Глава 12 “Последняя сигарета”

Кивоко стояла, прижавшись лопатками к холодному металлу ворот. Не специально. Просто так получилось. Пачка сигарет хрустнула в ладони. Последняя. — Качан! Она дёрнулась не сразу. Сначала просто нахмурилась. Качан?.. Голос — зелёного. Резкий, сбитый, как будто он бежал и не успел отдышаться. Кивоко скосила взгляд в сторону, но головы не высовывала. Не её дело. Вообще не её. — Качан! Это он взрывного так зовёт? Странное прозвище. Дебильное. Она глубже вжалась спиной в ворота. Любопытство — мерзкая привычка. — Чего? — рыкнул взрывной. Голос низкий. Хриплый. Злой. Не тот, которым он орёт в классе. Другой. Грубее. Кивоко замерла. — Есть кое-что... — зелёный запнулся. — О чём я хочу тебе рассказать. Свою причуду... я получил от другого человека. У неё в голове что-то щёлкнуло. Чего?.. Она чаще заморгала, будто в глаз попал песок. Это сейчас серьёзно? Ему что, так сильно по голове прилетело? — ...но я не могу сказать от кого. И не скажу. Но это... история из комиксов, которая стала правдой. Кивоко медленно выдохнула через нос. Ага. Отлично. Теперь он ещё и бредит. Она почти повернулась, чтобы уйти. Честно. Но зелёный продолжал. — Я до сих пор не могу её контролировать. Это не моя сила. Она... заимствованная. Поэтому я пытался победить тебя без неё. Я знал, что проиграю, но... пришлось. Пачка сигарет снова сжалась в руке. Заимствованная сила? Передали? У неё неприятно свело под рёбрами. Не больно. Просто... странно. Она всё-таки высунулась. Совсем чуть-чуть. И сразу пожалела. Взрывной стоял, опустив голову. Волосы закрывали глаза, но даже так было видно — его перекосило. Не злость. Не привычная ярость. Что-то другое. Сбитое. Растерянное. — Что за ерунда? — выдохнул он. — Заимствованная сила? Ты что несёшь? Он поднял голову. Глаза — дёрганые. Живые. Слишком. — Ты пытаешься выставить меня идиотом? — голос сорвался. — А?! Что ты хочешь этим сказать?! Кивоко инстинктивно спряталась обратно за ворота. — Я проиграл тебе сегодня! — взрывной дёрнул руками. — И это всё! Всё! Что-то глухо ударилось о металл. Он сжал рукой лицо, вцепился в чёлку, будто хотел выдрать её к чёрту. — Я... — голос дрогнул. — Глядя на этого ледяного... я подумал, что мне не победить. Ледяного? — И я... — он глухо засмеялся. — Чёрт... я даже согласился с тем, что сказала та заучка. Пауза. — Что эта трещина была лучше. Кивоко замерла. Трещина. Он это сейчас про меня сказал? — Чёрт. Чёрт. Чёрт! — он почти бил себя словами. Потом — крик. Настоящий. Сорванный. — И ты, чёртов Деку! Я всего лишь на старте, слышишь?! Кивоко стиснула зубы. — Я стану номером один! Голос сорвался окончательно. Она услышала это даже отсюда. Слёзы. Настоящие. Не геройские. Не показные. Взрывной отвернулся. — Тебе не победить, ублюдок. Кивоко резко прижалась к воротам. Сердце глухо ударило где-то в горле. Она не хотела этого слышать. Не должна была. Где-то вдалеке заорал Всемогущий. Громко. Как всегда не вовремя. Кивоко оттолкнулась от ворот и пошла. Медленно. Не оглядываясь. Юэй за спиной шумела. Жила. Варилась в своей странной, перекошенной логике. Она остановилась только через пару метров. Посмотрела на пачку сигарет. На последнюю. И только сейчас поняла, что всё это время даже не закурила. — Какая же... хрень, — пробормотала она. Пальцы сжали фильтр. Пачка в руке была лёгкая. Слишком лёгкая. Последняя сигарета. Она уже почти вытащила её И в этот момент её грубо толкнули плечом. Не задели — именно толкнули. Рука дёрнулась. Боль вспыхнула мгновенно, острая, будто по нерву провели лезвием. Пачка вылетела из пальцев, описала короткую дугу и упала прямо под ноги. Кивоко даже не успела выдохнуть. Хрясь. Ботинок наступил на неё без паузы. Чётко. Уверенно. Кивоко даже не моргнула сразу. Просто смотрела, как пластик лопается, табак рассыпается по земле, а фильтр уходит в грязь. И этот