Глава 3 “За двоих”

Кафе "Йоихо" было полупустым. За окнами моросил мелкий дождь — такой, что даже не слышно, как он идёт, только стекло мутнеет и воздух пахнет мокрым деревом. Лужи у входа еще не успели высохнуть, а от пола тянуло противным холодом. Лампочки под потолком горели мягко, золотым светом, и только шипение кастрюли на плите напоминало, что здесь ещё кто-то живёт. Сэнджуро стоял у стойки, в фартуке, с рукавами закатанными до локтей, медленно мешал суп. Когда дверь скрипнула — он даже не вздрогнул. Просто поднял глаза. Кивоко стояла в проёме. Куртка была холодной на ощупь, ткань потемнела от мороси. Пряди у висков слегка намокли,как после тумана. На руках бинты — серые от пыли, местами пропитанные розовыми пятнами. Когда она шагнула внутрь, правая рука дёрнулась — короткий, резкий спазм. Она поморщилась, стиснув зубы, и быстро спрятала руку за спину. Сэнджуро заметил. — Ты вовремя, — тихо сказал он. — Рис не сбежал. Кивоко фыркнула и прошла внутрь, оставляя за собой следы на полу. Села за стойку, свесив плечи, как будто вес тела стал в два раза тяжелее. — Ну, как геройский экзамен? — спросил он, не поднимая голоса. Она скривилась. — Как комедийное шоу. Только без смеха. — Понравилось, значит. — Ага. Как аппендицит. Сэнджуро отставил половник, вытер руки полотенцем. — Руки покажи. — Всё норм, — буркнула она. — Я не спрашивал, норм или нет. Покажи. Она неохотно вытянула их из рукавов. Бинты были слегка влажные, местами проступили пятна. Когда он склонился ближе, она отвернула взгляд — не хотела видеть его лицо. Но он не жалел. Просто молчал. — "Нормально", говоришь? — Ну... относительно живое. — Относительно трупа? Кивоко закатила глаза. — Да ладно тебе, дед. Я не умерла, значит, всё ок. — Великолепная философия, — сказал он. — Если бы все так рассуждали, у меня бы клиентов поубавилось. Она фыркнула, посмотрела в сторону окна. Там капли стекали по стеклу медленно, как время в плохой день. — Чего там вообще было? — спросил он. — Да херня, — пожала плечами она. — Сначала нам толкали речь какой-то идиот с микрофоном. Типа "плюс ультра", "вперёд, герои". — Мотивация, значит. — Да мотивация у них как у кота на диете. Она облокотилась на стойку, понизив голос. — Потом бросили нас в какой-то бетонный город и сказали: "Ломай роботов". — И ты ломала. — А чё делать? Стоять и ждать? Я их крушила, пока пальцы не перестали слушаться. Потом появился огромный. Трёхэтажный, наверное. Я решила, что ну всё — финал. — И что? — А нихрена. Завалила его. А потом... сознание вырубилось. Сэнджуро перестал мешать кастрюлю, молча слушая. — Очнулась уже когда этот цирк закончился. А надо мной стоит мелкая бабка. — Кивоко приподняла бровь. — Говорит, лечить будет. — Лечить — хорошо. — Да ты бы видел как! Она потянулась меня целовать! — Ох. — Сэнджуро хмыкнул. — Медсестра. — Да, "медсестра", ага. Еле увернулась. Ещё немного — и попала бы в сводку новостей: "неизвестная школьница избила персонал Ю.А." Он усмехнулся, подошёл к стойке, поставил перед ней миску риса с яйцом и тарелку мисо-супа. — Ешь. — Не хочу. — Я не спрашивал, хочешь ли. Она вздохнула, уткнулась взглядом в пар от миски. — Сэнджуро, я не ребенок. — Я знаю, — спокойно ответил он. — Поэтому не заставляю. Просто ставлю еду перед голодным человеком. Кивоко посмотрела на него пару секунд, потом взяла ложку. Сначала медленно, потом быстрее — и вот уже ест, как будто не заметила, как голодна. Сэнджуро вернулся к плите, проверил чайник. Молчал. Только тихое шипение газа — И как ты сама считаешь? — произнёс он наконец. — Сдала? — Письменный точно