Он выглядел… спокойным. Но я уже знала: это обман. Он поднял на меня взгляд, когда я вошла. — Всё в порядке? — спросил он просто.       Я кивнула и села на диван напротив. Подушки были продавлены, как будто диван тоже устал. — Да. Просто… — я замялась, — книга скучная оказалась.       Он хмыкнул. — Дедовские книги редко бывают весёлыми.       Мы помолчали. Телевизор говорил за нас, но я выключила звук, и тишина сразу стала плотной, ощутимой. — Пап… — начала я издалека, глядя куда-то в пол. — Ты когда-нибудь думал, что хуже всего — это не боль, а неизвестность?       Он чуть напрягся. Я видела это по тому, как его пальцы сжали банку. — Часто, — ответил он после паузы.       Я сглотнула. — Когда ты… пропал… — это слово далось тяжело, — мы все думали, что ты мёртв. А потом ты вернулся. И я всё это время думаю… где ты был на самом деле?       Он не ответил сразу. Только смотрел в экран, где беззвучно сменялись кадры. — Когда Джойс закрыла врата… — наконец сказал он, — тот большой реактор… он убил всех вокруг. Всех, кто был рядом.       Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. — А ты? — Меня отбросило взрывной волной. Я упал… — он коротко усмехнулся, — удачно. Эта штука меня не задела.       Я закрыла глаза на секунду. — А потом? — Потом появились русские. Солдаты. Я даже не понял, откуда. Очнулся уже с мешком на голове.       Сердце начало стучать быстрее. — Я не знал, где я. Не знал, сколько времени прошло. Они говорили по-русски. Иногда по-английски. Две недели… — он замолчал, словно прикидывая, стоит ли продолжать.       Я молчала. Не перебивала. Не дышала. — Они пытали меня, — сказал он ровно. Слишком ровно. — Спрашивали про девочку. Про врата. Про американцев. Я не говорил того, что им было нужно.       У меня внутри всё сжалось. Я представила это — холод, бетон, запах крови. — Били. Резали. Ломали пальцы, — он посмотрел на свои руки, будто проверяя, на месте ли они. — Я просто… ждал. Когда это закончится.       Мне хотелось встать, подойти, обнять его. Но я не сдвинулась с места. — Потом, — продолжил он, — когда они поняли, что я им бесполезен, отправили в исправительную колонию. Рельсы класть. С другими такими же. Кормили плохо. Работали до изнеможения. Но… — он посмотрел на меня, — я выжил. И вот я здесь.       Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Как будто его слова оставляли на мне следы, невидимые порезы. — А… Джойс? — тихо спросила я. — Как ты с ней связался? — Один охранник. Говорил по-английски. Не знаю почему, но он помог. Рисковал. Через него и получилось.       Я кивнула. Сказать было нечего. И в этот момент зазвонил телефон. Резко. Громко. Как выстрел. Хоппер нахмурился, поднялся с кресла и снял трубку. — Да… — Нет… — Ты уверен? — Чёрт.       Я видела, как его лицо меняется. Каменеет. — Понял. Держи меня в курсе.       Он медленно положил трубку. — Что такое? — спросила я, уже зная, что ничего хорошего. — Это Мюррей, — сказал он. — Он сказал… Оди разыскивают военные. По всей стране. Неофициально. За информацию дают бешеные деньги.       У меня перехватило дыхание. — Что? Но зачем? — Правительство считает, что она виновата в катастрофе Хоукинса.       Мир на секунду покосился. — Это бред, — выдохнула я. — Она ребёнок, виноват этот говнюк Генри. — Для них она — оружие, — мрачно сказал Хоппер.       Я вскочила с дивана. — Нужно что-то делать. — Я знаю, — кивнул он.       