придурок пошёл дальше. Как будто ничего не произошло. В груди что-то щёлкнуло. Воздух вокруг неё тихо треснул. Не громко. Не эффектно. Просто — как если бы стекло дало микротрещину. Потом ещё одну. И ещё. Она медленно подняла голову. — А обойти, блять, — не вариант? Голос вышел ниже обычного. Грубее. Взрывной остановился. Резко. Повернулся. Глаза мутные, злые, дёрганые. Такой взгляд бывает у тех, кто уже давно на грани и просто ищет, во что врезаться. — Чё сказала? Воздух рядом с Кивоко снова дрогнул. Тонкие трещинки пробежали по пространству у её плеч, как паутина, и тут же исчезли. Она шагнула ближе. Не угрожающе. Просто не отступая. — Я сказала, — отчеканила она, — что тротуар широкий. И если ты не заметил — я тут стояла. Он усмехнулся криво. — Плевать. — Вижу, — фыркнула она. — Ты вообще сегодня в режиме «плевать на всё», да? Он подошёл почти вплотную. Слишком близко. От него несло потом, гарью и злостью — густой, липкой, как смола. — Ты чё, решила меня воспитывать, а? — прошипел он. Кивоко сжала пальцы. Воздух щёлкнул громче. На секунду между ними будто прошла невидимая линия — не удар, не атака, а предупреждение. Асфальт под её ногой едва заметно дал трещинку. — Слушай внимательно, взрывной, — сказала она жёстко. — У всех бывают хреновые дни. Он дёрнулся, но она не дала ему вставить ни слова. — У тебя — сегодня. У меня — почти всегда. Кивнула на раздавленную пачку. — Но это не повод толкать людей и жать их вещи, как будто ты один тут живёшь. — Ты нихуя не знаешь, — рявкнул он. — И не хочу знать, — резко. — Мне хватает того, что ты ведёшь себя как мудак. Искры? Нет. Трещины. Тонкие, рваные, пробежали в воздухе у её локтей, будто пространство само напряглось вместе с ней. Он сжал кулаки. В ладонях мелькнуло знакомое оранжевое свечение — тут же погасло. — Ещё слово... — Что? — перебила она, уже откровенно злясь. — Взорвёшь меня? Тишина. Она наклонилась, подняла смятый фильтр, покрутила его между пальцами. Потом резко отпустила — он упал обратно в пыль. — Расслабься, — бросила она. — Я не твой враг. И уж точно не твоя груша для битья. Прошла мимо, специально задев его плечом. Не сильно. Ровно настолько, чтобы почувствовал. За спиной не рвануло. Хорошо. Кивоко шла дальше, чувствуя, как в руках всё ещё ноет, а трещины под кожей отзываются тупой, раздражающей болью. Без сигареты. Без дыма. Злая. — Ублюдок, — пробормотала она себе под нос. И что бесило сильнее всего — она слишком хорошо понимала, почему он такой. И ей это совсем не нравилось. **** Колокольчик над дверью звякнул. Резко. Как будто тоже был не в настроении. Кивоко вошла в «Йоихо», скинула рюкзак на стул так, что тот глухо ударился о ножки, и молча прошла за стойку. Куртку повесила не глядя. Руки дрожали — не сильно, но достаточно, чтобы это бесило. — ...блять, — пробормотала она себе под нос. Сэнджуро поднял взгляд от кофемашины почти сразу. Он знал это выражение. Знал, когда она просто устала. И знал, когда она злая по-настоящему. А сейчас... сейчас от неё шло плотное, колючее раздражение. Не крик. Не истерика. А то самое состояние, когда человек держится только потому, что привык держаться. — Ты рано, — спокойно сказал он. — И злая. Не вопрос. Констатация. Кивоко ничего не ответила. Просто взяла тряпку и начала протирать стол. Слишком резко. Слишком тщательно. Она тёрла кругами, потом сильнее, потом ещё сильнее, будто стол был виноват лично. Будто под тряпкой было чьё-то лицо, и если нажать чуть сильнее — оно наконец исчезнет. — Этот стол чистый, — заметил Сэнджуро, не оборачиваясь. — Будет чище, — буркнула она. Он хмыкнул. Тихо. Подошёл ближе, опёрся локтем о стойку. — Значит, в Юэй кто-то всё-таки смог тебя выбесить. Она фыркнула. — Не «кто-то». Один конкретный мудак. Тряпка скрипнула по дереву. — С громкой причудой? — уточнил он. Кивоко замерла на секунду. Потом продолжила