завалила, — буркнула она. — А насчёт роботов... не знаю. Может, они там решат, что я террорист. — А если решат, что герой? Она усмехнулась. — Тогда им всем срочно нужен психиатр. Она долго смотрела, потом тихо сказала: — Если уж все равно конец, зачем мелочится? Сэнджуро отставил половник, подошёл ближе. — Кивоко. — Что? — Не смотри в прошлое. Там всё уже закончилось. — А если я там осталась? — Тогда забери себя обратно. Я подожду. Она хотела что-то ответить, но вдруг пальцы правой руки дёрнулись — короткий, непроизвольный спазм. Ложка выпала из руки, звякнула о стол. Она быстро схватила её левой, не поднимая глаз. — Просто... устала. Сэнджуро молчал. Потом поставил перед ней свежий бинт и антисептик. — Перемотай. Правильно. — Сейчас. — Не "сейчас". Сейчас. Она вздохнула, но взяла бинт. Он разлил чай, поставил чашку рядом. — Попей. Она взяла её обеими руками, осторожно — бинты немного пропитались влагой, но тепло всё равно приятно прожгло ладони. Вздохнула. — Я не понимаю, зачем вообще туда пошла. — Потому что хотела умереть достойно? — предположил он. Кивоко посмотрела на него исподлобья. — И ты туда же. — Я просто старый, не слепой. Она усмехнулась — не весело, но по-человечески. — Вышло не особо достойно. Даже умереть не получилось. — Значит, не время. Он сел напротив, поставил локти на стол. — Знаешь, Кивоко... ты всегда так смотришь на жизнь, будто ждёшь, что она извинится. — Ну, могла бы, — пробормотала она. — За всё говно, что натворила. — А она не извинится. — Он пожал плечами. — Зато иногда даёт второй шанс. Она посмотрела на него, потом отвернулась, уставившись в дождь за окном. — Второй шанс на что? На очередной провал? — На то, чтобы понять, зачем ты всё ещё здесь. Она тихо хмыкнула. — Ты слишком много читаешь философов, дед. — А ты слишком мало живёшь, девочка *** Сэнджуро тем временем уже собрал посуду, унося в мойку. — Завтра работать не выйдешь. — Почему это? — Потому что если возьмёшь тряпку с такими руками — они у тебя лопнут заново. — Да нормально всё. — Не спорь. Она прищурилась. — Ты вроде шеф, а ведёшь себя как мать. — Ну, мать бы тебе сейчас влепила. Кивоко усмехнулась, подперла голову рукой. — Ладно, ладно. Отдохну. Только не начинай мне про заботу, ага? — Поздно, я уже стар. Забота — мое хобби. Она закатила глаза, но на губах мелькнула тень улыбки. — Старый зануда. — Согласен, — кивнул он. — Но еду готовлю лучше, чем любой герой. Он снова вернулся за стойку, а Кивоко осталась сидеть, глядя в окно. За стеклом дождь не прекращался. Свет вывески "Йоихо" отражался в лужах. Она достала из кармана зажигалку, щёлкнула — огонёк дрогнул, отражаясь в стекле. — "Плюс ультра", — тихо произнесла она, усмехнувшись. — Ну и хрень. Сэнджуро обернулся. — Что? — Да ничего. Просто вспомнила, как один идиот сегодня кричал. Она усмехнулась, спрятала зажигалку обратно. Свет мерцал, дождь стучал, и в этой тишине впервые за день ей не хотелось ни орать, ни исчезнуть. Просто сидеть. Дышать. И молчать *** Ночь в Токио была густая. Та, где свет не спасает, а только делает тьму глубже. Кивоко сидела на крыше "Йоихо", свесив ноги вниз. Кафе под ней давно замолкло — только редкие машины на улице и глухое урчание холодильника внутри. Воздух был холодным и пах недавним дождем. Она щёлкнула зажигалкой — пламя вспыхнуло, треснуло. Сигарета загорелась. Дым поднялся медленно, вязко, как мысли. Бинты на руках уже потемнели. Она провела большим пальцем по одной из трещин — чувствовалась пульсация, будто под кожей билось что-то чужое. — Ты видел, да? — хрипло спросила она в небо. — Видел, как я лезла