В этот момент дверь открылась, и в дом вошла Оди. Волосы у неё уже отросли — неровно, но заметно. Некоторые пряди падали на лицо, и на секунду она напомнила мне Стива. Она закрыла дверь и сразу остановилась, увидев наши лица. — Что случилось? — спросила она настороженно.       Хоппер рассказал ей всё. Коротко, без лишних деталей. Оди медленно села на диван. Я смотрела на неё и думала, как же она устала быть сильной. — А если… — начала я, и сама удивилась своей мысли, — если мы сделаем вид, что ты пропала?       Они посмотрели на меня. — Объявления. Что ты ушла и не вернулась. Тогда они будут искать не здесь. — А я? — Оди напряглась. — Я опять буду сидеть взаперти?       Я увидела, как в её глазах мелькнуло воспоминание. Год в четырёх стенах. Страх. Одиночество. — Я знаю, — быстро сказала я. — Я знаю, как это звучит. — Другого способа нет? — тихо спросила она.       Хоппер задумался. Долго. Потом медленно поднял голову. — Вообще-то… есть.       Мы посмотрели на него. — Помните туннели? Те, по которым передвигался Истязатель?       У меня внутри что-то щёлкнуло. — Если по ним ходить… — продолжил он, — Оди сможет передвигаться, не выходя на поверхность. Нам нужна карта.       Оди выдохнула. — Ладно, — сказала она. — Я согласна.       Она встала и ушла в свою комнату, тихо закрыв дверь.       Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как на меня наваливается тяжесть ответственности. Мы снова выбираем между плохим и ещё худшим. Мы снова прячемся под землёй. И всё ради того, чтобы спасти девочку, которая уже не раз спасала мир.       Я смотрела на дверь её комнаты и думала только об одном: сколько ещё она должна за всех нас платить?

***

      На следующий день мы снова собрались у Майка в подвале. Это уже начинало ощущаться как традиция — будто если мир и рушится, то именно здесь мы должны решать, что с этим делать. Внизу было прохладно, пахло пылью, старым ковром и чем-то металлическим — тем самым запахом, который я помнила ещё с детства.       Я стояла у стеллажа с настольными играми и смотрела, как Майк нервно ходит туда-сюда, Дастин сидит на ящике и грызёт ноготь, Нэнси прислонилась к стене, скрестив руки, а Уилл — слишком тихий, слишком сосредоточенный — уже держал в руках карандаш и чистый лист. — То есть… — начал Майк и замолчал, будто сам боялся услышать продолжение. — Оди… придётся исчезнуть. По-настоящему.       В подвале повисла тишина. Такая, от которой уши начинают звенеть. — Это временно, — сказала я, хотя сама не была в этом уверена. — Пока всё не уляжется. Пока… — я запнулась, — пока они не перестанут искать. — Они ищут её по всей стране, — глухо сказал Стив, сидевший на подлокотнике дивана. — Это не «временно» в обычном смысле.       Оди сидела рядом с ним, поджав ноги. Она молчала, но я видела, как напряжены её плечи. Она слушала. Всегда слушала слишком внимательно.       Я повернулась к Уиллу. — Уилл… ты сможешь нарисовать туннели? Но… — я сделала неопределённый жест руками, — не как раньше. Не по всему дому. А компактно. Чтобы это была карта.       Он поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то старое, знакомое — тень того мальчика, который когда-то рисовал стены, потому что иначе не мог. — Да, — тихо сказал он. — Я попробую.       Он сел прямо на пол, положил лист на колени и начал рисовать. Карандаш двигался уверенно, будто он не вспоминал, а просто срисовывал с внутренней карты, которая никогда не исчезала. Майк тем временем достал карту Хоукинса — сложенную, потрёпанную, размером почти с тот же лист. — Они совпадают по масштабу, — заметил он.       