тереть, но уже медленнее. — Слишком. Сэнджуро поставил перед ней стакан воды. Без слов. Она автоматически сделала глоток, потом ещё один. Злость не ушла, но перестала кипеть так яростно. — Хочешь рассказать, — сказал он, — или сначала поработаешь, будто это спасёт мир? — Второе, — отрезала она. — Потом, может быть, первое. Он кивнул. Принял. Кивоко перешла к следующему столу. Движения всё ещё резкие, но уже не такие яростные. Она что-то бормотала себе под нос — обрывки слов, ругань, короткие фразы, больше похожие на выдохи. — Герои, блять... — Тротуар широкий... — Последняя сигарета... Сэнджуро слушал. Не вмешивался. Через пару минут она резко остановилась, уставилась в столешницу и тихо сказала, уже без злости — с усталостью: — Я сегодня старалась. Реально. Он посмотрел на неё внимательнее. — И это тебя злит? — Да, — честно. — Потому что мне всё равно сказали, что я была «лучшей». Она скривилась. — Нахрен мне это не нужно. Сэнджуро усмехнулся уголком губ. — Плохой знак? — Очень. Она наконец бросила тряпку на стойку и опёрлась на неё ладонями. Плечи напряжены, спина прямая, как будто если расслабится — развалится. — Там... — начала она и замолчала. — Там всё какое-то кривое. Люди дерутся, ломают себя, орут, делают глупости, а потом такие: «Это тренировка». Она сжала челюсть. — А если бы не тренировка? Сэнджуро не ответил сразу. — Ты это понимаешь, — сказал он наконец. — Вот и всё. — А они — нет. — Пока нет. Кивоко выдохнула. Медленно. Тяжело. — И один из них... — она поморщилась. — Один конкретный. Он меня сегодня выбесил так, что я едва... Она замолчала, глядя на свои руки. — Короче. Я рада, что пришла сюда. Сэнджуро мягко кивнул. — Тогда иди переоденься. Кухня сегодня будет занята. — Он посмотрел на неё поверх очков. — И постарайся не представлять, что ты кого-то убиваешь тряпкой. Она хмыкнула. Слабо. Но это был уже не злой звук. — Не обещаю. Кивоко ушла в подсобку, всё ещё напряжённая, всё ещё злая — но уже не одна. А это, для неё, значило больше, чем она когда-либо сказала бы вслух. Смена закончилась поздно. Не потому что было много людей — просто день был такой. Липкий. Тянущийся. Кивоко вымыла руки, переоделась, молча кивнула Сэнджуро на прощание и вышла на улицу. Вечер был тёплый. Слишком тёплый для её головы. Она прошла пару кварталов, сунула руку в карман куртки — пусто. Во второй — тоже. — Блять, — тихо, себе под нос. Сигарет не было. Вообще. Из-за одного взрывного ублюдка она весь день проходила без перекура, и это ощущалось сильнее, чем усталость в мышцах. Как зуд под кожей. Как будто внутри что-то постоянно шевелилось и не находило выхода. Она свернула к маленькому магазину у станции. Тот самый. Где лампа над входом мигает, где продавец никогда не задаёт лишних вопросов и где никто не смотрит на тебя так, будто сейчас будет читать лекцию о здоровье. Колокольчик звякнул. Внутри пахло пылью, сладким алкоголем и чем-то пережаренным. Кивоко сразу пошла к полке с сигаретами. Не разглядывала — взяла привычную пачку. Рука действовала сама. На кассе она выложила деньги аккуратно. Купюры — отдельно. Монеты — рядом. Продавец мельком глянул на неё. — Как обычно? — Угу. Ни «паспорт», ни «сколько тебе лет». И за это она была ему почти благодарна. Она вышла на улицу, но не стала сразу закуривать. Сначала — привычка. Подсчёт. Кивоко прислонилась к стене магазина, достала из рюкзака кошелёк и раскрыла его. Деньги были разложены ровно, по секциям — она так делала всегда. Зарплата от Сэнджуро. Аренда — отложена сразу. Проезд — конверт, трогать нельзя. Еда — примерно прикинуть на неделю. Сигареты — отдельной строкой. Маленькая, но обязательная. Она мысленно прошлась по цифрам, как по чек-листу. Без эмоций. Просто чтобы убедиться: всё сходится. Сходилось. — Нормально, — пробормотала она. Только после этого Кивоко достала сигарету. Одну. Не сразу