туда, будто полоумная? Ответа не было. Только ветер. Он гонял пепел по черепице и трепал рукава её рубашки. — Мам, пап... — Кивоко усмехнулась, криво, горько. — Смотрите, чё выросло из вашей дочки. Ни героиня, ни человек. Просто трещина с сигаретой. Она затянулась глубже, щурясь от дыма. Глаза щипало. Может, от ветра. Может, нет. — Я видела тебя — прошептала она. — Сэйдзи. Ты стоял там, передо мной. С той же улыбкой. С теми руками... Как будто нечего и не было... Голос сорвался. Она зажмурилась, стиснув зубы. — Два года, — тихо. — Два гребаных года, я даже сон нормальный не видела. А сегодня... будто щёлкнуло. Рука с сигаретой задрожала. Пепел упал на колено, она не заметила. — Я думала, от боли мозги вывернулись, а оказалось — ты. Она выдохнула — долго, рвано, как будто что-то внутри оборвалось. — Я... — голос едва слышен. — Я хочу тебя увидеть снова. Неважно как. Хоть через боль, хоть через смерть, хоть через всё это дерьмо. Если для этого нужно разломать себя — я разломаю. Она подняла руку — посмотрела на трещины под бинтами. Они светились в темноте, еле заметно, как угольки. — Ты там, правда? — шёпот. — Где-то... за этой болью? Ответа не было. Но руки горели. Как будто кто-то коснулся изнутри. Она усмехнулась — через слёзы, которых не было. — Ладно. Я поняла. Кивоко глубоко вздохнула, холодный воздух проник в ее легкие, от чего в груди кольнуло. — Я знаю, вы бы этого не хотели. — Она усмехнулась. — Но я устала жить правильно. Никто меня там не ждёт. А там, где ты... хоть кто-то есть. Она подняла взгляд. Небо над ней было чистым — ни звезды, ни луны. Только темнота. — Так что, если слышите, — сказала она тихо. — Не спасайте. Не мешайте. Просто... ждите. Щёлкнула зажигалкой снова. Огненный отблеск вспыхнул на бинтах — трещины на секунду сверкнули, как молнии под кожей. — Плюс ультра, да, — выдохнула она. — Чтоб вас всех. Дым растворился в воздухе. Ночь молчала, как всегда. Но где-то глубоко внутри — что-то дрогнуло в ответ. *** Неделя тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. Первые два дня Кивоко едва могла поднять кружку. Пальцы не гнулись, бинты мешали, кожа под ними ныла, будто кто-то постоянно точил изнутри. Но она всё равно работала. Медленно, криво, через боль — но работала. Сэнджуро сначала пытался остановить: — Отдохни, девочка. Руки тебе новые не выдадут. Кивоко фыркнула, закидывая полотенце на плечо: — Да я и этими нормально справляюсь. Он только вздохнул, но больше не спорил. Знал — если она решила, значит, бесполезно. Дни были одинаковыми. Утро — школа, где она писала левой рукой, будто тряпкой по бумаге. После обеда — кафе. Мойка, подносы, запах кофе и жареного теста. Руки ломит, суставы греются, но она даже не морщится. На третий день бинты потемнели. Она перемотала сама, без зеркала, одной рукой, как могла. Швы сбились, но ей было всё равно. Иногда, когда клиентов не было, она выходила на задний двор. Короткий перекур. Спина к стене, глаза прикрыты, дым уходит в небо. Тишина. Только щёлканье зажигалки и звук далёких машин. Каждый вдох — как пауза между мыслями. Каждый выдох — как маленькое "пошло оно всё". Иногда Сэнджуро выглядывал из кухни. — Опять куришь? — Ага. — Это не лечит. — Зато успокаивает. Он только качал головой. Она — усмехалась. На четвёртый день боль стала слабее. Но ночью — вернулась. Кивоко лежала в своей комнате над кафе, уставившись в потолок. Руки пульсировали — не просто болели, а именно пульсировали, в такт сердцу. Она подняла правую — посмотрела на трещины. Они светились. Еле заметно, как светлячки под кожей. Она провела пальцем