Я подошла ближе. Сердце билось быстрее. Когда Уилл закончил, я взяла его лист, аккуратно положила поверх карты и подняла всё это к окну, где дневной свет пробивался сквозь узкое подвальное стекло. Бумага стала полупрозрачной. Линии — город и подземные ходы — наложились друг на друга. — Чёрт… — выдохнул Дастин. — Смотрите, — сказала Оди и ткнула пальцем. — Вот здесь.       Наш дом. Туннель проходил прямо под ним. У меня внутри всё сжалось. Это было одновременно пугающе и… логично. Как будто сама земля под нами всегда знала больше, чем мы.       Стив отвёз нас с Оди обратно в домик в лесу. Мы почти не разговаривали в дороге. Я смотрела в окно, на деревья, которые мелькали слишком быстро, и думала, что теперь даже лес перестал быть просто лесом.       Мы показали карту Хопперу. Он долго молчал, водя пальцем по линиям, потом поднял голову. — Сарай, — сказал он. — Если это правда, то вход должен быть там.       Он вышел на улицу, мы — за ним. В сарае пахло сыростью, землёй и старыми досками. Хоппер взял топор и начал бить по полу. Каждый удар отдавался у меня в груди. Доски треснули не сразу. Но в какой-то момент раздался глухой звук — пустота под ногами. Хоппер расширил дыру, отодвинул обломки, поставил стремянку и полез вниз. Мы стояли, затаив дыхание. — Да, — донеслось снизу. — Это оно. Работает. План в силе.       Оди опустила взгляд. Я увидела, как у неё дрогнули губы. С этого дня ей придётся жить «под землёй». Прятаться. Снова. — Тогда… — сказала я, сглатывая, — мы поедем печатать объявления?       Хоппер кивнул, полез наверх и сунул мне в руку смятую купюру. — Десять баксов. Делай много. И напиши, что пропала сегодня. И фото обязательно.       Я повернулась к Оди. — У тебя есть фотография?       Она молча ушла в дом и вернулась почти сразу, протянув мне снимок. На нём она была ещё совсем ребёнком, с волосами по плечи и чуть неуверенной улыбкой.       Мне стало больно.       Мы попрощались. Я пообещала, что всё будет хорошо. Я не знала, вру ли.       Мы ехали молча первые пару минут. Стив вел одной рукой, вторая лежала на коробке передач, пальцы постукивали в такт какой-то песне, которая тихо шла по радио, но сигнал постоянно терялся, и мелодия распадалась на шипение. Я смотрела в окно на дорогу, на деревья, на знакомые повороты Хоукинса и думала, как быстро всё стало чужим. — Странно, — наконец сказала я, больше себе, чем ему. — Что именно? — спросил Стив, не отрывая взгляда от дороги. — Что мы едем печатать объявление о пропаже человека… который сидит у нас дома и спорит, какого цвета носки надеть и говорит, что не хочет есть помидоры.       Он фыркнул. — Добро пожаловать в наш клуб. У нас тут странное — базовая настройка.       Я улыбнулась, но внутри было пусто и тревожно. — Знаешь, — продолжила я, — в это время… — я замялась, подбирая слова, — я должна была сейчас собирать вещи. — В смысле? — Ну. Июнь. Экзамены закончились. Выпускной прошёл. В нормальной версии реальности я бы сейчас решала, что взять с собой в колледж или университет. Или хотя бы думала, в какой город уехать.       Стив бросил на меня быстрый взгляд. — А ты хотела уехать?       Я пожала плечами. — Не знаю. Наверное. Мне всегда казалось, что Хоукинс — это что-то временное. Что я здесь просто… пережидаю. Но потом всё изменилось. — Ага, — протянул он. — А потом город решил открыть портал в ад, чтобы ты точно не расслаблялась.       Я тихо усмехнулась. — А ты? — спросила я. — Ты же выпустился год назад. Ты… — я замолчала, не зная, как спросить, чтобы не задеть. — Не поступил никуда? — он закончил за меня спокойно. — Да. Это не секрет. — Я не это имела в виду, — быстро сказала я. — Просто… ты не жалеешь?       