подожгла — покрутила между пальцами, посмотрела на фильтр, как будто проверяла, реальная ли. Щёлк. Пламя дрогнуло. Она прикрыла его ладонью и затянулась. Первый вдох — резкий. Второй — глубже. Третий — наконец-то. Тело немного отпустило. Не сразу. Но достаточно, чтобы плечи опустились на пару сантиметров. Чтобы внутри перестало так противно скрести. Она выдохнула дым вверх, посмотрела, как он растворяется в тёплом воздухе. — Вот теперь можно жить, — тихо сказала она. Мысли снова вернулись к дню. К Юэй. К людям. К крикам, взрывам, взглядам. К тому, как легко там всё называют тренировкой. Она докуривала медленно. Не потому что смаковала — просто тянула момент. Воздух вокруг всё ещё был... неровный. Не видно со стороны, но она чувствовала. Как мелкое стекло под кожей. Микротрещины — не наружу, а внутрь. — Ты бы видел этот цирк, — сказала она, не глядя никуда конкретно. — Тебе бы понравилось. Или нет. Скорее нет. Дым вышел криво, будто воздух сам ему мешал. — Герои, злодеи, бомба из картона... — она хмыкнула. — И все делают вид, что это безопасно. Что это игра. Она прислонилась лопатками к холодной стене. Холод неприятно отозвался в руках — трещины тут же заныли, будто напомнили: мы здесь. — Я сегодня была злодеем, — добавила она. — По-настоящему. Не "поиграла", а вот прям... думала как он. И знаешь что? Пауза. Затяжка. — Никому это не понравилось. Она стряхнула пепел резче, чем нужно. — Особенно им. Героям. Потому что если думать до конца, то их "победа" — это херня. Красивая, но херня. Если бы бомба была настоящей — всё бы взлетело. Но всем окей. Потому что "тренировка". Кивоко усмехнулась, но без улыбки. — А потом этот зелёный... — она нахмурилась. — Тот самый. Который ломает себя каждый раз, когда использует причуду. Воздух рядом с пальцами тихо потрескался, будто кто-то провёл ногтем по стеклу. — Он сказал, что причуду ему... передали. Она помолчала. Моргнула чаще, чем обычно. — Вот просто так. Передали. Как куртку. Как гитару. Как будто это вообще возможно. Сигарета догорела почти до фильтра, но она всё ещё держала её. — Я сначала подумала, что его контузило. Серьёзно. После боя с взрывным — всё может быть. Но... — она скривилась. — Он говорил слишком уверенно для бреда. Кивоко выдохнула дым медленно, сквозь зубы. — А этот взрывной... — голос стал ниже. — Он считал его безпричудным. Реально. Говорил это вслух. Не как оскорбление — как факт. Она покачала головой. — Значит, они знакомы давно. До Юэй. И если зелёный скрывал причуду... — плечи дёрнулись. — Я его понимаю. Я тоже скрывала, если каждый раз за это приходилось платить телом. Трещины снова отозвались болью, будто согласились. — Но знаешь, что меня больше всего выбесило? — она усмехнулась резко. — Не это. Она посмотрела на раздавленную ранее пачку в воспоминании, будто та всё ещё была перед глазами. — Этот ублюдок толкнул меня. Раздавил сигареты. Просто потому что у него "хреновый день". Воздух рядом с ней тихо щёлкнул. Микроразлом — и тут же исчез. — Я терплю многое, Сэйдзи. Правда. Но когда кто-то решает, что может вымещать своё дерьмо на других — мне хочется ломать. Не красиво. Не героически. Просто ломать. Она докурила. Прижала фильтр к стене, погасила огонёк. — И самое херовое, — добавила она уже тише, — что он первый за долгое время, кто смог меня так вывести. Кивоко опустила голову, лбом почти касаясь стены. — Это бесит. Молчание. Тёплое. Привычное. — Скажи хоть ты, — тихо. — Такое вообще возможно? Передать причуду? Она фыркнула сама себе. — Ладно. Можешь не отвечать. Всё равно ты скажешь что-нибудь вроде "раз мир ебанутый — значит возможно". Пальцы сжались, и трещины отозвались короткой болью. — Завтра снова туда, — сказала она. — В этот их светлый ад. Она оттолкнулась от стены, выпрямилась. — Пойдём домой. Мне надо поспать. Пока я ещё кого-нибудь не расколола. По-настоящему.