по одной — вспышка боли, но и что-то ещё. Тепло. Знакомое. — Сэй?.. — шёпот в темноту. Ответа не было. Но она закрыла глаза и представила: он сидит на краю кровати, как раньше, с гитарой на коленях. Играет ту мелодию, которую никогда не заканчивал. Она слышала её внутри — в пульсе трещин, в звоне тишины. Потом — заснула. Впервые за неделю. На пятый — почти привыкла. Но к ночи пальцы снова горели. В эти моменты она просто сидела у окна своей комнаты, смотрела на неоновые вывески с улицы и проводила пальцем по шрамам. Трещины под кожей. Иногда казалось, что они шепчут. Словно зовут.Словно там, за болью, кто-то ждёт. — Ты же там, да? — тихо, в темноту. Ответа не было, но внутри всё-таки что-то отозвалось. Шестой день — обычный. Клиенты, шум, жир на плитах, пар над кофе. Сэнджуро шутит, что она работает, как два человека сразу. Кивоко усмехается: — Ага. Только у второго руки не работают. И смеётся, хотя на самом деле хочется просто сесть на пол и не вставать. Седьмой день выдался тихим. Без дождя, без солнца — просто серое утро, когда город будто не хочет просыпаться. Кивоко стояла у мойки, мыла посуду левой рукой. Правая всё ещё ныла, бинты чуть промокли от воды. В кафе было пусто. Только слабый запах кофе и тихий стук ножей со стороны кухни. Сэнджуро вышел из подсобки с почтой. В руках — несколько писем и брошюра с акциями на соевый соус. — Опять рекламки, — проворчал он. Положил всё на стойку, порылся в стопке и вдруг замер. Одно письмо было плотнее остальных — белый конверт с золотым гербом. "U.A. High School" Он повертел его в руках, глянул на имя получателя. — Сайга... Кивоко? Поднял бровь. — Девочка, это тебе пришло. Кивоко повернула голову. Вода стекала по рукам, пена липла к бинтам. Она моргнула. — Чего? — Письмо. Из этой вашей школы героев. Она вытерла руки о фартук, подошла ближе. На сердце что-то коротко кольнуло — не страх, не радость. Просто... что-то. — Серьёзно, они ещё письма шлют? — буркнула. — 22 век на дворе. — Видимо, у героев интернет отстаёт, — спокойно сказал Сэнджуро, передавая конверт. — Откроешь? Она покрутила его в пальцах. Плотная бумага, гладкая, будто дорогая. Логотип — золотой. Адрес под ним — их кафе. Он действительно пришёл сюда. Руки дрожали. Еле заметно, но Сэнджуро видел. — Ага, сейчас прям. Возьму да вскрою, — пробормотала она. — А чего тянуть? — Потому что если они написали "не прошла", мне потом руки мыть неудобно будет. Кровью. Сэнджуро посмотрел на неё поверх очков. — Боишься? — Нет, — резко. Но пальцы сжали конверт сильнее. — Тогда открой. Пауза. Только тиканье часов на стене и шипение чайника. — ...А если я не хочу знать? — тихо. Сэнджуро налил чай, поставил перед ней. — Тогда не узнаешь. Но письмо останется. И ты будешь смотреть на него каждый день, пока не сойдёшь с ума. Она усмехнулась — криво, без радости. — Ты прям психолог. — Нет. Просто старый. Минут через пять она всё же сдалась. Поддела край ногтем, разорвала аккуратно. Внутри — что-то металлическое, круглое. Она подцепила пальцем — и едва не уронила, когда штука загорелась. Мягкий голубой свет вырвался из центра, воздух чуть дрогнул. Проекция вспыхнула. Перед ней — высокая фигура, широкая улыбка, героическая поза. — "Приветствую тебя, юная Сайга Кивоко!" Кивоко смотрела на него молча. Не слушала слова — просто смотрела на лицо. Всемогущий. Символ мира. Герой, которого все любят. Герой, которого не было, когда.. — но ее мысль оборвалась Кивоко непроизвольно моргнула. — О, Господи, он ещё и орёт. Сэнджуро выглянул из кухни. — Это что, телевидение? — Похоже, цирк на выезде, — пробормотала