Стив на секунду задумался. Машина мягко подпрыгнула на неровности дороги. — Иногда, — честно ответил он. — Особенно когда кто-нибудь спрашивает: «Ну что, Стив Харрингтон, великие планы на жизнь есть?» — он изобразил чужой голос, и я хмыкнула. — А иногда думаю, что если бы я уехал, то не был бы здесь. Не был бы рядом с тобой, когда… — он замолчал.       Когда мир начал ломаться, мысленно закончила я за него. — Ты думаешь, — тихо сказала я, — что если бы я уехала, меня бы это всё не коснулось?       Он покачал головой. — Нет. Думаю, что эта хрень всё равно нашла бы тебя. Она как… — он щелкнул пальцами, подбирая сравнение, — как плохая школьная репутация. Куда бы ты ни пошла, она ползёт следом.       Я рассмеялась — коротко и немного нервно. — Отличное сравнение, Стив. — Я вообще философ, если не знала.       Я посмотрела на него — на профиль, на сосредоточенное лицо, на то, как он машинально объезжает ямы, он ведь ездил по этим дорогам всю жизнь. — А если бы я сказала, — начала я, — что хочу уехать? Когда всё это закончится. Учиться. Далеко.       Он не ответил сразу. И эта пауза почему-то напугала меня сильнее любого монстра. — Я бы сказал, — наконец произнес он, — что это нормально. И правильно. И что я буду скучать.       Я отвела взгляд. — И всё? — И ещё, — добавил он мягко, — что если ты захочешь, я приеду. Хоть на выходные. Хоть через полстраны. Я умею водить долго, если что.       Я почувствовала, как что-то тёплое сжалось в груди. — А если я скажу, что ты мне надоел и я хочу избавиться от тебя? — попыталась пошутить я.       Он усмехнулся. — Тогда я буду приезжать чаще. Назло. — Ты ужасен. — Знаю. Но ведь я тебе нравлюсь.       Я закатила глаза, но улыбка сама появилась на лице. В голове мелькнула мысль — вот оно. Не громкое признание, не клятвы. А это. Спокойное «я рядом, даже если ты уйдешь». — Стив… — я замялась. — Ты не боишься? — Чего? — Что я… ну… сложная?       Он расхохотался. — Чарли, ты живешь в доме над порталом, иногда куришь мерзкие сигареты бывшего и предлагаешь прятать сводную сестру от правительства через подземные туннели, оставленные монстром из другого измерения. Я прошёл точку «испугаться» пару месяцев назад.       Я покачала головой, смеясь. — Спасибо. Это самое романтичное, что мне говорили. — Пожалуйста. Я стараюсь.       Мы подъехали к типографии — невысокое здание с потускневшей вывеской и витриной, заклеенной объявлениями. Стив заглушил двигатель, но не сразу вышел. Он повернулся ко мне. — Эй. — М? — Что бы ни было дальше… — он слегка сжал мою руку. — Мы разберёмся. Ладно?       Я кивнула. — Ладно.       Я вышла из машины, сжимая в кармане фотографию Оди. Бумага казалась тяжелее, чем должна быть. Как будто это был не просто снимок, а билет в новую ложь, которую нам придётся поддерживать.       Я обернулась на Стива. Он улыбнулся мне — просто, по-настоящему. И на секунду мне показалось, что если мы переживем это лето, то, возможно, переживем вообще всё.       Типография была маленькой, шумной, пахла бумагой и краской. Мужчина за стойкой взял фото, задал пару вопросов, напечатал макет.       Когда он протянул мне листовку, я замерла.       Пропала.       Джейн Хоппер.       Если вы видели…       Чужое имя. Чужая жизнь. И наша реальность, напечатанная чёрным по белому. Я смотрела на бумагу и думала о том, что ещё вчера мы были просто подростками. А теперь — людьми, которые учатся прятать тех, кого любят.       И почему-то именно это казалось самым взрослым поступком в моей жизни.