она. Всемогущий гремел голосом, как с трибуны: — "Ты проявила исключительную храбрость во время вступительного испытания! Несмотря на указание избегать ноль-очкового робота, ты бросилась в бой, защитив других участников!" Кивоко тихо хмыкнула. Спасения. Она вздрогнула. Я никого не спасала. Просто... не хотела, чтобы кто-то ещё умер зря. Но усмехнулась — горько, без радости. Значит, они считают это геройством? Не сдохнуть вовремя — вот теперь это подвиг? — "По результатам подсчёта!" — продолжал он, даже не дав ей вставить слово. — "Очки злодея — сорок девять. Очки спасения — двадцать. Итого — шестьдесят девять очков." Сэнджуро приподнял брови. — Шестьдесят девять — неплохой результат. — Ага, особенно для самоубийцы, — мрачно ответила она. Голограмма мерцнула, и голос стал мягче: — "Ты поступила в Академию героев U.A.! Добро пожаловать, юная героиня!" Свет погас. Осталась только тишина и тихое шипение чайника на кухне. Кивоко несколько секунд просто сидела, уставившись на диск. — Да ну нахрен... — она проглотила слюну — Я... — голос хриплый. — Я поступила? Сэнджуро кивнул. — Поступила. Она моргнула. Раз. Второй. — Блять. — Ну вот, — спокойно сказал Сэнджуро. — Теперь официально. Поздравляю Она подняла взгляд — глаза пустые. — С чем? С тем, что я теперь официально идиотка? — С тем, что ты снова жива, — спокойно. Она отвернулась, сжав кулаки. Трещины под бинтами вспыхнули — короткая, острая боль. — Не уверена, что это победа, — тихо. — Любая победа начинается с того, что ты всё ещё можешь встать— ответил он. Он поставил перед ней чашку. Чёрный чай, пар поднимается, запах тёплый, домашний. Кивоко смотрела на кружку и думала только об одном: она ведь не радовалась. Не удивилась. Не испугалась. Она сделала глоток чая — обожглась, поморщилась. Поставила кружку обратно и уставилась в пар. — Ну вот, — пробормотала. — Герой, блять. Сорок девять очков злости и двадцать жалости. Поступила. Поздравляю, Сайга. Сэнджуро что-то тихо сказал про отдых, но она не слушала. В голове звенело одно: "Поступила." Будто это должно было что-то изменить. Она встала, потянулась, с трудом натянула куртку. — Куда? — спросил Сэнджуро. — Покурить. Пока ещё не отчислили. Он только кивнул. Ступени под ногами скрипели, как старый сустав. За окном — ночь, будто кто-то тушь пролил на город. Кивоко вышла во двор, закурила. Щёлк — пламя, вдох, выдох. Горечь. Спокойно. — Ну что, Сэй, — пробормотала. — Видишь? Я всё ещё тут. Не сдохла. Опять. Смеха не было — только ветер, который выдул дым изо рта. — Поступила, прикинь. Как ты хотел.Она усмехнулась — сквозь ком в горле.— Помнишь, как ты говорил: 'Кив, я буду героем, а ты — моим менеджером. Будешь следить, чтоб я не наделал глупостей. — Выдох. Дым в небо — Ну вот. Я пошла за двоих. Только глупости делаю сама. Сигарета треснула у фильтра, когда она сильнее сжала пальцы. — Только, если я там сломаюсь... Пауза. Вдох. Дым дерёт горло. — ...не вздумай меня жалеть. Просто встреть. Она глянула на руки — бинты уже потемнели, под ними что-то едва светилось, будто кожа треснула изнутри. — Красота, блять. Прям геройская. Выдохнула, докурила до конца. Окурок раздавила ботинком. Подняла голову — небо серое, как пепел. Ни звезды, ни просвета. — Плюс ультра... ага, щас, — усмехнулась. — Мам, ты бы оценила. Сделала пару шагов к двери. Из кафе лился мягкий тёплый свет, пахло рисом и соевым соусом. На секунду остановилась — между светом и тьмой. Плечи дёрнулись. — Ладно... пошли, герой, — сказала себе и вошла внутрь. За спиной — ночь. Впереди — очередная херня, с которой придётся справляться.